Save you(rself)

Если попросить Акааши рассказать о себе, то он впадет в ступор, а потом и в уныние, придя в итоге к тому, что он просто плохой человек, совершенно не знающий себя. Казалось бы, он достаточно взрослый, пора уже строить будущее, думать о своём собственном благополучии, но нет, что-то явно не так, что-то тормозит его, не дает прийти к определённости и держать жизнь под контролем. И это что-то — он сам. Кто бы что не говорил, а творцы своей жизни — мы сами. Какие бы неудачи и страдания не выпали на наш счёт, только от нас, от наших собственных сил зависит то, как мы поступим дальше, и поступим ли как-то вообще. И если на твою долю выпала особо тяжелая судьба, то сильным быть просто необходимо. Чем тяжелее проблемы, тем крепче и сильнее должны быть мы. Терпеливее как минимум, если понятие терпения действительно может идти на одном уровне с силой. Нельзя пасть под препятствиями или споткнуться — рискуешь застрять в этом моменте навеки. Иногда Акааши кажется, что он действительно где-то застрял. Примерз намертво, увяз по уши и глаза, лишь бы они ничего не слышали и не видели. Но он даже не понимает, где и в какой момент, при каких обстоятельствах появились эти пугающие внутренние чувства, которым не дать названия. Чувства, заруинившие правила и нормы многих аспектов жизни, в каких условиях они родились и что им, вообще, от него нужно. ​Кем Акааши в самом деле является? Чего хочет? К чему стремится? Стремится ли? И, конечно же, он относится к тем людям, которые скорее утопятся в боли, холодным камнем пойдут ко дну, поборов самый сильный человеческий инстинкт — инстинкт жить, чем самолично попросят помощи. Именно поэтому явиться на прием к психиатру, к которому и записывался-то не сам Кейджи, далось ему с великим трудом. Он нервничал, ладони покрывались холодным потом, парень совсем не понимал, что говорить незнакомому человеку, сидящему напротив него. Как можно открыться незнакомому человеку? Зачем, вообще, обращаться за помощью? Нужна ли она? Так ли всё плохо? Можно же потерпеть? Может, в грудной клетке не душевная боль, тяжёлым армейским сапогом лежащая на голой коже, и не обиды тяжёлым и острым комом стоят в глотке? Не пустота окутывает нутро, сжигая все живые эмоции дотла? Пора бы научиться всё это послушно сглатывать и не пытаться выплюнуть. Но получается лишь давиться, как детсадовской кашей с комочками в детстве, потерявшем правильное определение детства.  ​Слова не шли, будто застревали где-то в глотке, рот был готов ответить лишь отказом на право говорить, а голова туманная. Ровно минуту. А потом...        ​ «Этот мир неправильно устроен. В нём слишком много боли. Говорят, мы можем быть лучше. Можем поступать лучше, меняться к лучшему. Но все равно, мы продолжаем жить в мире, который с легкостью может нас сломать.       ​ И вот однажды ты понимаешь, что остался один на один с этой жизнью, с этой ошеломляющей непредсказуемостью, где контроль — только иллюзия; ты чувствуешь себя невероятно маленьким, ранимым и беззащитным, словно маленькое дитя, внезапно попавшее во взрослое тело, и потому не знающее, как правильно действовать».  — Не понимаю, зачем мне эта группа поддержки, я не хочу контактировать лишний раз с незнакомыми людьми... Людьми, больными чем-то... О господи, там же и наркоманы будут, верно? Гепатитники чёртовы...  Акааши вздохнул, отвлекаясь от блокнота и направляя уставший взгляд на Сакусу. Глаза болели неимоверно из-за очередной бессонной ночи, так и хотелось закрыть их и пролежать весь день, не открывая, прекрасно зная, что уснуть не получится, не выйдет спрятаться от очередного лишённого смысла дня, чтобы быстрее доползти до следующего. Было бы здорово вернуться в младенчество хотя бы для того, чтобы спать, не обременяясь больным сознанием, живущими ярче самого Акааши проблемами и самим фактом существования непосредственно здесь, в психоневрологическом диспансере, и не забивая голову предварительным выводом, что, кажется, это место не в силах помочь, ведь Акааши не в ресурсе с ним взаимодействовать. Только не ради себя. Требуются иные стимулы, когда нет нужды в самом себе. — Не переживай, если не будешь никого трогать, то все будет в порядке, — предпринял он безуспешную попытку поддержать приятеля, который уже его и не слушал.  Сакуса Киёми — парень двадцати лет, диагноз — обсессивно-компульсивное расстройство и мизофобия. Проблемы, частично идущие с ним по пятам, благодаря сломленной ментально мамаши, и прогрессировавшие на фоне его собственной катастрофы, о которой он ещё никогда и никому не говорил вслух. Наверное, боялся, что эта истина, вырвавшись наружу через его рот, навредит ему и окружающим, смертоносно всех погубит, как самое мощное оружие массового поражения, как губят друг друга люди, осознанно или не очень причиняя всему живому боль.  Абсолютно естественно, что попутчиком его жизни тоже являлась боль. Многие люди, не разбирающиеся во всех подробностях этих заболеваний назвали бы его просто неадекватным перфекционистом и чистюлей, но это было слишком слабо сказано. В какой-то момент Сакусу поглотило настолько, что он абсолютно изолировался от общества и два года был хикикомори. В итоге начал бояться впускать в дом даже родных и принимать заказанную по телефону еду. Тогда-то его родственники и забили тревогу. Отсюда Акааши пришёл к выводу, что нездоровые люди не могут быть удобными и полезными, и эта одна из основных причин вести их к выздоровлению, как бы сильно они не сопротивлялись. Появился он здесь неделю назад, лежал в одиночной палате, невероятно трудно привыкал, выходил только на ужины со своими приборами или в туалет и не посещал ни одну «встречу», как называли здесь групповые беседы с другими больными, психиатрами и наркологами. ​С приездом Акааши их с Сакусой поселили в одной палате. Не без причины, конечно, ведь без четкой и веской причины Киёми не покинул бы свой «безопасный уголок». Но, говоря коротко — это из-за ремонта, что, как казалось Акааши, нелогично: на все здание только одну палату решили отремонтировать? Истинная причина, разумеется, кроется в том, что парню нужно идти вперёд в своей борьбе, а не стоять на месте. Да и сосед появился очень удобный, достаточно спокойный и не капающий на нервы, проходящий диалектическую поведенческую терапию в сочетании с медикаментозной— Кейджи со своей депрессией и пограничным расстройством личности. С последним он бы поспорил, ведь по своему непрофессиональному мнению немного разбирался в психологии, у него не могло быть никакой «погранички», к тому же, её часто путают с чем-то другим. Диагностировали ему это недавно и пока неизвестно, сколько по времени точно тут лежать, но, как объяснили парню, около месяца— минимум. Вообще о себе он не мог сказать ничего особенного. У кого ни спроси, каким Акааши является, все выдавали что-то разное, неизменным оставалось лишь «я ведь хорошо знаю тебя» в конце их монолога об Акааши с ним же, молчаливо ожидающим итога, ощущая себя так, будто он перекладывает ответственность на чужие плечи. Зачем он, кстати, спрашивал о себе посторонних? Да так, просто однажды понял, что все видят его по-разному. Да и он ведет себя по-разному с разными людьми, наверное, в этом и дело.   — Что ты там пишешь уже второй час? — спросил Сакуса, садясь на кровать, и, нервно дергая ногой, как он делал всегда, когда переживал какие-то тяжёлые мысли. — Просто некоторые заметки.      ​  «Может, я и не знаю, как справиться с депрессией, зато она, видимо, прекрасно знает, как справиться со мной. Если есть что-то сильнее и лучше меня, то я не должен этому противиться, гораздо проще плыть по течению. Но и потушить эти искры противостояния я не в силах. Я бы хотел научиться смирению, не тому, что накрывает во время депрессии, а постоянной совершенной форме смирения самой души». — Так ты писатель? — Я проверяю писателей. — Редактор? Мог бы, значит, и сам писать, сейчас же строчишь что-то. Дашь почитать?  — Таланта нет, — игнорируя половину повествования приятеля, бросил Акааши. — Тц. Тебе так сказали или сам так думаешь? — Не знаю. — Не знаешь..? М-да, — выдохнул его сосед, устремляя взгляд в потолок, словно хотел закатить глаза, но вовремя передумал. – Сегодня, кстати, медсестра спрашивала меня, когда ты, Акааши, ел в последний раз. Я сказал, что вчера, но она точно не поверила. Даже анорексики чаще посещают столовку, ты тоже хотя бы ходи раз в день туда посидеть. Тебе так скоро и анорексичное звание выдадут. Или уже? ​Последние слова соседа Акааши уже не слушал, продолжая что-то писать. На самом деле он просто никому не показывал свои «труды». Это слишком личное. Его ежедневник больше похож на какой-то сборник рассказов, прерываемых личными переживаниями и размышлениями. В последнее время, кстати, Акааши очень мало думал, словно находясь в ментальной спячке.  Да и это хорошо, как ему кажется. Изредка он читал книгу, смотрел фильмы и даже не анализировал все это, словно у него не осталось сил критически мыслить. Впрочем, это правда, что из-за депрессии портится память и мозговая деятельность. Также Акааши больше не примерял чужие чувства на себя, поняв, насколько это муторно. Наверное, всё потому что в какой-то момент эта жизнь словно превратилась в рутину, а потом и вовсе в кошмар. Предпочитаете ли вы прокручивать в голове свои кошмарные сновидения или просто забыть поскорее? А вот Акааши игнорирует. Забыть, может, и не получится, но что плохого в игнорировании, если так легче жить? А облегчить свое существование он пытается всеми способами. Иначе, кажется, действительно не выдержит и разойдётся по швам, как бракованный товар не самого лучшего производителя. Как это было недавно. Он часто думал о смерти как об избавлении от боли. Это не крик души, не желание привлечь внимание или получить иную жизнь. Это самое настоящее желание... Отдохнуть. Навсегда. Эта усталость от всего материального и духовного уже не давала вдохнуть полной грудью. Как бы жестоко не звучало, единственное, что у нас может быть «навсегда» — это смерть, оканчивающая течение человеческого существования не для того чтобы подвести итог, а чтобы победить.    ​« Здесь я узнал, что кто-то в самом деле пытается победить смерть. Это противоестественно. Если человека поджидает смерть, то невозможно ей противиться. Глупость. В этой яростной игре не бывает победивших. Но человеку свойственно до последнего не принимать базовые истины, перекладывая волю на Бога, чтобы оставшиеся однажды переложили на него вину».  Как бы Акааши не желал смерти, иногда у него просто не было сил на это. А потом они, наконец, появлялись, и, когда парень уже собирался совершить последнюю ошибку в своей жизни, то вдруг задумывался о близких, чью жизнь, без шуток и преувеличений, разрушит. И это чувство вины заставляло развернуться, встать на ноги, убрать руки с перил, сделать противоречащий задуманному шаг назад, положить лезвие, лишь привычно поцарапав кожу, в попытке отвлечься или почувствовать хоть что-то. Что-то, что он, безусловно, заслужил, то есть боль. Иногда физическая боль гораздо лучше душевной. Как ни крути, он просто несёт бремя своего аморфного существования, приносящего ему лишь адские муки. Зато паре-тройке человек, для которых он представляет какую-то там ничтожную ценность, не больно. — Ладно, пойдем, — наконец решился Киёми. По его тону Акааши понял, что он, действительно, не передумает идти на эту беседу. — Иди, я пропущу...  — Акааши, — сердитым тоном, предвещающим вековую лекцию произнёс Сакуса, — мы первый раз итак пропустили. Второй нельзя. Идем. Акааши не спорил с ним не потому что был согласен, а потому что у него не было на это сил и желания. Поэтому он лишь невнятно пробубнил недовольное «ладно» и, все еще лежа на кровати, ждал, когда Сакуса соберется: рассмотрит себя со всех сторон; напшикает антисептиком себя, Акааши, свою тумбу, уже стирающуюся от того, сколько раз её «мыли»; нацепит чёрные перчатки на руки и медицинскую маску такого же цвета на нижнюю половину лица; положит в карман другой антисептик, предварительно побрызгав на него антисептик, который останется в комнате, и, наконец, подойдет к выходу.   Сейчас три часа дня, а Акааши встал впервые за этот день, поэтому неплохо бы зайти в уборную и умыться быстренько. Киеми, разумеется, цыкнул на приятеля за это и ушел, что-то ворчливо бормоча на тему: «Он и мыться забывает элементарно, как я еще с ним заразу не подхватил».  В отражении чистого зеркала на Акааши смотрело словно не его лицо, а какая-то маска, на которой забыли нарисовать эмоции или просто не получилось их хорошо изобразить. А может, автор находился в глубокой депрессии и создал множество таких бездушных масок. Масок, которые, безусловно, не были приняты обществом, зато были прокляты какими-то оптимистичными глупцами и выброшены где-то около помоек. И какой-то идиот, то есть Акааши, прихватил одну такую, примерил на себя и теперь не может снять. Она не отлипает от лица, но иногда одаривает окружение фальшивыми гримасами радости. И поэтому сейчас он улыбается отражению и его чуть ли не тошнит от отвращения. К тому же он не ел с позавчерашнего утра, потому еще и живот болел. Но все это не меняет того, что улыбка действительно ему не к лицу. По крайней мере, так казалось самому Кейджи.  Он выпил воды из-под крана, умыл лицо, совершенно забивая на грязные волосы. На выходе из туалета вдруг столкнулся с кем-то. С кем-то очень громким и резким. — Простите, я вас не заметил, вы в порядке? Ах, так мы одногодки похоже, можно и на «ты», я думаю, если ты не против? Хотя, больше похоже на то, что ты младше меня. Тебе сколько лет? Как тебя зовут? Акааши совершенно не поспевал за вопросами этого немного лохматого «чуда», возникшего перед ним с взъерошенными пепельными волосами и тёмными тенями, залегшими под глазами, совсем как у самого Акааши, но с большей выраженностью отечности. А сами глаза, как ни странно для такого общего вида типичного больного раком человека, блестели как пара звёзд, отражающихся в глазах ребёнка. Хотя ему уже лет двадцать, пожалуй. Что насчет самого Акааши- до начавшейся депрессии малознакомые люди и вправду считали, что он выглядит гораздо младше своих лет. Парень списывал это на инфантилизм, просвечивающий через глаза своей наивностью, что, вероятно, являлось характерной чертой его пограничного расстройства и с возрастом никуда не денется.  — Акааши Кейджи, — сухо бросил Кейджи и пошел в сторону зала, сделав самый самодостаточный вид, на который был способен.  — У тебя очень красивое и созвучное имя, что оно значит, не знаешь? Надо узнать, мне интересно... — парень неожиданно замолк, словно передумав говорить дальше, и просто ускорил шаг, обгоняя Акааши.  Он шел слегка подпрыгивающей походкой, уверенно развернув широкие плечи. Акааши испытал какое-то странное чувство, смотря на удаляющегося паренька. Словно смешение стыда, зависти и угнетения. Стыд — потому что даже он силен, а Акааши ведет себя как неблагодарная сволочь, которая, видите ли, устала жить. Зависть — ее совсем мало, наверное, завидует его харизме и силе духа даже в такое трудное для него время. Угнетение... Потому что Кейджи не может так же? Или ему жаль этого незнакомца? Хотя с чего его жалеть, они даже не знакомы. К чему эти мысли, вообще? Отбросив их на десятый план, Акааши замедлился, зная, что опоздает и на него будут глазеть, Сакуса вообще прожжет насквозь саркастичным взглядом, но это вовсе неплохо. Внимание — это даже здорово. Оно требуется всем. Тем, кто был им обделён с детства или в особо тяжёлые периоды жизни, особенно.  Этот диспенсер делился на два кампуса: в одном больные физически, в другом — ментально. Причем второй меньше первого по площади и всего в три этажа. Также это место славилось своими нетрадиционными методами лечения различных психических расстройств и заболеваний и наркотической и алкогольной зависимостей. И раз или два в неделю пациенты устраивали общие сборы, делясь на несколько групп. Например, час назад тут была другая группа. Акааши не знает сколько их именно, но в одной около пятнадцати человек, и что-то ему подсказывает, что людей разбивали на такие группы не просто так. Все сидели на стульях, расставленных кругом, и говорили о том, что их беспокоило или на любые другие темы. К примеру, группы людей с расстройствами пищевого поведения почему-то очень любили говорить о еде, советовать заученные рецепты, либо убеждать других и себя, что находятся в практически прочной ремиссии. Наркоманы и больные алкоголизмом тоже любили самовнушаться здоровьем. Что им ещё остаётся?  Подошедшему Акааши пришлось сесть между Сакусой и каким-то тощим мальчиком, одетым в несколько слоев одежды, видимо так, чтобы эту худобу скрыть, но это у него, очевидно, не вышло- настолько он был худой. Кейджи невольно засмотрелся на его темно-русые волосы со стрижкой похожей на короткий маллет, остро выпирающие скулы, анемическая бледность сухой кожи, остро нуждающаяся в питательных веществах. Попытался угадать возраст- что-то между пятнадцатью и двадцатью с небольшим.  Мальчик заметил изучающий взгляд на себе и повернул голову. Тут Акааши увидел его лицо: впалые щеки, глубокие синяки под неимоверно голодными большими глазами, искусанные в кровь губы и понял, что видит в полуметре перед собой анорексию в средне-тяжёлом её проявлении. Впрочем, из-за одежды было не очень понятно. Это только предположение, ведь Акааши ни разу не видел парней с данным расстройством. Он думал, что такие люди будут отталкивать его своим внешним видом, но этот мальчишка, наоборот, приковывал взгляд и казался Кейджи даже каким-то эстетичным. Ещё и эти забавные веснушки, особо ярко выделяющиеся на бледной коже, выглядели как какое-то произведение искусства. Акааши решил, что, должно быть, у него самого очень нездоровые вкусы или видение красоты. «А может он похудел на посту?» — вдруг решил парень, вспоминая историю об одном парне с маникальным психозом, который впал в религиозный бред и изголодался до истощения. Ещё анорексия может быть связана с шизофренией. ​Акааши любил наблюдать за людьми. За больными людьми тем более. Любопытно ведь. А позитивные «лучики добра», как парень, с которым он столкнулся в туалете, и, который сейчас сидит напротив него с легкой полуулыбкой, вызывают у Акааши ещё больший интерес, наряду с подозрительностью. Проходящая учебную практику молодая студентка-психиатр, имя которой Акааши благополучно прослушал, огласила какие-то основные правила и попросила новеньких представиться. Что интересно, в этой группе был алкоголик, который попал сюда из-за попытки суицида — напился водки с пачками аспирина, а утверждал, что просто пытался снять головную боль. А ещё больной ВИЧ-инфекцией с ампутированной рукой, плотно сидящий на тяжёлых наркотиках в прошлом. Люди, давшие шанс на новую жизнь, не избавившись от старой.  Новым незнакомым знакомым Акааши оказался некий Котаро Бокуто с острым лимфобластным лейкозом, находящимся сейчас в ремиссии. Кейджи стало интересно почему парень тогда все равно сидит здесь, если в стойкой ремиссии, но он не решился спросить. Когда очередь дошла до Акааши, он неловко поднялся и произнёс:  — Меня зовут Акааши Кейджи. У меня пограничное расстройство личности и ... — на моменте, где надо рассказать о депрессии и о том, как он себя чувствует, парень запнулся, не найдя точного названия этим эмоциям, и решил просто сесть, переживая очевидный дискомфорт.  Понятие уюта терялось в подобном круге сочувствующих, равнодушных или насмешливых глаз. Он чувствовал себя недостаточно больным, словно не понимал, что здесь делает. Занимает чьё-то место или ему это предназначено судьбой? Когда Кейджи, вообще, опирался на судьбу? Или хотя бы верил в неё?  За ним незамедлительно встал тот худой мальчик. Уверенно и легко, слегка нервно, будто просто притворялся достаточно сильным и не нуждающимся в помощи такого рода. Жаль, его тело не было согласно, ведь по тому как он чуть покачнулся было понятно, что в глазах у него потемнело. Интересно, что наиболее уязвимо в человеке— тело или разум? И почему больные РПП до талого притворяются здоровыми? — Я Ямагучи Тадаши. У меня диагностирована нервная анорексия. Настроение и самочувствие — зашибись. Я будто лишний в этой вашей тусовке, тоже чувствуете? — энергично и самоуверенно произнёс он, слегка звенящим голосом.  — Согласен ли ты со своим нахождением здесь? — вдруг спросили его.  Парень, уже собравшийся сесть, выпрямился с громким вздохом. — Конечно, — немного раздражённо улыбнулся он, почти сохраняя субординацию, и все-таки сел. — Что ж, — произнесла подрабатывающая здесь студентка, которую вряд ли воспринимали всерьёз, когда «знакомство» подошло к концу, — надеюсь, со временем мы раскроемся ещё больше и будем доверять друг другу.  Доверять друг другу... Акааши не умел доверять даже самым близким ему людям, банально показать кому-то из них слезы или сказать, что устал. О каком таком доверии может идти речь? Видимо, о чем-то подобном думал и его сосед справа, оказавшийся анорексиком, потому что он вдруг насмешливо фыркнул себе под нос: — Круто, я снова в секте.  Кейджи подумал, что тот обращался к нему, так как все остальные уже встали со стульев, собираясь уходить, и отчего-то решил спросить: — Не в первый раз в подобном месте? ​Акааши мгновенно стало неловко, ведь парень даже не смотрел на него и, кажется, разговаривал лишь с собой, но он вдруг обратил на спрашивающего внимательный взгляд своих практически черных глаз и с менее язвительной улыбкой ответил:  — Не в первый, но здесь, кажется, чуть более интересно…