Save you(rself)

— Он совершенно никого не слушает! Вся помощь, что я пытаюсь ему дать бесполезна, ведь даже не принимается... — закончив повествование, мама выдохнула с такой горечью, словно сейчас действительно заплачет. Но Ямагучи знал, что этого не случится. Что бы тут с ним не происходило, она будет истерично твердить о том, как устала сама, но никогда не покажет слез другим людям. В какой-то степени он даже восхищался её сильной стороной, но только не этой показушностью. — Ямагучи, что ты можешь сказать в свою очередь? — доктор вдруг обратил внимание на Ямагучи, что казался абсолютно отстранённым и незаинтересованным. Но на самом деле он ощущал себя так, будто его одолевала лёгкая дереализация. Может, это было причиной того, что он переживал стресс, едва ли сумев повлиять на ситуацию. Поэтому Тадаши пожал плечами с наводящим вопросом: — И что вы хотите услышать? — Уверен, что есть что-то, что ты хотел бы сказать. Даже просто мысль вслух. Если хочешь, мама выйдет?  Женщина кивнула и немедленно поднялась со стула. А около двери вдруг обернулась и сказала:  — Тадаши, будь молодцом хотя бы в этот раз. Подумай, может, тебе и правда пора прекратить огорчать меня? — Ничего не могу обещать, — не смотря на нее и нервно качая ногой, ответил Тадаши и подкрепил свои слова ленивой ухмылкой. В ответ ему ожидаемо хлопнули дверью. Очевидно, что он ощущал вину перед родительницей за своё состояние, причём жил с этим удушающим чувством пермаменто. Поэтому логично, что ему хотелось спрятаться от этой вины за насмешками и грубостью, нежели показывать её кому-то. — Не нужно, — серьëзным тоном произнес доктор.  — Что, простите? — Быть молодцом. На этот раз, — цитировал мужчина, подняв к потолку указательный палец.  — Я никогда не следую этому, не беспокойтесь, — фыркнул Ямагучи и скрестил руки на груди, потеряв последнюю надежду чувствовать себя комфортно во вражеской среде, то есть наедине с психиатром, и уже представляя сценарий наперёд. — Считаешь, что ты разочарование семьи, никем не являешься и никем не станешь, не заслуживаешь ничего хорошего и потому агрессируешь на всех, не заполучив должного внимания и понимания, чтобы как-то себя защитить? Что ж, пожалуй, это всё, что ты мог предпринять в такой ситуации. Ты ведь так и решил?  В кабинете на какое-то время повисла гнетущая тишина, только попугай в клетке, стоящей на столе, тихо чирикал себе под клюв.  — Мне не нужна помощь.  — А если будет нужна? — Тогда и поговорим. — Хорошо. В таком случае, можешь идти. — Что..? — опешил Ямагучи, не ожидая такого лёгкого и быстрого исхода. Он уже морально подготовился на муторную и утомительную беседу. — Я сказал, что отказываю тебе в госпитализации по твоему же решению, — невозмутимо повторил доктор. — Ты ведь этого хочешь, не так ли? Чтобы тебя оставили в покое? Странно. Такой простой вопрос способен морально раздавить Ямагучи. Ему хотелось ответить положительно, но он вдруг понял, что перестал понимать чего именно хочет уже слишком давно. Внимательно наблюдавший за реакцией пациента, врач самодовольно хмыкнул, словно уже получил желаемый ответ, и продолжил как ни в чем не бывало: — Как ты себя чувствуешь сейчас в эмоциональном плане? Опиши каким-нибудь сравнением.  Ямагучи совсем не нравились эти качели в разговоре, бьющие по самому слабому месту. Он уставился на спокойного мужчину мрачным взглядом исподлобья, продолжая нетерпеливо качать ногой в воздухе. — Будто по миру прошелся смерч и все живы-целы, а я один деформирован, и мое нахождение здесь не имеет никакого смысла, зато приносит проблем. Понимаете к чему я?  — Хм... Шторм коснулся тебя больше всех, но другие не понимают этого? — Пф, да нет же! — Пациент закатил глаза и раздражённо цыкнул. — Главная мысль в том, что нет смысла меня спасать. Как если бы умирающий солдат нес на себе ещё более умирающего солдата — это бессмысленная трата сил и времени.  — Обязательно должен быть какой-то смысл? Что ж, тогда смысл в том, чтобы ты не умер так болезненно, как вскоре можешь. Да и мы с твоей мамой вроде не рискуем собой. А ты на самом деле хочешь помощи, иначе бы не остался. А может, первопричина в том, что умирающие больше ценятся? Но какой в этом толк для них, если в конце концов, они не могут умирать вечно и абсолютно всё живое однажды постепенно израсходуется и придет к своему логическому завершению? Человек— забавный биологический объект, который любит мёртвых больше, чем живых, ценит, когда теряет и никак не может свыкнуться с потерями, сколько бы у него их не было. Всю жизнь мы болеем и лечимся, чтобы в итоге просто умереть. Но лечимся ведь не для смерти, а для более полноценной жизни, хоть как-то приближенной к нашей мечте. От этих слов Ямагучи растерялся и замолчал, пытаясь все переосмыслить. Им сейчас манипулируют? За нос водят? Точно, так и есть. Ямагучи пытался поверить в свои догадки всей душой и хмуро наблюдал за развязавшимся шкурком на кедах. — Ямагучи, твоя критика снижена, но ты не настолько глуп, чтоб погрязнуть в этом болоте, и в то же время не настолько силен и, наверное, смел, чтобы увидеть все сам и выбраться. Ты и сам всё это знаешь. Эти люди ничего не понимают, их не стоит слушать. В конце концов, никто так и не смог помочь, а ведь столько времени уже сожрало ментальное и физическое состояние Тадаши.  — Представь себя отдельным от себя же человеком. Как два тебя: один внешний, другой внутренний. Стал бы ты ненавидеть и уничтожать внутреннего? — Да, —без колебаний ответил пациент, утрачивая интерес к беседе. — Потратив на него все силы и время? Просто слепо убивать, не желая даже выслушать? Ты не замечал как антагонисты в итоге оказываются достаточно добрыми и травмированными персонажами? Ямагучи чуть задумался, его взгляд замер где-то на книжной полке. До чего же жуткий и забавный в этот раз попался психиатр. А главное бьет в самое яблочко, а не говорит общепринятые фразы. — Ты должен понять и отстать от него, чтобы суметь пойти дальше, чтобы зажить иначе.  Зажить иначе? Ага, конечно. Сейчас начнет он меняться, и Вселенная, а то и сам всемогущий несуществующий Бог закидают его счастьем в ответ. Думай позитивно, ведь светлые мысли материализуются? Как бы не так. Да и нужно ли ему это «зажить иначе», когда и жить-то, в принципе, уже стало чем-то невероятно посредственным и тяжелым? Все уже кончено, Ямагучи слишком низко пал, в своих же глазах в первую очередь. — Отстань от себя. Просто оставь уже себя в покое. Не ради кого-то, а ради себя самого же. Дай себе столько шансов сколько потребуется.  Сколько уже было таких последних шансов? Последний приступ булимии, последняя диета, последний срыв, последний день неправильного питания, последняя трата кучи денег на еду, которую ты, конечно же, в самый последний раз выблюешь, последний приём слабительных и вот, через несколько лет, смытых в унитаз, ты обнаруживаешь себя сидящим в кабинете уже третьего психиатра с посаженными органами и психикой. Ямагучи хочется то ли бессильно заныть прямо на этом раздражающе жестком стуле, то ли разнести весь этот кабинет до степени своей разрушенности, то ли сбежать куда подальше. Просто спрятаться. От всего и всех. Но он не в силах даже просто сказать, что невероятно устал, ведь… «Нет. Нет-нет-нет, это совсем не так. Это неправда. Я не устал и не хочу есть. Я достаточно сильный, чтобы разобраться со всем в одиночку. Эти люди ничего не знают обо мне». Дай себе слабину и сгоришь в аду, где только жалость к себе и бесконечное целенаправленное нытьё. Из такого очень тяжело выбираться, поэтому лучше врать себе и бороться до самого конца.  — Окончательное решение лежит лишь за тобой. За ним остаётся лишь абсолютная неуверенность в правильности своего решения. И дикий страх перед предстоящим нахождением здесь.         Таким неутешительным образом, завтра Ямагучи заселяется в этот диспансер на месяц, как минимум, но внутреннее чутье подсказывает, что на два он задержится точно. А пока может лежать дома, бессмысленно убивая время. Вообще, он довольно разносторонний человек. За свою короткую жизнь успел уже испробовать, наверное, все: и натусоваться, забив на свою интровертную сущность, и углубиться в творчество и чахнуть в апатии, но саморазрушения было больше. Все, что осталось из увлечений у него сейчас — это рисование. Рисовать оказалось гораздо интереснее, чем жить в принципе. Первоначальный пыл к этому, конечно, угас, но иногда накатывал импульсивными порывами. Большую часть времени он проводил за этим занятием или чтением, но в последнее время настроения нет и для этого. А сейчас он ещё и чувствует себя невероятно уставшим. Что он делал такого, что так вымотался? Очевидно, проводил время с мамой. Нет ничего более утомительного и раздражающего. Она словно энергетический вампир, высасывающий все, что светлее чёрного хоть на пол тона. Так воспринимал её Ямагучи чаще всего.  — Будешь ужинать? — вспомнишь солнышко, вот и лучик.  Тадаши помотал головой из стороны в сторону, все так же лежа на кровати и смотря в потолок. В «ответ» мама громко хлопнула дверью. Курить хочется. И кофе. Даже несмотря на ноющую боль в желудке и тошноту. Парень лениво сполз с кровати и потянулся к брюкам, брошенным на полу. Достал из кармана сигареты и вспомнил, что зажигалку оставил в джинсовке, висящей на вешалке в прихожей. Ямагучи было лень спускаться за ней, поэтому он лишь тяжело вздохнул, поражаясь своей забывчивости, и, снова возвращаясь на кровать, вытянул из-под подушки заканчивающуюся одноразовую сигарету. Приторно, но самое то, когда хочется сладкого. Никотиновый голод эта ядовитая ерунда едва ли утоляет, моральный— вполне, а о физическом и речи быть не может. Невозможно обмануть мозг и убить аппетит навечно ни одним из возможных средств, это Тадаши понял уже давно, после того как ловил интоксикации из-за передозировок препаратами, что по словам каких-то умников снижали аппетит, а по факту лишь наносили урон внутренним органам. Если хочется чего-то определённого, значит организм требует какой-то пользы для себя. Сейчас больше всего хотелось мороженного, либо это из-за нехватки кальция, либо из-за обезвоживания. У Тадаши, должно быть, и то и другое. Сейчас только семь вечера, так что Тадаши ещё успеет сходить на прогулку перед сном. Нужно добить число шагов за сегодня.  Парень уже начал засыпать, но вдруг его разбудило резкое оглушающее «мяу» прямо у его уха. Повернув голову, он наткнулся взглядом на крохотный серый мохнатый комок с большими жёлтыми глазами. Этого котенка Ямагучи привёл неделю назад и пару дней успешно скрывал от своей матери, уверенный в том, что она не позволит его оставить, но однажды вернулся с прогулки и обнаружил, как мама с улыбкой поит это хрупкое чудо молоком. Да, наверное, она не такая уж плохая. Скорее, это он — не очень хороший сын, мягко говоря. Ощущая очередной укол совести за сегодняшний день, Тадаши переместил питомца себе на живот и зарылся холодной ладонью в его теплую шерсть. Желудок Тадаши недовольно заурчал и зверек, настороженно мяукнув от страха, впился в кожу когтями. Его тут же остановило громкое «Ай». Хотел бы Тадаши быть котом: всегда теплые, уютные, всем нравятся, никаких бытовых проблем не знают. — Нет, ты все-таки поешь. Быстро спускайся! — Ямагучи аж вздрогнул от того, как резко открылась дверь. Мама, стоящая в дверном проеме, всем видом выражала, что не уйдет, пока сын не покинет комнату. Ямагучи разозлило столь бессовестное вторжение в его личное пространство. Ничего не отвечая на её приказ, он встал и «покорно» последовал на кухню.  — Я хотел погулять.  — Если съешь хотя бы треть, то пойдешь. Ямагучи профукал момент, когда "хотя бы половина" вдруг переросла в "хотя бы треть". Интересно, что дальше в этой градации из "хотя бы"? Кусок? Было бы неплохо. Его хотя бы можно самостоятельно регулировать.  Тадаши было смешно от её наивности и требовательности. Это странно, когда от тебя требуют чего-то те, кто в твоих глазах уже давно не представляют никакого авторитета. Тем более если это хреновый родитель. На столе его ожидала тарелка с яичницей, жаренным мясом и тушеными овощами. Если вам кажется, что это странно — есть яичницу на ужин, то вы, наверное, не ошибаетесь. Недавно избавившись от привычки фотографировать еду, перед тем как съесть, Тадаши просто попытался представить калорийность. Тяжело это сделать без весов, но мама будет психовать, если перед ней задействовать какие-либо свои ритуалы.  — Тадаши, можешь делить хоть на тысячу кусков эту яичницу, мы не уйдем, пока ты не съешь треть содержимого твоей тарелки.  — Ага, — прослушав замечание, бросил Ямагучи, ужасаясь количеству жареной пищи, на которую и смотреть из-за её тяжести было некомфортно, и нервно ковыряя заусенцы на пальцах.  — Я решила тоже вернуться в город, — а вот это что-то новенькое. — Зачем? Твой отпуск же ещё не закончился... На летние выходные они перебирались за город. Мама называла это «отдыхом от токсичного города», а Ямагучи лишь бы без интернета не остаться. Ей нравилось это место, ведь оно было чуть ли не единственным связующим её и покойного отца семейства, что приложил свои силы в постройке дома и больше предпочитал жизнь вдали от шумного города. Ямагучи здесь не ощущал себя спокойно, но никогда не признавался в этом матери. — Сделаю ремонт в квартире, да и ближе к тебе буду.  — Как будто ты будешь меня так часто навещать, — фыркнул парень, который был сыт по горло пустыми обещаниями, которыми его кормили время от времени. — Не начинай, пожалуйста.  Он встал из-за стола, намереваясь подняться в свою комнату, но его, конечно, остановили. — Ты даже мяса не поел. Нет, ты ничего не съел.  — Я ел. — Я всё видела, — обвиняющим тоном намекала женщина на то, что Ямагучи лишь разрезал и намешал еду, создав визуальный эффект того, что что-то съел.  — Во-первых — ненавижу мясо, кстати, могла бы уже запомнить. А во-вторых — я пока не голоден, — вынужден был сменить тактику Тадаши. — В-третьих — ты уйдешь, только если съешь треть. На тарелке не больше нормы для парня твоего возраста.  «Мой желудок эту твою норму жирной пищи не переварит», — чуть не вырвалось у Ямагучи очередное оправдание, но он просто задвинул стул, словно поставив точку на этом разговоре. Всё равно бессмысленно ей что-то объяснять. Мама посмотрела на него испепеляющим взглядом и со всей строгостью, на которую только была способна, произнесла:  — Гулять не пойдешь.  Все, что осталось Ямагучи сделать в ответ— это тяжело вздохнуть и закатить глаза, пойти к себе и перелезть на улицу через свое окно, благо, его комната на втором этаже и можно выбраться с минимальными ушибами.  Итак, пожалуй, теперь можно начать с того самого "предположительного" начала для более целостной картины. Ямагучи скоро исполнится девятнадцать и три года назад ему поставили диагноз «нервная анорексия». Конечно, все началось немного раньше. К трём годам можно смело прибавить ещё два и получить пять лет невыносимой ненависти к себе. Его семья относилась к вполне «типичному» виду семей: отец был алкоголиком, периодически поднимающим руку то на сына, то на мать, а мама, в свою очередь, — гордая терпила, этакая «жертва-манипулятор», выводящая на скандалы и без того неадекватного мужчину, и, сама же от этого пострадавшая множество раз. С возрастом Ямагучи понял, что не правы, конечно, оба, но мама, возможно, просто пыталась изменить этого человека. Человека, которого когда-то любила. Но он решил спиться окончательно и умереть от отравления какой-то алкогольной дрянью. Из всей этой истории Тадаши вынес несколько вещей: первое — любовь — это нечто отвратительное и болезненное; второе — люди не меняются, только не в лучшую сторону; а третье — нет ничего страшнее зависимости. Зависимость бывает разная: никотиновая, медикаментозная, эмоциональная, пищевая, и всегда она несет разрушение, полное свержение контроля. А что мы такое без самоконтроля? Жалкие идиоты. Пыль под своими же ногами. Ямагучи ударился в учёбу, потерял всех друзей из-за того, что совершенно разучился доверять людям, признался в своей нетрадиционной ориентации, впервые влюбился и был отвергнут всем окружающим его обществом, но самое главное — он был отвергнут самим же собой. В какой-то момент все потеряло смысл, апатия накрыла его на пару месяцев, за которые он пропустил недопустимо много и все стало ещё хуже. Так, словно прошелся по миру ураган, а Тадаши осознал это только когда увидел последствия своими глазами, настолько не желая их принимать, что просто нашел и зацепился за то, что все ещё мог контролировать. Отчасти. И это что-то, как ни странно, являлось его телом и той человеческой потребностью, которой лучше не противостоять. Нет, он не проснулся однажды прекрасным утром с мыслью о том, что необходимо похудеть. Он проснулся с полным осознанием своей никчемности, вины, опустошением, безысходностью, болью и... Голодом. Нормальным голодом, забившего на себя подростка. И мысль о том, что это ноющее чувство в желудке и слабость человеческой кожуры гораздо лучше стихающего под натиском физического дискомфорта хаоса в душе казалась ему невероятно чудесной в тот момент. Он отыскал в этом состоянии успокоение, спасение и выход. Необходимую на тот момент защиту. А подойдя к зеркалу, забыл как дышать из-за ненависти к себе, решив, что всё абсолютно из-за него. Все его проблемы. И вот, чем дальше, тем больше он видел, уличал, словно новыми глазами, свои изъяны; считал, что это не он состоит из изъянов, а они — буквально являются им. Будто он для себя больше не человек, а ходячее проклятие, а для людей — проблема, носитель и переносчик какой-то особо опасной инфекции. А что делать с проблемами? Правильно, устранять. В какой-то момент Ямагучи перестал понимать, от чего именно избавляется — от своих «недостатков» или от себя. Через какое-то время он абсолютно выгорел, провалил последние экзамены старшей школы, разочаровал всех в последний раз и всецело отдался саморазрушению. Дальше он, как и заведено, потерял последние капли правильного самоконтроля и желания жить. Его «изменения» заметила мама, дважды он проходил непродолжительные лечения в психоневрологических диспансерах, но у него не было даже полноценных стойких ремиссий. Тадаши знает, что должен бороться со своей проблемой, а не «примкнуть» к ней. Он вполне осознаёт это. И он сам виноват, что довел все до такого. Но слабым Ямагучи себя не назовет, пока может быть таким. Пока может побеждать то, что является базовой человеческой потребностью для выживания и должно утоляться, как бы абсурдно все это ни звучало. А в самом начале, когда ментальных и физических ресурсов было больше, он даже ощущал небывалую силу, словно какое-то вдохновение, самую настоящую победу над собой. Как оказалось, самый действенный способ отстраниться от проблем — создать новые. И, желательно, ещё и доставляющие физический дискомфорт. И плевать, что вся твоя жизнь превратится в вечную ложь окружающим и самому себе; не важно, что непонимание поглотит все вокруг; не важно и то, насколько глупую игру ты затеял, вдруг поняв, что победителем не выйдешь и действительно можешь лишиться жизни. Мысль о том, что можно так просто исчезнуть, делала Ямагучи счастливее. Теперь он старался не смотреться в зеркала, не нравясь себе по-прежнему, но больше не мог остановиться. Возможно, он не останавливался потому что не было достаточно сильной мотивации, смысла жить; может, это из-за ненависти к себе или он хотел привлечь какое-то там внимание. Ямагучи ничего не исключает, но иногда задумывается о том, что... Что было бы, если бы не эта бессмысленная борьба с самим собой? Что было бы, если не это медленное самоуничтожение? Он бы снова вернулся в реальность, где проблем слишком много и приходится бороться со всем миром? А сейчас все свелось только на еде и о том, чтобы не сорваться. А подсчет калорий и количества пищи однажды превратились в увеличивающийся список из запрещённых продуктов. Ямагучи состоит из разума, угнетаемого внешним и внутренним, упрямости, ведущей его по самым сложным путям во имя тренировок духа, и тела, которое не понимает почему должно так страдать. В каком месте поломался механизм, причём настолько, что решил убить своё тело? Вкурсе ли этот виновник торжества что не сможет существовать без этой гниющей кожуры? Но больше Ямагучи было интересно почему человеческое тело настолько слабое. Мы не можем быть сильными априори, когда нам досталось такое тело, склонное к множествам заболеваний и к атрофии с самого рождения. Когда-то мы все будем теми полуглухими стариками с маразмом, как бы ни тренировали свой мозг, и будем верить, что обременяем других своим непредсказуемо продолжающимся существованием. По этой причине Ямагучи предпочёл бы оказаться под толщей земли пораньше. Но и своим нынешним состоянием он причиняет другим одни лишь неприятности. Замкнутый круг. Присутствие приобретённой силы воли и врождённого упрямства уродливо связались с отсутствием возможности остановиться. Уже звучит, как прямая дорога в ад. Но в эту смесь ещё плеснули разъедающую ненависть, попробуй пойми— больше к себе или окружающему миру, и всепоглощающее нерациональное чувство вины перед людьми, которые больше не нуждаются в извинениях. Которые вряд ли нуждаются в том, чтобы Ямагучи крошил себя в кровавое месиво, не в силах остановиться. Кто-то считал, что Ямагучи сильный. Мама часто гордилась его волевым характером. Сам он часто ловил приступы паники, когда что-то плохо получалось. Возможно, всё это ради внимания окружающих и удовлетворения собственной максималистичной натуры, или же он просто не может иначе. Перфекционист может остановиться, максималист— пойдёт до конца, едва ли получая удовольствие от любого результата, невзирая на последствия. Никто и предположить не мог, что сила Тадаши может сыграть с ним в игру на выживание, в которой человеческий объект, с рождения являющийся покойником, уже выступает проигравшим. Что, вообще, подразумевает под собой слово "сила"? Его считали сильным, но, по правде говоря, он выбрал самый простой путь. А потом уже было нерационально отказаться от того, что помогает забыться. Ямагучи не был сильным. Никогда, пожалуй. Сильные не бегут от себя, не изливают агрессию на родных, не бояться еды и цифр. Сильные умеют останавливаться вовремя. Они понимают чего хотят. Знают, кем являются. Никогда не выступают ради внимания. Им хватает себя. Ямагучи тоже стал самодостаточным, но это лишь последствие его слабости. Ему не столько нравилось позиция адепта тотального одиночества, сколько он просто потерял все ресурсы держать общение в своих руках. Он потерял контроль над силой воли, после чего понял, что двух этих факторов не существует. Самоконтроль и сила воли — это самовнушение. Самовнушение недостаточно эффективно. Человеческий разум подобен русской рулетке — никогда неизвестно, в какой момент размышлений он выпустит пулю, какую юркую мыслеформу он оставит в живых, и какая в последствии займёт всё пространство в голове на месте погибших, где поле боя являлось пустотой, которую требовалось чем-то заполнить, лишь бы существовать чуть более живо и заметно для других и себя в мире, где не принято оставлять эмоциональный интеллект на нуле.  В общем, как бы ни разрушалась эта непредсказуемая жизнь от такого образа её ведения, все равно Тадаши до сих пор находил в этом всем защиту и утешение. Ведь все еще мог на что-то повлиять. А то, что это его убивает — уже другая тема. Та самая тема, которую хочется проигнорировать, пройти мимо, не заметить, как когда-то не замечали его самого. Честно, Ямагучи всё нравится. Ему незачем жить, смерти он пока не боится. Так зачем выбираться из ямы, которую ты сам себе вырыл? Сам виноват. Всё слишком плохо, но так ему и надо.  На улице, несмотря на разгар лета, уже начало быстро и достаточно внушительно холодать. Ямагучи смотрел в темнеющее хмурое небо, сидя на скамье в парке. Ему была по душе подобная унылая погода. В такие моменты ты будто чувствуешь, что природная стихия с тобой, будто у неё тоже бывает все плохо, что она, вроде как, тоже не уверена в завтрашнем дне. Легкий ветерок пробирался под толстовку, словно не просто касаясь тонкой кожи, а проходя насквозь, вызывая броню из мурашек. Когда Тадаши уже начало буквально трясти от холода, он, наконец-то, решил вернуться домой. Перед тем как пойти в душ, ещё немного качал пресс в своей комнате, стараясь не выдавать себя шумным дыханием, в страхе, что мама, спящая в соседней комнате, услышит. Стакан молока, оставленный ею как некое «спокойной ночи», без лишних слов был вылит в раковину. Этой ночью он долго не мог уснуть, размышляя о том, что будет дальше. На самом деле думать очень не хотелось, но мысли словно пытались довести парня до психоза, а он как и всегда делал безуспешные попытки с ними бороться. Почему же жизнь — это борьба даже с самим собой?  Ямагучи прислушивался к мурчанию кота, который лежал у него за спиной, согревая какой-то небольшой участок позвоночника, потом парень смотрел мукбанги и курил, и, наконец, под самое утро начал засыпать. Если данное расстройство — это тонуть в безграничном океане, то стоит знать ещё несколько нюансов. Во-первых, ты сам себя топишь. Во-вторых, не каждый хочет или может тебя спасти. В-третьих, обычно ты и сам отвергаешь эту помощь. И, как итог, приобретая этот кошмар, ты теряешь буквально все в этой жизни. Это чертов замкнутый круг. И если вы знакомы с этим, то очевидно ведь, что даже просто попытаться решить все самостоятельно в большинстве случаев— идея, обреченная на крах. Здесь словно нет выхода: ты вроде и нуждаешься в помощи, и порой даже сам осознаешь это, но не хочешь лечиться. Наверное, даже не просто не хочешь, а боишься. Было бы странно не бояться выбираться из очень глубокой ямы — вдруг упадешь в процессе снова или просто поверхность, где тебя так долго не было, покажется слишком пугающей. Словно у тебя три ноги и третья, может, и лишняя, а вроде и так нужна, ведь ты привык к ней и не хочешь терпеть новую боль, теряя эту ногу, а потом еще и учиться жить без неё. Без третьей ноги, безмолвно убивающей твои остальные ноги. Расстройство пищевого поведения— это однажды прийти к страху съесть что-то больше, чем на четверть от нормы потребляемых калорий; каждому продукту причислять больше массы и калорийности, чем он имеет; ловить желание компульсивно объесться во время стресса; ценить еду и в то же время выбрасывать; бояться даже просто прожевать, ведь углеводы безжалостно усваиваются в ротовой полости; посещать стоматолога и оставлять у него бешеные деньги, и, разумеется, страдать всеми внутренними органами. Всё портится, гниёт, дохнет внутри человека. Просто с разной скоростью. Очень глупо считать, что вы не успеете так пострадать, ваше тело выдержит и времени ещё полно. Это бессонные ночи, перебивки их курением, изнурительные тренировки, одержимость, странные привычки, бесконечная зацикленность на цифрах и срывы. Со временем каждый поймёт, что срывы неизбежны. Чтобы было менее обидно срываться, Ямагучи просто устраивал эти срывы планово и, разумеется, избавлялся от съеденной пищи немедленно. Иногда пища не выходила таким неестественным путём, как вызов рвоты, и тогда его настигала паника, перерастающая в жгучую ненависть к себе и апатию.  Попасть в этот капкан — это однажды перестать понимать, почему ты это делаешь. Это осознание того, что дело даже не в цифрах и последующее отрицание этой мысли. Бежать дальше от истины и стремиться к ней одновременно. Это вызывать рвоту пятый раз за день с раненным горлом и костяшками, с больными зубами и разъевшимися от желудочного сока кончиками губ, убитое настроение, отсутствие понимания и сострадания по отношению к других людям, сбрасывание необъяснимой агрессии на них, особенно на тех, кто о тебе заботится. Это удивляться тому, что, пока другие мечтают об отношениях, удачном будущем, о невыполнимом и труднодостижимом, ты мечтаешь о еде, что в свободном доступе на кухне. Она тебе даже снится. Настолько, что порой страшно остаться наедине со своими мыслями в попытках уснуть. Она снится даже тогда, когда ты в ремиссии или продолжительных перееданиях. В голове нет места ничему духовному, только пища, единственная потребность твоего биологического, духовного и социального уровня. Тело — это храм. Пища — великое Божество. Такое жестокое и недоступное. Потому мир кажется каким-то странным. Мир, в котором другие люди не обременены тремя заглавными буквами, ставшими для тебя пожизненным клеймом, не разрываются желанием есть и терять вес до цифр, несовместимых с понятиями эмоционального и физического благополучия. Иногда Ямагучи завидовал этому миру. Если бы его болезнь имела физическое воплощение, он бы молил её об освобождении, чтобы она бесследно убралась из его жизни. Утром Ямагучи долго собирался, чтобы оттянуть время перед тем как ехать в диспансер. Мама торопила его, твердя, что нужно быть там в назначенное время. Сидя в машине, Тадаши спокойно слушал музыку в наушниках, как вдруг мама выдернула один из его уха.  — Чего? — сонно спросил парень. — Хватит кромсать свои заусенцы, меня это раздражает. — А меня раздражаешь ты. — Знаю. Но без меня ты ехать не можешь, а без своей вредной привычки — вполне. Назло этой женщине Тадаши достал сигареты, зная, как она ненавидит их, и открыл окно. — Тебя продует. — Я уже не ребенок, иммунитет получше. — У тебя-то? — фыркнули в ответ. —Помнишь, ты заболел месяц назад с температурой, а ведь было лето, и ты почти не выходил из дома? — Ах да, тогда был домашний арест? Зачах от твоей недоопеки, видимо. И хватит всюду приплетать мое так называемое «расстройство».  Мама тяжело вздохнула ровно в тот момент когда Ямагучи поджёг сигарету и затянулся. — Мне просто хотелось завязать разговор, я ничего такого не имела ввиду.  Очевидно, с ней у Ямагучи разговор никогда не клеился и не будет, даже пытаться не стоит. Всю оставшуюся дорогу он слушал музыку на максимальной громкости, переживая легкое подташнивание, а когда они прибыли по адресу, то первым делом направился в туалет, по своей невероятной удачливости перепутав женский и мужской. Неудивительно, что он застал там очевидную булимичку. Он понял это по явно только набрызганному аромату ванильных приторных духов и припухшего лица этой довольно миловидной и, скорее, просто стройной, чем худой, девушки. Мыла руки она остервенело, мылила несколько раз. Однажды Ямагучи блевал какое-то продолжительное время и помнил оттуда то, что эти руки словно бесполезно столько мыть: запах рвоты тяжело уходит, с этих пальцев тем более. Как и запах сигарет, впитавшийся в кожу, отчасти, поэтому Тадаши и начал курить- чтобы перебить эту жесть. Кто-то утверждает, что булимия обычно затрагивает тех, кто слабее, в то время как анорексики — более сильные духом борцы. Тадаши придерживался мнения, что нерационально сравнивать эти две крайности. Кто-то серьезно считает, что обожраться до невероятного дискомфорта, а потом вытаскивать это из себя всеми возможными способами — слабо и не так страшно? С одной стороны, это логично, но всё же, булимия — такой же опасный пример самоуничтожения, если не хуже. Ты убиваешь своё тело и внутренности стремительно, в то же время худеешь не очень хорошо — твой вес в какой-то момент колеблется в пределах самой настоящей нормы, но, что самое жестокое — никто даже не догадывается о твоей проблеме. Булимия — тот самый гениальный убийца, не оставляющий улик, не дающий твоему «адекватному» окружению ни одной подсказки о том, что, возможно, даже буквально пару минут назад, происходило преступление против себя, что процесс переваривания запущен в уже опустошённом желудке, который выступит вместо пищи, и которого вскоре ожидает перфорация и внутреннее кровотечение. Девочка наклонилась к крану головой, чтобы попить воды, и Ямагучи увидел на сухих костяшках её правой руки шрамы от зубов, только подтверждающие его догадки, говорящие о тяжелой степени запущенности психики. Тут парень осознал, что как-то слишком очевидно пялится, что в результате заметила и она, закончив пить и направив на пришедшего изучающий взгляд. Ямагучи, к слову, терпеть не мог, когда его так рассматривают. — Извини, — быстро пробормотал он, разворачиваясь, чтобы уйти. — Ничего, в этом крыле здания только женский туалет, — немного хрипловатым голосом ответили ему вслед.   Гипофункция щитовидной железы, серьезные нарушения печени, эрозивный гастрит, тахикардия, железодефицитная анемия, сколиоз первой степени, испортившееся зрение, ослабленный иммунитет, проблемы с артериальным давлением и предстоящие дополнительные исследования лёгких, брюшной полости, а также других органов и систем и третий за год поход к стоматологу— должно быть, не самое худшее, чего можно ожидать. Ямагучи, уставший слушать медсестру, сидящую с его историей болезни, был рад хотя бы тому, что вышел врач.  — Попрошу честно ответить ещё на один вопрос: пили ли вы слабительные или мочегонные и как часто? — в очередной раз спросили о чем-то Тадаши. — Изредка слабительные. Кстати, насчет этого: у меня забрали медикаменты, что я взял с собой, а ведь там препараты и витамины, которые мне прописывали, правда.  — Вам выпишут другие, не волнуйтесь. И проследят, чтоб вы их принимали.  Ямагучи пристыженно опустил взгляд. Препараты эти он действительно смывал в унитаз или прятал, а потом выбрасывал. От них повышался аппетит. А витамины пил, вписывая в ежедневный калораж, наивно предполагая, что волосы будут выпадать не так сильно. У Тадаши мурашки пробежали по коже от неожиданного воспоминания о позапрошлом стоматологе с его глупыми шутками и оптимистичным: «Радуйся, из тридцати двух зубов тебе нужно лечить только двенадцать». Мать была в ужасе, не понимая отчего у Ямагучи так резко испортились зубы. — Встань на весы, пожалуйста. На завтрак ел? — Не успел, — ответил Тадаши и встал на весы, не смотря на цифры на них. Запоздало он понял, что стоило не просто выпить воды перед взвешиванием, но и выпить или съесть чего-то солёного, тогда отёки прибавили бы вес. В результате новоприбывшего пациента положили в палату на втором этаже, в которой он какое-то время будет один, но скоро туда кого-то заселят, о чем Ямагучи, конечно, предупредили. Дальше ему пришлось идти на групповое собрание. Все, что он запомнил, засыпая от скуки: на первом этаже только девушки, а на втором мужчины; два раза в неделю групповые встречи; столовая на первом этаже и общая для всех, но едят все по нескольким большим группам, так что лучше не пропускать свое время; из столовой, кстати, нельзя таскать в свои комнаты приборы и можно не есть, но присутствовать нужно обязательно; из ванной нельзя выносить шампуни и мыла. Пока шли какие-то обсуждения, парень рассматривал людей и пытался прикинуть, что у них за проблемы. Например, у того человека в маске и перчатках стопроцентно мизофобия, нет ни малейших сомнений. Между ним и самим Ямагучи сидел равнодушный задолбаный парень с грязными волосами, Тадаши поставил ему клиническую депрессию. Булимичка с аккуратным каре, которую он видел с утра и анорексичка с длинным, но очень редким хвостом на голове. Видимо, подружки? Тогда все ясно — скорее всего, до последнего будут скрытно противостоять лечению. Два орторексика, очень похожие друг на друга, один парень, вторая девушка, были обнаружены только когда сами сказали о своём расстройстве. Как оказалось, они двойняшки, пережившие какую-то трагедию. Возможно, после неё настолько стали бояться смерти, что начали строго контролировать питание и образ жизни в целом, а близнецовый метод сыграл свою роль в укреплении ментальных проблем. В общем, интересные здесь люди. А палата, которую здесь все, включая мед-персонал, уютно величали "комнатой" у Тадаши оказалась неприметной, но на удивление приятной и аккуратной. Не было унылых серо-голубых больничных стен, что уже чудесно. Да ещё и можно развешивать плакаты, рисунки, вообще, — делать со стенами что угодно, только не портить их. Также в учреждении имелись гостиные на каждом этаже, с достойным интерьером и телевизорами. Душ, конечно, общий и на один этаж их два, надо успевать ходить в ближайший к твоему крылу с девяти утра до десяти вечера.  Таким образом, пережив ужин, на котором Ямагучи даже не заметил следящих за больными медсестер, потому, к слову, и не поел, он просто вернулся в свою комнату, и так и заснул в футболке и джинсах. В этот раз из-за усталости и насыщенного дня сон был крепким, Тадаши даже не проснулся ни разу посреди ночи и никакие сны о еде и кошмары о срывах ему не снились. Проснулся он от громкого стука в дверь и «Подъём! Доброе утро, мальчики!» от медсестры. Вставать не хотелось. Который день очень болела спина. Тадаши недовольно нахмурился во сне, перевернулся набок, спрятавшись в одеяло по замёрзший кончик носа. — Действительно доброе, — вдруг услышал он сквозь сон незнакомый мужской голос и непонимающе распахнул глаза.  Напротив него на кровати сидел какой-то ухмыляющийся очкастый парень со светлыми волосами в позе лотоса, или как там именуют позу, при которой обычно медитируют, и подиком в руке. Ямагучи хотел немедленно принять сидячее положение и разобраться с происходящим, но только сильнее запутался в одеяле и пледе, и просто свалился на пол. Приземился на бок так, что от боли аж глаза заслезились.  — Ты в порядке? — Да! — почти заорал он, уже по-настоящему злясь. Кто он, когда появился, какого черта сидит тут такой самоуверенный и спокойный, да и какова его проблема, собственно говоря? Неизвестный явно сдерживал хохот, но всё же, не ожидая встречных вопросов, выдал:  — Прости, что напугал, я просто вчера заселился, был уже поздний вечер, и ты уже спал. Меня зовут Тсукишима Кей. Мне 19. Тебе я разрешу называть меня просто «Тсукки».  Ямагучи, мысленно матерящий этого наглого парня, все так же сидя на полу в ловушке из одеяла и пледа, холодно ответил:  — Буду звать вас просто Тсукишима.  Новоприбывший всё же не выдержал, может, даже и не пытался больше, и захохотал в голос, а Тадаши, вполне ожидавший этого, взял нужные вещи и последовал в ванную. У него потемнело в глазах от того насколько резко он вскочил, но парень упрямо шёл к цели, рискуя потерять сознание прямо в коридоре.  С этим же соседом они, разумеется, пересеклись на завтраке. Причем, он сел прямо рядом с Тадаши, игнорируя обилие пустых мест, будто эти ребята уже вели прочную дружбу. Однако в планы Тадаши не входило заводить тут друзей, поэтому он отсел на пока еще пустующее место, чётко дав понять своему соседу, что не настроен сейчас общаться, как никогда. Однако, то ли этот Тсукишима такой тупой, то ли издевается, ведь даже и не думал так просто отставать. Ямагучи было максимально некомфортно, хотелось пересесть на другой столик, но вряд ли бы это возымело какой-то эффект, поэтому он лишь молча водил вилкой по тарелке, в попытке игнорировать чужое присутствие.  В этой столовой, характерной для типичных стационаров, Ямагучи услышал от пациентов с разными видами расстройств пищевого поведения, подавляющее большинство которых было девушками, много нового и того, о чем и сам давно был осведомлён.  — Я смогла пронести слабаки и мочегонки, — тихо, но достаточно слышно для Ямагучи, шептала одна девушка своей подруге. Ямагучи прислушался, действительно заинтересовавшись как кто-то умудрился пронести сюда запрещённые медикаменты, если абсолютно все, вплоть до витаминов и иных биологически активных добавок, изымали при поступлении.  — Как? Поделишься? — подруга, если они, конечно, действительно были друзьями, а не просто соседками по комнате или напарницами по похудению, изумилась настолько, что внушительно повысила голос.  — Тише, — шикнула на неё та, что нарушила правило и рисковала получить от медсестер, как минимум. — Блин, зачем так орать? В общем, я иногда пью диабетические сиропы, заливаю их в упаковки с самыми обычными сиропами, чтоб мама не знала... Так вот, в один из таких я намешала слабительных перед приездом сюда. Не знаю, как сработает, надеюсь, концентрация достаточная.  — Сколько пачек добавила? — Одну на пол литра сиропа.  — Чего? Не будет действовать, я уверена, — обесценивающе и расстроенно ответили ей. — У меня вполне хорошая обменка, я не часто пью слабительные! — оскорбленно фыркнула преступница, то ли хвалясь, то ли оправдываясь. Впрочем, по ней было видно, что она уже жалеет, что не добавила в свою чудо-смесь больше таблеток.  — Погоди, а твоя мама разве привезла что-то из дома? Тут всем рекомендуют покупать новые продукты для передачек...  — Да ей плевать, — хмыкнула девушка, довольно улыбаясь.  — Повезло тебе... Зато у меня отвес в пол кило. Давно так много не было. Не зря вчера блевала, хотя горло разодрано. Либо это ангина. Надеюсь не гнойная. — А у меня десна опухли и нерв в зубе ноет. Видимо, снова пульпит. У меня это уже третий, а у тебя? — Пиздец, — удивлённо пробормотал всё ещё сидящий рядом Тсукишима, тоже вслушивающийся в посторонний разговор. — Не хотел бы я быть их врагом. Ну и коварные же девчонки. — Ты не выглядишь как еда, — так же тихо проговорил Ямагучи. — Впрочем, как на это посмотреть, конечно. Среди их врагов, пожалуй, лишь еда. Остальное не волнует.  — Весело, конечно... А среди любимых у вас есть кто-то или что-то? — Тоже еда, пожалуй.  Тсукишима на какое-то время замолк, с интересом подглядывая на других людей. «Такой любопытный», — мысленно удивлялся Тадаши, не обладающий такой впечатлительностью и нескрываемым интересом к окружающим его людям. — Если ты думаешь, что никто за тобой не присматривает, то ошибаешься, — вдруг произнес этот назойливый парень своим низким и немного хриплым, будто прокуренным голосом. Тадаши смотрел на него взглядом, устало вопрошающим: «Что ты такое несешь?», и Тсукишима взглядом указал ему на столик около прохода. Там сидела молодая девушка с темными волосами и в очках и смотрела прямо на них. Впрочем, поняв, что её рассекретили, она перевела взгляд в сторону. Ямагучи заметил её и вчера, но... — Я думал, что она пациентка.  — Возможно, — хмыкнул этот блондин, не прекращая ухмыляться. — Но, что если она может так же следить и за другими пациентами? Логично ведь, что таких как ты просто так не оставят. Тадаши немного задело это «таких как ты», и он вновь нахмурился, продолжая нервно ковыряться вилкой в тарелке. Что за приставучий человек... — Не думаю, что она шестёрка, это было бы нечестно по отношению к пациентам, — спорил он, принципиально не желая соглашаться с этим белобрысым Шерлоком.  — На войне все средства хороши, — беззаботно хмыкнул тот, добавляя в чай третью ложку сахара. — Тебе ли не знать?  Столкнувшись взглядом с янтарными глазами нового знакомого, Ямагучи ощутил еще большую неловкость.  — Мне из-за тебя кусок в горло не лезет, отсядь и не приноси мне лишних проблем. Светлые брови паренька якобы "удивленно" взмыли вверх, а на губах снова расцвела ухмылка, причем несколько кривая, ведь левый уголок губ был приподнят выше, чем правый.  — Мне импонирует твоя искренность, но коммуникабельность оставляет желать лучшего. — Это потому что ты меня раздраж... Не располагаешь к себе! Потому у меня и нет желания с тобой говорить, – подстать Тсукишиме ответил Тадаши, указывая на то, что и сам не так прост. — Ты здесь надолго? — очередной вопрос, сбивающий с толку. — Что..? На пару месяцев, наверное. Почему ты спрашиваешь?  — Привычка формируется три недели. Ты ко мне ещё привыкнешь.  — Я не из привязывающихся.  В ответ слишком оптимистичный для этого места парень пожал плечами и встал, оставив едва тронутый поднос с едой. Ямагучи смотрел ему в спину и удивлялся его росту. Просто несправедливо быть таким высоким. Да и симпатичным, чего таить. Какие у него могут быть проблемы? Этот вопрос действительно мучал Ямагучи, но спрашивать сам он не хотел. У самого выхода из столовой Тсукишима вдруг остановился, махнул своему соседу рукой и громко крикнул, совершенно не стыдясь перед окружающими: «Ещё увидимся, Ямс!» Ямагучи, мысленно ругаясь всеми известными ему матами и чувствуя кожей чужие удивлённые взгляды, мгновенно покраснел от смущения. Тсукишиме заведомо сообщили имя соседа? Тадаши просидел в столовой ещё несколько минут и ушел, съев пару листов салата, в самом деле испугавшись, что за ним наблюдают. В конце концов, больше, чем на месяц оставаться здесь ему не хотелось.