Save you(rself)

      Ограда совсем заржавела и накренилась, могильный камень покрылся мхом практически полностью, только имя и дата рождения и остались. Мотоя… Четырнадцать лет.   Должно было исполниться всего через пару недель после случившегося.  Еще и сорняков сколько... Зато ликорисы цветут в своё удовольствие. Киеми они казались такими же отвратительными заразами, как мерзкие колючки или крапива, не имеющие права находится там, где им вздумается. Как и смерть не имеет права забирать людей, хотя бы очень молодых. А выжившие еще и цветы заклеймили, зная о загробном мире только то, что оттуда никак не вернуться. Парень достал складной нож из кармана олимпийки и начал выковыривать из камня мох и грязь. Дальше он выдрал лишнюю растительность со всей маленькой площади могилы. «В следующий раз надо будет принести с собой воды, чтобы нормально почистить камень... И купить новую ограду», — подумал Сакуса перед уходом. А цветы Мотоя не любил. Никакие вообще. И все же Киеми упрямо приносил их каждый раз, даже самостоятельно заходил в цветочный магазин, где, по его мнению, микробов было достаточно, чтобы убить. Цветы нужны лично ему. Конечно же, не мертвым. Гвоздики. Обязательно жёлтые, солнечные, веселые.  — Вы знаете, что значат желтые гвоздики на языке цветов? Или просто приносите то, что понравится? — вдруг услышал уходящий, и обернулся, осознав, что обращаются к нему. Говорят, не стоит оборачиваться в таких местах — смерть за собой потянешь. Опять же, глупые суеверия.  На расстоянии в пару могильных рядов стоял высокий блондинистый парень в темно-жёлтой кофте и чёрных джинсах. На губах у него была какая-то немного злая ухмылка, даже за четыре метра виднелись большие, покрасневшие и словно надменно прикрытые глаза. — Знаю. В цветочном работал. — Вот оно как, тогда извините, — уже более тепло проговорил незнакомец. — Просто я тоже их иногда приношу.  Киеми опустил взгляд на камень. Из-за него выглядывали ярко-жёлтые лепестки гвоздики. И огненные лилии.  На следующий день Сакуса вернулся в палату. Акааши лежал на своей кровати в позе какой-то «недоберезки», положив ноги на стену, которые наверняка уже ужасно онемели из-за оттока крови, но их немного чокнутому хозяину, кажется, было наплевать. Немного ненормальный. Немного сумасшедший. А может и не немного. Так и думал о своём непутевом соседе Киеми. Ведь Кейджи не назовешь абсолютным психом, но даже в этом никто не уверен. А что ещё можно подумать о человеке, совершающим саморазрушающие действия даже в мелочах: просто лежа на кровати, принимая слишком горячий душ, или же запивая таблетки практически кипятком. По ночам часто было слышно, как он ковырял заусенцы до крови. Неосознанно, наверное, сам не понимая, насколько странно себя ведёт. Киеми даже видел однажды его руки, когда тот переодевался: от самого предплечья до кисти правой руки простирались белые и розовые шрамы разной ширины и длины и уже заживающие порезы. Причем шрамы были и от сигарет. И наверняка были даже шрамы на шрамах. На этой руке словно рисовал трёхлетний ребенок, умеющий чертить только хаотичные полосы и ставить «точки». — Как съездил? — наконец заметил вошедшего Акааши. Здороваться было не в его стиле. — Привет. Нормально. А ты тут как?  — Замечательно. — Ты что, выспался? — Ага... Как понял? — Выглядишь живее, чем обычно. Во всех смыслах.  Действительно, у парня даже синяки под глазами не такие страшные, как буквально день назад.  — Сегодня «встреча», пойдем?  — Чтобы ты предложил сам туда пойти? Я тебя не узнаю!  В распоряжении Киеми осталось двадцать минут, за которые он успел только осторожно сложить в тумбу свою одежду, что привез из дома. Но нужно ещё переодеться и выйти… «Неужели, придется опоздать?» — в ужасе подумал Сакуса. Больше, чем непунктуальных людей, он ненавидел только опаздывать сам.  — Ничего страшного, один раз можно и опоздать, все будет хорошо, — успокаивал парень себя вслух. — Я тебя подожду? — голос Акааши казался беспокойным.  — Нет, иди без меня. Не забудь продезинфицировать руки! Сосед ушел, послушно пшикнув на руки антисептик, а Киеми только начал собираться. В итоге парень опаздывал на целых восемь минут. Чуть ли не бегом направляясь в общий зал, он смотрел лишь на часы, нервно считая секунды. Двенадцать. Тринадцать.  — Ой! Простите, вы меня напугали! — Чей-то знакомый голос...  Сакуса даже не сразу понял, что именно произошло. Ровно одно биение чужого сердца, которое отдалось парню в лоб, стремительно привело его в себя, но для него это было очень медленно. Катастрофически медленно. Он не успел понять, в какой момент оттолкнул двумя руками человека перед собой. И, пока его собственное тело совсем не онемело от ужаса, резко развернулся и стремительно направился в сторону туалета, который, слава богу, находился недалеко.  — Вы... В порядке? — неизвестный последовал за ним. Сакуса даже не смотрел на него. У него самого была проблема пострашнее. Перчатки, тронувшие чью-то одежду, дверную ручку уборной, кран раковины, кнопку жидкого мыла, отправились в мусорку, как и маска, коснувшаяся чужой одежды. Нужно быстрее вернуться в комнату.  — Так мы же на кладбище виделись! Несчастный Сакуса, чуть не словивший паническую атаку, прекратил умывать лицо и гневно взглянул на причину катастрофы. — А ты красивее без маски... Зачем ее носишь?  — Заткнись и мой руки.  — Эм… Зачем?  — Мой руки, немедленно! — повысил голос Киеми.  — А если не помою, то что? Умру?  — Да! В туалете повисла звенящая тишина. Перед Сакусой действительно стоял парень с кладбища. Только сейчас на его правый глаз свисала челка, которая утром была аккуратно уложена вбок. Но все это сейчас не самое важное. — Неплохая бы мамка из тебя вышла, — хмыкнул незнакомец. — Прости, не сразу понял твою проблему. Наконец, он пощадил Киеми и начал мыть руки. Но ещё рано облегченно выдыхать. — Эй, ты куда? Постой! Я заблудился, мне тут нужно выход найти... — По коридору и налево, — коротко подсказал Сакуса на пути в свою палату. Незнакомец обогнал его и преградил путь к отступлению.  — Проводи меня! Пожалуйста! — капризно попросил он, несмотря на свой серьезный внешний вид. — Дай хотя бы перчатки надеть! — чуть ли не крикнул ему Сакуса, теряя последние капли спокойствия. Этот парень все ему испортил, сбил в прямом и переносном смысле. — Обещаешь, что проводишь? — Да-да, обещаю!  Бедняга Киеми даже не помнил в какой момент оказался в безопасности. Вылил на руки антисептик, переоделся, нацепил новую маску и перчатки. Как только он успокоился в дверь его палаты начали недовольно стучать, и Киеми вспомнил свою беду, которую обещал проводить до выхода. Черт его побери, почему Сакуса просто не мог игнорировать данные собой обещания?  — Я выхожу... Он открыл дверь и увидел в двух шагах от себя беззаботно улыбающегося парня. Его улыбка казалась фальшивой, натянутой до предела. Будто он улыбался сквозь какую-то внутреннюю скорбь, намертво впитавшуюся в его подсознание. — Знал, что ты выполнишь обещание. Может, погуляем? Там во дворе такой сад чудесный, столько цветов, хочу посмотреть! Свежий воздух тебе сейчас нужен, ты аж побледнел. Вдруг умрешь? А я буду тебе открывать двери, и, вообще, не трону тебя и пальцем, клянусь!  Киеми обреченно вздохнул. На такие очевидные манипуляции он не ведётся, но воздух ему действительно сейчас бы не помешал. Да и этот чокнутый вроде больше не станет шутить.    — Как думаете, что такое истина? — пациенты этого потока впервые видели, чтобы психотерапевт клиники сидел с ними на «встрече».  — Это «правда»? — пожал плечами Тендо, известный группе своим алкоголизмом.  — А истинное «я»? Все непонимающе молчали. Люди, услышавшие этого доктора впервые посчитали бы, что он и сам псих.  — Истинное «я» — это то, чем мы являемся, а не то, что с нами сделали, — пояснил он, не дождавшись предположений. — Проблема в том, что мы зачастую не можем определить, где мы настоящие, а где — «сделанные», изменённые, сломанные. — Но разве мы все не сломаны основательно? — подал голос Тсукишима, развалившийся на стуле со скучающим видом. — То есть... Наше истинное «я» разве уже не мертво? А мы, типа, уже полностью «изменённые»? Хотя, нет, я думаю, настоящие «мы» всегда существуем, даже если это уже какой-то труп, то его можно оживить? — И как это сделать, умник? Давай, блесни умом, — саркастично фыркнул Ямагучи. — Рассмотрим Ямагучи Тадаши как пример… — Ну да, себя на рассмотрение отдать кишка тонка. Кей пропустил слова соседа мимо ушей, всем видом выражая готовность спорить до конца: —Настоящий Ямс не ответил бы мне так грубо. И съел бы на завтраке что-то сладкое. И не наорал бы на меня за то, что я, невероятно аккуратный и осторожный Я, оставил конфету, которая начала таять, на своей же тумбе. Вот скажите, чем она ему мешала? Его сосед язвительно усмехнулся: — С чего такая уверенность, что мое истинное «я» приняло бы тебя со всеми почестями? Где доказательства? — Ну... Этого я ещё не придумал. Мне нужно отыграться, давайте сменим тему.  — Суть в том, — прервал доктор парней, постепенно переходящих в ссору, — что истинные «мы» отличаемся даже мышлением. И мы практически всегда можем определить, когда эти мысли — наши собственные, а когда подвержены чему-то, будь то какие-то банальные стереотипы или чужое мнение. Наши мысли иногда как еда — мы думаем лишь о том, о чем хотим, как и едим обычно только то, что пожелаем. Но, конечно, наши мысли бывают неправильными. То есть, мы можем и ошибаться. Это нормальное явление. Следующим подал голос задумавшийся Акааши: — Но ведь бывает и такое, что не все ошибки очевидны нам лично. Мы можем жить в своих иллюзорных и неверных убеждениях долгое время и ничего не подозревать.  — Верно, — кивнул доктор. По его лицу было видно, что он рад, что сегодня активен даже Кейджи.  — Давайте тогда обсудим страхи. Они ведь исходят от нашего истинного «я»? — едва слышно предложил какой-то парень с социофобией, имя которого мало кто помнил. — Не всегда, Кенма. Знаете, какой самый страшный человеческий страх?  — Смерть, — уверенно ответил Тендо.  — Данный случай иллюстрирует страх боли и неизвестности. А ведь что такое смерть? Это, как все предпочитают думать, боль и, безусловно, неизвестность. — И как побороть этот страх? — спросил Тсукишима.  — Так же как и побороть смерть, очевидно — фыркнул Ямагучи. —То есть — никак. — Зато мы хотя бы можем максимизировать количество людей, знающих и помнящих нас.  — Эти люди умрут тоже. Забвение неизбежно, Тсукишима. Если это то, чего ты боишься больше всего, то просто вспомни все, известное нам сейчас, от современных певцов до столетних пирамид. Однажды абсолютно все это исчезнет и никто об этом даже не вспомнит. А тебя уж тем более не будут помнить больше одного поколения. Твоему «эго» так или иначе придется угомониться. — Можно было и не так мрачно донести это до меня, — обиделся Кей.  — Да и тебе ли говорить о страхе забвения?  Все понимали, что Тадаши имел ввиду. Тсукишима —бывший наркоман, ищущий забытья чаще, чем самоубийцы ищут смысл жизни.  — Я уже все осознал. Теперь я держу себя под контролем. — Однажды потеряв контроль, не вернешься в своё начальное положение, — отрицал его приятель. — Я осведомлен, товарищ Ямагучи. Но при сильной мотивации и помощи профессионалов и такое возможно. Даже без ремиссий!  Ремиссия длиной в жизнь, иными словами, полное выздоровление, — то, о чем мечтает каждый, кто чем-то зависим. Или болеет раком. — И мне всегда было нелегко, так что, я думаю, что теперь, когда у меня есть мотивация, я смогу выбраться из этого дерьма. — Какая мотивация-то? — спросил Тендо, у которого, по всей видимости, исчерпывался запас так называемой мотивации. У него была довольно похожая проблема, наверное, парни могли быть полезны друг другу. Ответ Кея привел всех в полную растерянность:  — У меня есть дочь. — Что за, нахуй, такая дочь? — Ямагучи, спокойнее, — снова вмешался доктор. — Хотя, не отвечай, мне похуй. С чего бы меня интересовала твоя стремная жизнь. Это твое дело — заделать ребенка, толком не повзрослев.  — В отличие от тебя я достаточно взрослый, и я не про возраст, — парировал Тсукишима в ответ ошеломленному Ямагучи. — Взрослые — не заводят детей будучи наркоманами. — Я больше не употребляю. — Ага, слова всех зависимых до первого срыва. — Ямагучи, если Тсукишима захочет, то он все объяснит... — как бы доктор не старался, бурю между этими двумя могли унять только они сами.  — Так, блять! — вдруг выкрикнул Кей. — Ненавижу всякие недоразумения и недопонимания, так что расскажу сейчас же. Я, в отличие от некоторых, не боюсь раскрываться людям, тем более мы тут как родные уже, — тут Тадаши презрительно цыкнул. — Мои родители оба были наркоманами. Отчасти и алкоголиками. До семи лет меня пиздили, а потом я научился сбегать из дома, появлялся там редко. О нормальной учебе и речи быть не могло, разумеется. И тут у меня нашелся брат. Он приехал за мной, когда мне исполнилось девять. Я жил в другом городе вместе с ним, учился, взрослел. И вот, лет в пятнадцать ввязался не в ту компанию, так сказать. Изредка баловался наркотой, но не переходил грань. И тут у меня погиб в автокатастрофе брат. Я заебашил вовсю. Сдал экзамены, как ни странно, на отлично. Ребенок был зачат, — уже переходя в свое шутливое состояние продолжил парень, — в первое мое употребление. Я был тупой, молодой и девяностопроцентный гей. Недавно осознал, что являюсь им уже на все сто. Я не жалею, что этот ребенок появился на свет, и я полностью осознаю ответственность, поэтому и пришел конкретно лечиться. — А что с ребенком сейчас? И его мамой? — после недолгой паузы уже более мягко спросил Ямагучи. Очевидно, он был не таким жестоким каким иногда казался. Просто его проблемы сделали из него кремень. Истинная сущность зарыта в нём очень глубоко, но абсолютно точно существует. А Тсукишима… Он переживал тяжелые ломки, даже пару раз самолично просил закрыть его в изоляторе, но пока держался достаточно стойко и старался мыслить в позитивном направлении. — Дочь этой мамаше совершенно не нужна, поэтому она находится под опекой бабушки, на время нам разрешили оформить это опекунство. О существовании этой девочки я сам узнал не так давно. Планирую забрать её и Ямса далеко-далеко, желательно, к морю, где безлюдно, и жить там до старости.  — Фуу, ты что такое говоришь вообще? Ещё и при всех, — покривился Тадаши. — Теперь это место для меня не только секта, но и самый настоящий цирк. Пациенты разразились смехом. Эта «парочка» — самое забавное, что могло быть в этой группе.  На этой ноте беседа плавно подошла к концу. Акааши для себя решил, что больше всего боится самого себя, ведь от себя ему даже не убежать. Поднимаясь со своего стула, он вдруг обратил внимание на пустующее место слева от себя и вспомнил Сакусу. Где его вообще носит?   — Я знаю, что жёлтый нарцисс означает «уважение»... А что значат пионы?  — Мужество, храбрость. — А жёлтые розы?  — Кажется, невзаимную любовь. Атсуму замолчал на пару минут. Киеми аж стало непривычно от отсутствия вопросов этого парня.  — Какие цветы ты бы принес мне на могилу? — вдруг спросил Мия. — Я знаю лишь твое имя и фамилию. И то, что ты прогуливаешь со мной свою группу поддержки. — А по первому впечатлению? — Красный мак. Для твоей гиперактивности самое то.  — Обычно я не такой, — хмыкнул парень. — Кстати, Сакуса... К кому ты приходил утром?  — Не твое дело.  — Секреты... — Атсуму недовольно закатил глаза. — А вот я расскажу о себе, даже если ты не спрашивал! Итак, мне двадцать, у меня есть брат-близнец, один стеклянный глаз и скоро будет протез вместо правой ноги! Киеми остановился и широко распахнутыми от удивления глазами посмотрел на улыбающегося Атсуму.   — Ты... Шутишь так? Я не понимаю...  Улыбка парня вдруг стала не менее лживой, но более извиняющейся, и он пожал плечами. — Три года назад у меня обнаружили редкую опухоль в глазу. Пришлось удалить один, чтобы она не разрослась на второй или в голову конкретно не дала. Знаешь, сначала рак смакует свою жертву, и, если ты ему понравился, он пожирает тебя ещё больше. Так вот, теперь у меня метастазы в ноге, её исход один: порвать со мной навсегда. Но я настолько редкий случай, что, даже дьяволу неизвестно, получится ли сохранить вторую. Я еду на американских горках супер-лузеров только вверх! Сакуса пораженно молчал. Атсуму тоже затих на пару секунд, а потом продолжил:  — А знаешь откуда у меня все это? Гены моей родной матушки, которая бросила нас с братом буквально на улице, когда нам было по семь лет. Благо, вскоре она умерла от рака. А ещё у неё было биполярное расстройство, которое передалось моему брату, спасибо хоть в более лёгкой форме, так что он пока прекрасно справляется. В нас двоих сосредоточены худшие гены худшей матери. А ещё у меня охеренная вероятность выжить, без сарказма. Я буду жить не супер долго, но выживать — вполне. Без ног, без глаза… Лучше не придумать.  Парень остановил свое нервное повествование, но Киеми даже в двух метрах от него чувствовал его волнение, страх и гнев.  — Те цветы... Ты принес ей? — осторожно спросил Сакуса. — Ага. Ненавижу её даже больше, чем свою жизнь. — А я ношу цветы своему другу детства, — Сакуса посчитал нужным поделиться и своим «сокровенным». — И что он натворил?  — Просто... Он всегда был довольно надменным и злым и из очень бедной семьи, отчего его многие не любили. Терпел издевательства и в школе и дома. Однажды я признался ему в любви, а он мне отказал, сказал, что это мерзко... И рассказал всей школе. А ровно через месяц покончил с собой.  — Ты сильно на него обижен? — Не знаю. Но он мог бы хотя бы сказать мне что-нибудь перед смертью или оставить. Не умирать так эгоистично.  Сакуса думал, что его проблемы — ничто по сравнению с бедами его нового знакомого. И что Астуму — невероятно сильный и храбрый человек.  — Ромашки, — решил Киеми.  — Чего?  — Я бы принёс тебе ромашки. Вера, честность, обещание. А ещё жёлтые нарциссы. И пионы.  Атсуму улыбнулся, но теперь не так печально. — Правильно, устрой гребаный цветник на моей могиле! И обещай, что дашь мне обнять тебя, если я выживу.  — С последним пожеланием ты немного спешишь.  Через неделю Киеми принес букет из обещанных цветов в больницу к сильно хромающему на одну ногу Атсуму. Благо, тот привык к протезу достаточно быстро.  А через месяц Сакуса, все еще страдая своей фобией, без перчаток посадил цветы на могиле, на прощание целуя замерзающую осеннюю землю. Ради такого можно пожертвовать собой. Какая там грязь. Ведь самый грязный на этой гребаной планете — сам Сакуса. Атсуму Мия. Двадцать один год. Должен был исполнится через пару месяцев после случившегося. Но парень решил покончить с жизнью, чуть раньше, чем вторая нога должна была покончить с ним.