Save you(rself)

Понедельник выдался невероятно солнечным. Акааши казалось будто солнце светило так же ярко, как мрачнела с каждой секундой его собственная душа. Словно небесное светило решило именно в этот день зарядить с небывалой силой, нагреть город так, как нагрело бы его в самый последний раз, перед тем как нажать на кнопку самоуничтожения и взорвать себя, а за собой утащить и всю планету. Эгоистично, прямо как человек, который приходит на эту землю, влюбляет в себя каких-то людей, а затем умирает. Просто исчезает. Был человек и больше его нет. И ты даже не можешь осознать его отсутствие, и, наверное, никогда в полной мере не осознаешь.  Так и Бокуто казался Акааши каким-то дитем солнца, лучом, рождённым, чтобы убивать, умерев. А может и убивать, оставаясь в живых. Притягивать к себе таких же как Кейджи, людей с пустым и холодным сердцем, согревать их, как самое настоящее солнце, моментами даже обжигать, а потом внезапно исчезнуть. А что станет с тем человеком, уже привязавшимся к теплу и любви? Он умрет от холода? Или просто невидимо для окружающих сломается, продолжив жить? «Почему именно этот человек не выходит у меня из головы?» — подумал парень. — Пойдем обедать? —предложил Сакуса, который теперь начал посещать иногда и обеды. Его сосед не ответил и не заметил как ушел Киеми. Слишком тяжело. И хочется спать. Но не спится. В полудреме Кейджи провел ещё около часа, как вдруг в палату со стуком зашла медсестра. — Акааши, тебя доктор звал. Если хочешь, он придет сам?  Можно было ответить, как минимум, ради приличия, а хотя... О каком приличии может идти речь, когда ты разрываешься изнутри какой-то непонятной даже тебе пустотой? Парень смотрел на свою руку, переживая небольшую дереализацию. Тонкие длинные пальцы, как у мертвеца. Запястье, перевязанное бинтами. Зачем его, кстати, перевязывают, ведь с ран уже сняли швы? Чтоб не занести инфекцию какую-то? Для чего эта забота? Забота о теле, которое однажды равнодушно сдохнет, будет разлагаться где-то в земле, отдавшись на корм червям и другим насекомым. Это даже смешно: насколько бесполезна и сложна ничтожная жизнь человека, который, в свою очередь, будет делать все, чтобы продержать свою внешность в здоровом и приятном для других состоянии, совершенно забывая о том, что это тело, на которое однажды и смотреть будет противно, содержит в себе ещё и душу. По мнению Акааши, гораздо правильнее было бы, если бы люди заботились так сильно не о своём внешнем виде, а о внутреннем, душевном состоянии. Хотя ему ли об этом рассуждать? Кейджи казалось, что он уже гниет. Заживо и безвозвратно. Мучительно долго, и в то же время до ужаса быстро. В дверь снова постучали. Хотелось закричать, чтобы хоть выломали эту дверь или снесли с петель, лишь бы прекратили уже стучать и приходить в эту комнату. Но сил говорить не было. Вошедшим оказался психотерапевт. Разве не рано для обхода? — Здравствуй, Акааши. Ты уже здесь шестой день, а поговорили мы только раз, извини за это... Я ждал пока ты поймешь, где находишься. — По-вашему, я не осознаю, где нахожусь? — полушепотом проговорил пациент. Говорил он медленно и устало, пересиливая часть себя, которая совершенно не хотела разговаривать. — А разве нет? Ты расстроен? — Я просто... устал.  — Знаешь, что я спрашиваю почти у всех пациентов наиболее часто?  — Как у них дела, наверное? — Что они чувствуют, — поправил доктор.  — Я не уверен...  — Начнем с того, что это похоже на..? — Опустошение и усталость.  — А теперь возможные подробности. Акааши задумался. Даже думать было тяжело. Что он чувствует? Как это можно описать? — Что-то слизкое, неприятное, черное… сковало меня и не дает сдвинуться не только мыслям, но и телу. Нет, конечно, я могу двигаться. Но так, словно через какую-то вязкую... Субстанцию? Которая, в свою очередь, кричит мне в этой оглушающей тишине о том, что мне незачем жить; мол, просто лежи на своём дне и не смей высовываться, омрачая прекрасный день...  — Красивое описание. Может, есть еще что-то, что мы можем обсудить? Акааши хотелось укрыться одеялом с головой и больше ничего в этой жизни не обсуждать, исчезнуть из мира хотя бы на день, но кое-что, безусловно, обсудить стоило.   — Да, это была попытка суицида, я не отрицаю причину своего прибытия сюда. Но я не считаю, что это настолько серьезно, для того чтобы мне находиться здесь. Понимаете, это было довольно импульсивное действие, наверное, от того, что я долгое время стрессовал. И Куроо, парень, который привез меня сюда, он слишком преувеличивал это недоразумение. — Ты и не обязан здесь находится, можешь уходить в любое время, — вдруг сказал доктор. — Но не стоит так отвергать помощь, в которой ты и сам долгое время нуждался, не зная, как это донести до других. Люди иногда бывают очень забавны: не умеют просить помощи, не умеют извиняться, не умеют объяснять свои чувства и даже понимать чувств других. В то же время уверены в том, что их самих не понимают, потому и прячутся. И не только от всего мира, но и от себя. Но, знаешь, Акааши, чем дольше ты будешь прятаться, тем стремительней будешь идти на дно. Самое страшное то, что у некоторых это «дно» бывает бесконечным. Они так и проживают всю жизнь в своей душевной яме, не пытаясь что-то поменять. Кто-то сдается, почему бы и нет? Но что, если встать лицом к лицу к своей жизни, полной страданий? Слишком страшно и сложно, согласен, мир враждебен и несправедлив. В палате повисла гнетущая гробовая тишина, будто Кейджи и правда уже умер. Даже солнце вдруг скрылось за облаками на какое-то мгновение. — Но... Вы не пришли к выводу своего анализа?  Доктор улыбнулся. Он казался добрым, вполне дружелюбным, располагающим к себе, но... Что-то в нем было, что-то, что неведомо отталкивало. Он был не таким, как другие психиатры, и это было любопытно. — К выводу должен идти ты сам. А я буду позади, подталкивать в нужное время, подавать руку помощи тогда, когда потребуется. Тебе станет легче, и даже убегать не нужно. Кстати, это избегание однажды может обернуться тройной болью, ты знаешь? — Знаю, — хмыкнул парень. Ему ли не знать, какого это — сходить с ума от боли, пытаясь отвлечься от неё и сохранить рассудок одновременно. — Думаю, я могу... Попробовать.  — Правильно, все равно от этого ничего не потеряешь.  — Но у меня есть вопрос. — Да? — Не могли бы вы прописать мне снотворные? — У тебя появилась бессонница? Странно, ты вроде говорил, что у тебя нет проблем со сном. — Я соврал. Бессонница у меня с детства. Седативные препараты не помогают. А мне…в последнее время очень хочется много спать. — Как ты спал в последнюю неделю? — Около четырех- двух часов, каждую ночь по-разному. — Хорошо. Кстати, чуть не забыл, тебя Бокуто хотел видеть. Он во дворе сидит… — вдруг выдал доктор на пути к выходу из комнаты.  Пациент медленно сел в кровати. Эта новость почему-то его оживила... И в то же время расстроила. К этому едва знакомому парню неимоверно тянуло, но, кто знает, насколько он... Болен.  Акааши решил помыть голову, в конце концов, уже неделю её не мыл. Времени для того чтобы нормально высушить волосы не осталось, и он вышел на улицу. Котаро сидел во дворе прямо на траве под тенью дерева и смотрел в небо так, словно там было что-то интересное. Но Кейджи, задрав вверх голову, не обнаружил ничего особенного. Гость заметил парня, только тогда, когда тот подошел к самой тени дерева. — Акааши! — тут же восторженно крикнули новоприбывшему. — Привет. Акааши замер на месте, не зная, что ему делать, в итоге просто сел в метре от своего добродушного «посетителя». — Сядь за тенью, пожалуйста.  — Что? — не понял Акааши. —Зачем? — У тебя волосы мокрые, а в тени прохладно, вдруг продует. И было бы здорово, чтоб хоть кого-то из нас грело солнце. Парень немного удивился, но все же пересел на солнечную сторону. Расстояние между сидящими увеличилось в три шага.  — Солнце сегодня не греет, а обжигает... И почему ты тоже сюда не сядешь? Или ты проверяешь какие-то новые техники манипуляций? — Разговорился Кейджи. Он не любил и летнюю жару и солнечный свет; даже не мог понять, что из этого его раздражает больше. — Мне нельзя долго находиться под прямыми солнечными лучами.  — Из-за воздействия на кожу?  — Вроде того.  Они в открытую присматривались друг к другу. Бокуто думал о том, что Акааши похож на милого лохматого зверька, ожидающего опасности там, где её нет. А сам Акааши пытался оценить степень болезненности своего знакомого. Странно, парень всегда думал, что больные таким страшным недугом люди должны выглядеть едва живыми. — А ты давно болеешь? — не удержался от вопроса он. — Около четырех месяцев, — последовал незамедлительный ответ. —Спрашивай, если тебе интересно. Или, я могу рассказать тебе все по порядку?  Кейджи согласно кивнул. — Начнем с того, что это злокачественное заболевание кроветворной системы. Наш костный мозг — это как некая «фабрика» разных клеток крови. Когда заболевает костный мозг, эта фабрика начинает выпускать вместо здоровых большое количество больных «незрелых» клеток крови. Из-за происходящего, процесс созревания полностью ломается, работа системы кроветворения даёт сбои: больные клетки вытесняют здоровые и занимают их место в костном мозге. Я уже проходил химиотерапию один раз, она нацелена на то, чтобы убить максимум «незрелых», то есть, — ввести в длительную ремиссию, которую нужно потом закрепить всеми возможными способами. Ну вот, как-то так. — А как ты понял, что болен? —поинтересовался Акааши, убедившись, что для Котаро это абсолютно нормальная тема.  — Ну... Я вдруг стал быстро утомляться, каждый день меня тошнило, шла кровь из носа, даже десна кровоточили и лимфоузлы увеличились. Почти неделю все думали, что это просто какая-то инфекция кишечная или стресс, пока я не пошел в больницу и не сдал анализы. — Стресс? — В колледже много проблем было, — пояснил Бокуто. — А сколько тебе лет? — Скоро двадцать исполнится.  «Такой молодой... И такие страдания», — подумал Кейджи. Он не знал, что делать или говорить в таких ситуациях, но что-то подсказывало ему, что открыто жалеть таких людей не стоит, как и относиться к ним с особой осторожностью, ведь это их смутит. — О чем думаешь? — Котаро заинтересовано прищурился, слегка наклонив голову, чтобы заглянуть в опущенные глаза Акааши . — Пытаюсь поставить себя на твое место, чтобы понять, чего бы слышать от окружающих я точно не хотел, — честно ответил Акааши.  Парень рассмеялся и сказал: — Общайся со мной как со всеми. Будь честным. Без каких-либо привилегий… Нет, ну, дружеские бонусы я, думаю, заслуживаю? — Мы друзья? Так просто?  — А надо сложно? — Да нет, я не против. Кстати, я видел фильм, где нельзя было приближаться к больной раком девушке. У тебя точно ничего такого нет? — Пока нет, — снова хохотнул парень, а Кейджи немного испугался этого «пока».  — Имею ввиду, что подхватывать инфекции мне, действительно, не стоит, но все не так плачевно, как в твоем фильме. Что там с концовкой кстати? Акааши вдруг вспомнил, что конец, вообще-то, максимально трагичный, и думал уже соврать, но ведь его просили быть честным. Поэтому смутился и, нервно отрывая травинки, негромко ответил:  — Она умерла. Почему-то ему было очень страшно смотреть на реакцию своего нового друга. Но боковое зрение вроде показывало, что все нормально.   — Спрашивай, — совершенно спокойно произнес Котаро, а у Кейджи, наконец, вырвался тот вопрос, ответ на который был ему интересен больше всего:  — Тебе не страшно? — Все боятся, Акааши,— с грустной улыбкой отвечал Бокуто. — Думаешь, есть люди, которые на самом деле не боятся смерти? Даже самые отчаянные самоубийцы испытывают страх. Это нормальное явление — бояться неизвестности. Ведь ты не знаешь, когда именно умрешь; как больно тебе будет; может, меня сожрет и не рак вовсе; и что, вообще, ожидает нас после смерти? Все, что я должен сделать с этим, это принять это и прожить свою жизнь, а, возможно, и её жалкий остаток, так, чтобы в последние минуты ни о чем не сожалеть. Акааши восхищало в первую очередь то, что Бокуто говорил не безысходное «все, что мне остаётся», а уверенное «все, что я должен». Это указывало на то, что он очень сильный. А солнце ему никакое и не нужно. Он сам им является. И все у него получится. Почему-то Кейджи более чем уверен, что Котаро справится. И мысль о том, что не все зависит от силы духа больного мальчика, мгновенно спряталась где-то в подкорках сознания, едва успев появиться на поверхность.   Внезапный вопрос Бокуто абсолютно сбил с толку: — А о себе что-то можешь рассказать? — А что именно тебя интересует? — Что угодно, для начала. — Ну... Мне двадцать. Я снимаю квартиру с... Другом. Вообще, раньше мы с ним встречались, — без недоговорок начал Акааши. — Я учусь заочно, но уже подрабатываю редактором, хотя меня устроили туда по связям, можно сказать. Если честно, хочу бросить колледж, ощущение, будто это все не мое.  — А что тогда твое?  — Не знаю. Я пока еще... Не нашёл себя? Вряд ли вообще когда-то найду. Ощущение будто я просто не для этого мира. — Главное — не сдаваться и продолжать искать свою мечту. Без мечты и цели жить гораздо тяжелее.   От этих слов Кейджи мгновенно вспыхнул. «Сдавайся, не сдавайся... Да какое ему до меня дело?» —подумал он.  — Но зачем? Если человек хочет умереть, если у него все плохо и повлиять на течение жизни он не может, то зачем? Легче покончить со всем, в жизни нет ничего особенного, как и в смерти. Все рождаются, чтобы умереть. И ты тоже — не столько какое-то доказательство несправедливости, кричащее о том, что кому-то в этом мире все радости, а кому-то лишь горести; сколько обычная суровая реалия. Смысла жизни нет, либо он заключается в том, чтобы выживать. Не жить, а выживать! И, к счастью, это не может продолжаться вечно, мы обязательно, непременно умрем, причинив кому-то боль. И я считаю, что наша настоящая обязанность, о которой никто не думает — это сократить число страдающих из-за нашего исчезновения. Но нет, все делают друг другу больно, даже когда живы, бросают и предают, поступают так, как не поступили бы с животными; и, только познав страдания от потери, все вдруг становятся святыми, просят прощения у какого-то там бога только для себя, для успокоения своей совести, ведь, на самом деле, в первую очередь нам хочется избавить от боли самих себя! Все это вырвалось у парня за считаные секунды. Только в конце до него дошло осознание того, что можно было помягче высказать свою точку зрения. А местами лучше вообще промолчать. Но в тот момент, когда он уже открыл рот, чтобы извиниться, дабы хоть как-то сгладить ситуацию, Бокуто вдруг произнес:  — Ты прав. Но не совсем. Мы всегда можем повлиять на течение своей жизни, даже я в силах это сделать. — Поменяв мышление? — осторожно уточнил Кейджи.  — Именно. Ты, конечно, думаешь, что этого недостаточно, но уверяю тебя — ты глубоко ошибаешься. Большая часть нашего существования зависит от того, как мы все принимаем и действуем. И сдаться и умереть — не лучшее решение. Никогда. Представь, если бы я покончил с собой, потеряв последнюю надежду, а в будущем тем временем, меня ожидало полное выздоровление? Но нет, я уже сдался, оставив мать и отца молиться за упокоение моей души, умирая от душевной боли. А такая боль может, действительно, никогда не утихнуть, ведь у них даже нет второго ребёнка, ради которого нужно держаться. Я понимаю, что несу ответственность не только за свою жизнь, но и за жизни людей, которые во мне нуждаются. И, если честно... Я больше боюсь этой ответственности, чем смерти. А когда мне больно, в голове мысли лишь о том, что эти люди тоже страдают от безнадеги. Они видят больного меня, но не могут никак на это повлиять, эта безысходность вместе с чувством вины съедают их изнутри. Тогда мне становится интересно, кому из нас больнее? И я начинаю делать вид, будто вовсе не испытываю никакой боли.  Акааши ошеломленно замер, а потом вдруг сказал то, чего не говорил ещё никому: — Когда я пытался себя убить... В моей голове не было сожаления. Страх был, но желание довести дело до конца преобладало. Я потерял сознание, думал, что правда умираю, но вдруг проснулся в больнице. Я смотрел на свои перевязанные руки, на системы, торчащие из вен, и думал о том, как же я люблю эту жизнь, и даже самого себя. Почему, чтобы понять это на жалкие пол дня, мне пришлось совершить такое? И как мне полюбить жизнь, и, особенно себя, если я так долго все ненавидел?  — Жизнь прекрасна, какой бы тяжелой не была. Неважно, сколько у тебя может быть причин для смерти. Причин чтобы жить всегда больше. И тебе со всем помогут справится. Конечно, будет трудно, но оно точно будет того стоить.  Парни не заметили как двор вдруг наполнился людьми. Акааши заметил в небольшой толпе выходящих на улицу знакомую блондинистую макушку, возвышающуюся над всеми, Тсукишиму ни с кем не спутаешь. С самого их знакомства Кейджи первым делом заметил рост этого тогда ещё совсем подростка, а потом уже и синяки под глазами, неадекватную вспыльчивость и только начинающуюся наркотическую зависимость, разрушающую его жизнь основательно.  Парень заметил сидящих под деревом знакомых и помахал рукой. В следующую секунду схватил за руку своего приятеля, которым оказался Ямагучи. Кейджи часто видел его в столовой рядом с Кеем. Этот мальчик нахмурился, возмущенно что-то вскрикнул, выхватил свою руку и первым зашагал вперёд. Акааши отметил про себя, что Тадаши не такой уж низкий, всего на голову ниже своего соседа. Оба они интересно сочетались и, кажется, даже как-то помогали друг другу. Никто не знал, в чем заключалась эта их взаимопомощь, но она, действительно, существовала. Об этом говорило довольно спокойное и добродушное поведение Тсукишимы, который раньше почти не улыбался, и то, как, наверное, «много», по своим меркам, ел Ямагучи в столовой, не пропуская ни один приём пищи. Да и сам Кей был известен своей невероятной разборчивостью в людях, значит, что-то в своем соседе он такое нашел. — Приветствую, мои дорогие сэнпаи! — слегка поклонился парень, мгновенно делая шутливо-серьёзное лицо. — У тебя очки упадут, — фыркнул его сосед.  — Это Ямагучи Тадаши, новшество для моих ушей. — В каком плане? — посмеялся Бокуто. — Если его сильно разозлить, что я случайно, а может и нет, делаю регулярно, он начнёт ругаться страшнее, чем я когда-либо. Тадаши на удивление очень вежливо поздоровался:  — Здравствуйте. Приятно познакомиться. И не бойтесь, я только с Тсукишимой такой. Последний презрительно цыкнул и сел на траву, ближе к Котаро. Вечно мерзнущий Тадаши занял место на солнце рядом с Акааши. Мальчик снял рюкзак с плеч и отдал Тсукишиме. Тот вытащил оттуда фотоаппарат и какие-то сладости, типичную «вредную» пищу. Интересно, где Тсукишима её достал? Вряд ли бы ему позволили выйти из клиники. — Пикник во дворе дурки, — пошутил Ямагучи. В руках он держал бисквитное печенье. Через несколько секунд шоколад начал беспощадно таять в его пальцах, и Кейджи, уверенный в том, что это печенье не будет употреблено по своему назначению, подал Тадаши фантик, чтобы тот завернул туда сладость, но он вдруг помотал головой и натянуто улыбнулся. Глаза у него были голодные и напуганное, будто в руках была бомба, а не обычное сладкое печенье, а настроение явно падало с каждой секундой нахождения среди поедающих калорийную пищу людей. Но он все-таки съел половину лакомства. А потом долгую минуту смотрел на свои испачканные шоколадом пальцы, пока внимательный Акааши, успевающий следить и за разговором Тсукишимы с Бокуто, и за состоянием Ямагучи, не подал ему салфетку. Мальчик поблагодарил его тихо и словно как-то потеряно. Кейджи хотел даже похвалить его, но вовремя остановился— вдруг похвала такому больному явится очередным триггером?  — Бокуто, а ты разве не дома сегодня должен находиться? — вдруг спросил Кей.  — Ну… Сегодня были дела в клинике. — Кстати, как вы познакомились? — поинтересовался Акааши.  — Мы играли в волейбол на региональных в разных командах, — ответил Котаро, а Кей добавил: — Бокуто многому меня хотел научить, но я ушел из волейбола. — Почему? — подал голос Ямагучи. Блондин пожал плечами и взлохматил волосы. Кейджи знал, что это действие друга указывает на его легкое волнение.  — Просто, если честно, в то время я уже слегка марафонил… Времени на трени не оставалось, с тренером срался и с командой, ну короче, меня бы итак выперли за прогулы. — Сколько тебе было-то? —нахмурился Ямагучи. — Шестнадцать… А че? — Хочешь сказать, что употребляешь уже три года?  — Типа того, наркотики в моей жизни присутствовали давно, но начал я в шестнадцать. Тадаши, кажется, эти слова не очень успокоили. Дальше парни еще полчаса говорили о волейболе и других своих увлечениях. Потом Тсукишима взял фотоаппарат и увел приятеля фотографировать цветы в саду. В итоге, пока последний усердно искал самые красивые места, увлеченно о чем-то говоря, Кей со своей привычной улыбкой левым уголком губ незаметно снимал его.   — Они как парочка, — заметил Бокуто. — Только Ямагучи пока об этом не знает.  Акааши, минуту назад рассказывающий о какой-то книге, и, сейчас продолжающий размышлять о ней, не сразу сориентировался и понял шутку. — Действительно. Надеюсь, это к лучшему...  Тадаши вдруг громко рассмеялся из-за какой-то глупости своего соседа, а тот незамедлительно сделал еще один снимок. До парней, сидящих под деревом долетелиего слова: — Балбесина, фоткай ЦВЕТЫ, НЕ МЕНЯ! — Ямс, как там говорят, веснушки — это поцелуи солнца?  Ямагучи смутился и разозлился одновременно:  — Не уверен, что что-то такое вообще когда-либо говорили...  На улице было жарко, и Акааши переоделся бы в футболку, но решил просто остаться в тонкой кофте с длинными рукавами. Вспомнились времена, когда он ужасно боялся не закрывать запястья даже в самые душные палящие дни. Да и сейчас мало что поменялось.  Повисла недолгая пауза прежде чем Акааши решился спросить: — Бокуто, ты правда думаешь, что все самоубийцы не хотят на самом деле умирать?  — Нет, я имел ввиду, что смерти бояться даже они, ведь не знают, что будет ожидать их за ней.  — Тогда ты, наверное, ненавидишь таких людей, не ценящих жизнь?  — Неправда. Я же не считаю, что мне одному тяжелее всех. Им, значит, тоже плохо, но... Они просто не могут найти свой выход, а ведь он стопроцентно есть. Самоубийство- это слабый поступок сильного человека. Все говорят о «выходе», только вот, никто не думает, что, возможно, у кого-то он замурован, и не все в силах его открыть. С Бокуто хорошо. Невероятно. И легко. Акааши никогда не думал, что кто-то будет его так хорошо понимать, не обесценивать его состояние. Ему даже страшно от того, как замечательно он себя чувствует в компании этого парня.  — Акааши…Можешь сказать мне... Объяснить... — Что? — Почему люди причиняют себе боль? Почему ты начал это делать? — Я не помню когда именно это началось, — честно ответил он. — Кажется, это пошло со времён, когда мои родители сильно ссорились. Я делал вид, сто ничего не замечаю, но на меня это значительно повлияло. Наверное, это было из-за чувства вины и ненависти. Я чувствовал себя виноватым за то, что не могу помочь им и все время боялся. В то время я ненавидел все и всех, но больше — себя.  Бокуто некоторое время задумчиво молчал. — Но это не твоя вина, Акааши. Они взрослые люди, сами себе все портили. Не понимаю людей, которые ненавидят друг друга всей душой, но живут под одной крышей.  — Может, это из-за меня? То есть, они сохраняли семью ради ребенка? — Но это же их решение, так ведь? В этой истории виноваты они оба, но точно не ты.  — Я думаю… Я хотел быть человеком, достойным их любви, а не таким разочарованием. — Любовь не нужно пытаться заслужить. А то, кем ты сейчас являешься, не твоя истинная «прихоть», а то, что с тобой сделали. Будь у тебя другая семья, все могло быть иначе. Да и ты вовсе не ужасен...  — Бокуто, чувство боли, — напомнил Кейджи, резко сменив неприятную ему тему, — отвлекает от того, чего человеку не хочется чувствовать. То есть, от душевной боли, злости, страха или иных негативных эмоций. Для меня боль — это уже как… Привычка. Я настолько к ней привык, что даже иногда и не чувствую совсем.  — Это неправильно, так ты не придешь к успокоению. Да и... Это же больно! Ума не приложу, как можно нести себе физический вред? Не делай так больше, пожалуйста… — Тебе правда не плевать? — хмыкнул Акааши. — Если так, то… Обними меня... Сильные руки обвили парня за плечи быстрее, чем он успел подумать о том, что сказал.  И следующее новое утро выдалось на удивление дождливым и пасмурным. Кейджи проснулся в семь утра, чувствуя себя выспавшимся. Это удивительно, ведь в последние месяцы его сон был очень не стабилен: либо он был очень прерывистым, либо поверхностным, а порой и вовсе отсутствовал. Парень привык к бессонным ночам и тяжелым пробуждениям настолько, что сейчас лежал без движения ещё несколько секунд, не веря в то, что ему практически не хотелось больше спать. Тут к нему пришло осознание чувства влюбленности. То самое вдохновляющее, легкое и восхитительное чувство, которое парень так давно не испытывал.  Интересно, Бокуто любит поспать подольше или вот-вот проснется? Акааши вспомнил как вчера на прощание провел рукой по взлохмаченным волосам парня и в его пальцах тут же осталась тонкая прядка. Вроде бы её размеры не были так внушительны, но точно не нормальны для здорового человека. Кейджи вздрогнул от своих мыслей. Чувство жалости, страха и болезненного удивления сдавили где-то в области сердца, но Акааши старательно противостоял этим эмоциям. Почему он все это чувствует? Подумаешь, волосы. Отрастут. Главное, что Бокуто живой, наверняка спит сейчас, как самый обычный, здоровый человек, кровь которого не затронула никакая страшная болезнь. Молодой парень, который скоро станет солидным мужчиной, вырастет морально и физически, выберется из всего этого кошмара вместе с Кейджи. Вместе… Акааши почему-то был уверен, что им двоим просто необходимо держаться вместе.