Жестокость

Как я любил тебя? Мне было больно, Но эту боль я признавал За справедливую расплату. Как я любил тебя, Пожалуй, бог не знал. Лифт скользил вверх, бесшумно, плавно – скоростной, сконструированный с использованием новейших технологий. На дисплее перескакивали красные цифры. Третий этаж, четвёртый, пятый. Сердце всё ещё колотилось как безумное, удары отдавались едва ли не в стену, к которой Разумовский прижался спиной. Часто бился пульс в кончиках пальцев. Страх, окативший ледяной волной при виде многочисленных интервьюеров, жадно рванувшихся ему навстречу, понемногу начинал отступать, дыхание выравнивалось. Их было слишком много. Слишком хорошо чувствовалась исходящая от журналистов агрессивная готовность любой ценой заполучить материал для новой псевдосенсационной статьи. Их можно понять: без выработанного профессионального напора ни одно интервью, способное вызвать интерес общественности, не возьмёшь. Но Разумовский боялся людей, особенно больших скоплений, вне зависимости от потенциального уровня их социальной опасности. Неискоренимый инстинкт, тянувшийся из далёкого детдомовского прошлого, из того времени, когда он ещё был один – как тогда представлялось, против всего мира. Сергей дёрнул головой, убирая закрывшие глаза и мешавшие смотреть волосы. Стоявший напротив Олег поймал его взгляд, успокаивающе кивнул: – Всё уже закончилось. – Н-но ведь… – голос не слушался, срывался. Ничего не закончилось. Он сбежал с собственной презентации. Он не хотел, чтобы его видели таким. Девочка… Из детского дома, где Разумовский провёл почти половину прожитых лет и где до сих пор ещё исправляли всё, на что он указывал. Он хотел, чтобы другие жили иначе. Лучше, чем он сам. Чтобы удар судьбы для оставшихся сиротами детей хоть немного смягчали благоустроенность места, куда они попадали, и человечность тех, в чьи руки они попадали. Подонок выиграл процесс, оправдан и отпущен на свободу. Чья-то прерванная жизнь для него – пустой звук, не более, чем досадное препятствие, на которое поневоле приходится обращать внимание, чтобы переступить, не споткнувшись. Разумовский переламывал себя на каждой встрече, на каждом мероприятии. Все предубеждения и опасения, щедро подкидываемые разыгрывающимся воображением, надо было безжалостно запихивать в самый дальний угол сознания – как вещи в слишком маленький рюкзак. Всё лишнее закрыть и спрятать. Надеть маску и убедительно играть роль. Сергей ненавидел обратную сторону популярности. За признание приходилось платить. – Никаких «но», – припечатал Олег. – Всё позади, тебе никто не угрожает. С остальным разберёмся. Тише. Он шагнул к Разумовскому, положил руку на плечо, чуть сжал. Сергей ненароком покосился ему за спину и замер. В матовом зеркальном стекле Волков не отражался. Разумовский видел одного себя, неловко изогнувшегося, словно распростёртого по стене кабины лифта. Испуг холодными коготками прокрался от сердца к голове. Заморгал, всмотрелся пристальнее. Нет, они оба там, и Олег, и Сергей. Померещилось. Обман амальгамы. Нервы ни к чёрту.

* * *

Пожалуй, бог не знал, Что мои кости Растрескивались по частям. Дробились от безмолвной злости. Как я любил тебя, Пожалуй, бог не знал. Говорят, один из возможных защитных механизмов психики – забвение. Подробности события, нанёсшего ей тяжёлый ущерб, довольно быстро изглаживаются из памяти. Маленький Серёжа Разумовский этого не знал, но защитный механизм сработал в его сознании крайне своеобразно. Пожалуй, из того страшного дня, когда он лишился семьи, Серёжа помнил всего несколько эпизодов, но помнил очень отчётливо. Возле разбитых, покорёженных машин – люди. Много людей, чужих, незнакомых, выкрикивающих что-то неразборчивое. Он ждал, пока из машины выберутся мама и папа, чтобы вместе уйти отсюда. Он не хотел, чтобы его оглушали голоса чужих людей и раздающиеся в отдалении пронзительные, режущие уши звуки. Серёжа вспомнил – «сирены». Под ногами захрустели стёкла. Это были осколки передних фонарей на папиной машине, называвшихся смешно и фырчаще – «фары». Серёжа наклонился, подобрал один осколок, красивый, оранжевый. И сразу отшвырнул, сунул пораненный палец в рот и стал ждать дальше. Но родители не появлялись, и Серёжа подумал, что, может быть, они вылезли из машины раньше и, не найдя его поблизости, пошли искать. Спрятав в карман кровившую руку, развернулся и попытался пробраться сквозь толпу, но его остановили и не пустили. Потом была комната – тоже незнакомая. Сопровождавшие его люди усадили Серёжу на стул, велели посидеть немного и ушли. Он быстро заскучал, поболтал ногами и спросил появившуюся из-за белой двери женщину: – Где мама? Ему сказали, что мама скоро вернётся, и снова он ждал, покачивая ногами в забрызганных грязью ботинках. Серёже хотелось домой, чтобы незнакомые люди больше не трогали его. Но время шло, а мама всё не приходила и не приходила. И папа тоже не приходил. Серёжа помнил, как его отвели в другую комнату, огромную, гораздо больше предыдущей, и подвели к одной из стоявших здесь кроватей – самой крайней, у стены. Но и в этой странно большой комнате он не увидел родителей. Серёже объяснили, что мама и папа должны были уехать ненадолго, но потом обязательно вернутся и заберут его, а пока он поживёт здесь. У него будут все необходимые вещи, игрушки и появятся новые друзья. Серёжа долго верил, что ему сказали правду, и каждый день спрашивал, не приехали ли за ним. Поначалу ему отвечали ласково, успокаивали, что если не сегодня, то завтра за ним непременно приедут. Потом стали отмахиваться от настырного рыжего мальчика. А ещё через некоторое время прикрикнули, чтобы не лез с дурацкими вопросами и не мешал взрослым. И Серёжа почувствовал, что больше не увидит ни мать, ни отца. Он долго не понимал, что значит «умерли». Ушли, бросили его одного в чужом доме и не захотели забрать – так уложились в голове последствия аварии. А когда Серёжа вырос, то обнаружил, что совсем не помнит их лица. Какие они были? Все дети похожи на родителей. Наверное, он тоже похож на своих. Серёжа слышал, как воспиталки говорили между собой, что «Разумовский не сошёлся с коллективом». Молчаливый, после случившегося – замкнувшийся в собственном маленьком мире, он не нашёл друзей. Серёжа не нуждался в регулярном общении, он уже умел читать, очень любил рисовать и безмолвно просил об одном: чтобы его не трогали. К восьми годам Серёжа сторонился всех: соседей по комнате, одноклассников, воспитательниц. «Они не понимают тебя», – будто говорил ему кто-то внутри. – «Они могут обмануть, обидеть, оттолкнуть. Ты ведь справляешься один». И Серёжа забивался в угол с очередной книгой, покусывал кончик карандаша, склоняясь над блокнотом. Разумовскому очень нравился этот блокнот, удачно доставшийся ему при последней раздаче пожертвованных детскому дому вещей. Особенно то, что листы оказались без клеток, чистые, так и манившие прикоснуться к ним остро отточенным грифелем. Друг у Серёжи всё-таки появился. Тайный, существующий только для него. Однажды ночью он не спал. Под одеялом было холодно, сколько Серёжа ни вертелся, стараясь закутаться поплотнее. На стене покачивалась тень, но какой из предметов отбрасывал её, определить в темноте не удавалось. Серёжа смотрел на тень и мысленно оценивал, на что она похожа больше? Долго перебирал, беззвучно произнося названия, пока не решил, что это – огромный ворон. Он недавно прочитал рассказ, где главный герой-мальчик спас из ловушки ворона и сумел его приручить. История Серёже понравилась, но о ручной птице нечего было и мечтать. Тень шевельнулась, расправляя крылья. Будто и правда живая. Серёжа улыбнулся: – Кто ты? «Я буду твоим другом. Если ты хочешь, конечно». – Очень хочу, – одними губами выговорил Разумовский. – Я ведь здесь совсем один. «Я знаю». – А почему я не могу тебя рассмотреть? «Здесь темно, глупый», – беззлобно усмехнулась тень-ворон, и вдруг вспыхнули два золотых глаза-огонька. – «Так же лучше?» – Лучше, – шёпотом согласился Серёжа. – А ты будешь приходить днём? «Я буду приходить всегда, если ты позовёшь. Я же твой друг. Я буду таким, каким ты хочешь меня видеть». – Это хорошо. А ты настоящий? Тень расхохоталась. Серёжа встревоженно приложил палец к губам. «Мы никого не разбудим. Я ведь пришёл только к тебе. Другие меня не заметят. Да, я настоящий. Для тебя. Не веришь – потрогай». Забыв о ночном холоде, Разумовский выбрался из постели и подошёл к стене. Протянул руку, помедлив, коснулся тени – там, где изгибалось крыло. Под пальцами пружинили тугие перья. Ворон издал какой-то непонятный звук, как если бы ему было щекотно. «Убедился теперь?» – Ага, – восхищённо выдохнул Серёжа. Осмелел и провёл ладонью дальше, по скользящим чёрным – он откуда-то знал, что ворон перед ним чернее грязи – перьям. – Ты появляешься только на стене? «Я появлюсь везде, где ты захочешь, чтобы я был. Я абсолютно свободен». Маленький Разумовский стал делиться с новым другом своими горестями. Они разговаривали по ночам. Серёжа не решался звать Птицу – такое имя он дал тени – днём, как бы последний ни просил. Птица оказался чутким собеседником, уверенным и знающим куда больше, чем сам Серёжа. Отделялся от стены, устраивался на краю кровати. Мощные крылья не то складывались за спиной, не то обращались в руки. Когда Птица впервые превратился в человека – вернее, в человеческий силуэт – Серёжа испугался. Но он объяснил, что так им обоим будет удобнее общаться. «Ты ведь человек. Не зверь, не птица. Значит, и я буду принимать подобный облик, чтобы тебя не пугать. Расскажи лучше, кто тебя сегодня так обидел». Серёжа рассказывал. Над ним смеялись. Из-за рыжих волос, которые Серёжа не давал стричь, из-за бледных, едва проступавших на носу веснушек, из-за неспособности выстоять в драке – одному против всех. Иногда Серёже удавалось ударить обидчика, больно, метко, но это случалось нечасто. «Ты ведь хочешь отомстить им?» – спрашивал Птица, устремив на Разумовского пристальный золотой взгляд. – «Позови меня, вместе мы справимся. Все, кто причинял тебе боль, пожалеют об этом». – Нет, – мотал головой Серёжа, трогая припухший нос. – Я просто хочу, чтобы меня не трогали. «Они не отступят, пока ты не дашь им достойный отпор. Они уже увидели, что ты слаб перед ними. Что за тебя никто не вступится. Их торжество безнаказанно, они чувствуют своё превосходство». Серёжа хмурился. Слова Птицы ему не нравились, но он не возражал, слушал молча. «Доверься мне», – убеждал Птица каждый раз, как они прощались перед рассветом. – «Я помогу тебе, если ты позволишь мне это». Разумовский сонно зевал. Ночные беседы становились тягостными, он не высыпался и с трудом соображал на уроках, хотя учёба в целом давалась ему легко. Он часто застывал на месте, забывал или не слышал половины из того, что ему говорили, подавая ещё больше поводов для насмешек. «Подлиза» – за хорошие оценки и неучастие в шалостях сверстников. «Чокнутый» – за привычку подбирать забытые кем-нибудь в классе карандаши (в особенности цветные – Серёжа всегда ощущал их острую нехватку) и постоянное молчание. Однажды Серёжа вернулся к себе в комнату, на середине пути в библиотеку спохватившись, что оставил на тумбочке у кровати блокнот, с которым никогда не расставался. Блокнота не было. Листы – рассыпанные, смятые, разорванные, ещё чистые и уже занятые его рисунками – покрывали пол. Здесь же валялась обложка. Не веря тому, что видит, Серёжа опустился на коленки, подобрал несколько листков, близко поднёс к глазам. Слёзы покатились по щекам одна за другой, задрожали губы. Он никому не показывал свой блокнот. В рисунках заключён был его мир, бумаге он поверял самые сокровенные мечты. Конечно, все знали, что странноватый рыжий мальчик не выпускает из рук карандаш и блокнот. И вот – стоило один раз забыть его, как всё оказалось уничтожено. Эти дети смотрели его рисунки, может быть, смеялись над ними, разрывая листы. Серёжа зарыдал, уткнувшись лицом в серое покрывало. Почему, ну почему его не оставят в покое? Разве он сделал что-то плохое? Помешал кому-то? Дыхание прерывалось, не получалось ни всхлипнуть, ни вздохнуть. Серёжа зажимал себе рот краем покрывала, исступлённо вцепившись зубами в ткань. Птица прав, он беспомощен и абсолютно бессилен. Он больше не может терпеть. Он один. Разумовский не расслышал шагов позади, вздрогнул, когда чья-то рука коснулась его плеча. – Ты чего ревёшь? Он обернулся. У склонившегося над ним мальчика были внимательные, ясные, совсем не злые тёмные глаза. И в голосе не звучала издёвка. Но Серёжа молчал, не зная, что сказать. Не дождавшись вразумительного ответа, мальчик присел рядом на корточки и заметил растерзанный блокнот. – Ты из-за него? Серёжа кивнул и вытер рукавом мокрые щёки. К лицу прилипали рыжие пряди. Он всё ещё не решался заговорить – к горлу подступали новые рыдания. Начал подбирать листы, стараясь не вглядываться, чтобы не узнать случайно фрагмент какого-нибудь из рисунков. Мальчик стал помогать. – Это была… дорогая для тебя вещь, да? – осторожно спросил он, передавая Серёже очередной обрывок. – Подарок? – Нет, – Разумовский почувствовал, что удивлён – кто это? Новенький? Недавно поступивший? С ним обыкновенно не разговаривали так… просто и вместе с тем аккуратно, чтобы не задеть. Чего уж там, с ним вообще почти никто не разговаривал, кроме Птицы. – Не подарок. Но он много для меня значил. – Мне жаль, – отозвался мальчик, кажется, вполне искренне. Серёжа поднял взгляд: – Это ведь не ты сделал? – Нет, конечно. – Тогда почему ты так говоришь? Теперь удивился уже мальчик: – Тебе ведь, наверное, очень обидно. Мне правда жаль. Я здесь недавно, но я слышал, как над тобой смеялись. – Так посмеялся бы заодно, – вырвалось у Разумовского. Он коротко всхлипнул, прижал к груди блокнот. – Зачем ты пришёл? – Я помочь хотел, тогда, утром, но ты убежал. А сейчас услышал, что в комнате кто-то плачет, ну и зашёл. – Посмотрел? А теперь уходи, – отрезал Серёжа и отвернулся. Из глаз снова покатились слёзы. Он ненавидел себя – за слабость и за то, что огрызался на ни в чём не повинного незнакомого мальчишку. Серёжа видел его впервые – или раньше не замечал. Было стыдно и тоскливо. – Эй, – тихо позвал мальчик, придвинулся вплотную, заглянул в лицо. – Ну чего ты… Не надо. – Извини, – почти шёпотом попросил Серёжа. Шмыгнул носом, часто задышал, заставляя себя успокоиться. Сдавленно проговорил. – Ты давно сюда попал? – Неделю назад. Ты меня совсем не замечал, да? Разумовский покачал головой. Мальчик улыбнулся: – Я тебя сразу запомнил. Потому что ты один всё время. Ну и из-за волос ещё. Меня Олег зовут. Он протянул руку. Серёжа, помедлив, пожал её. – Я Серёжа. И неуверенно улыбнулся в ответ.

* * *

Я стал жестоким, Я сжался, скрылся. Прямолинейнее по щекам Хлестал чужих, Чужих и близких. Я стал жестоким К двадцати годам. – Зачем ты согласился сюда приехать? – Я не мог отказаться, – отозвался Разумовский. Он не оглядывался, но слышал вкрадчивые шаги за спиной. Олег не отставал. – К тому же у меня здесь назначена встреча, тебе это известно. – Ты же презираешь их всех. Всю эту зарвавшуюся мразь в золотой обёртке благопристойности. Тебе тошно на них смотреть. Надо всего лишь признаться себе в этом. – Замолчи, – взмолился Сергей, борясь с желанием заткнуть уши. – Замолчи. Не говори так. – Я замолчу, – неожиданно согласился Олег. – Но свою совесть ты не заставишь заткнуться. Сколько ещё ты будешь сетовать на несовершенства законодательной системы, позволяющей таким, как они, процветать и роскошествовать – и заключать с ними договоры? Чем ты лучше их? – Я живу среди них. Я не могу запереться в офисе и сидеть там безвылазно, не могу полностью прервать связь с внешним миром. Я не могу пойти один против целого общества. – Ты никогда не мог. Ты твердишь своё излюбленное «я не могу» на протяжении двух десятков лет. С результатами твоей слабохарактерности всё это время разбираюсь я – не знаешь, почему? – Ты сжигаешь людей, – Разумовский остановился и повернулся к нему. – Ты убиваешь их вместе с семьями. Олег, здесь не зона военных действий. Ты не имеешь права отнимать жизни и провозглашать это построением идеального государства. – А это не люди. В них нет ничего человеческого, у них вместо сердца – сложенная долларовая купюра. Для постройки лучшего мира нужно расчистить место. Здание на прогнившем фундаменте долго стоять не будет. – Как тебя изуродовала война, – прошептал Разумовский. – Ты не был таким раньше. – Каким? – Жестоким. Волков расхохотался. Сергей смотрел на его искажённое смехом лицо почти с ужасом. – Я всегда таким был, Серёжа. А по-другому с тобой никак не получится. Ты же чистый, всё у тебя из лучших побуждений, всё для людей. Знаешь поговорку: не делай добра, не получишь зла? Никто тебя жалеть не будет. Твои фобии никому из тех, сидящих внизу с игральными фишками в руках – не интересны. Так не мешай мне, если сам ничего не можешь. – Перестань! – А если не перестану? – Олег демонстративно развёл ладони. – Что ты сделаешь? Ну, что? Разумовский размахнулся и ударил его. Точно, не целясь. Руки всё сделали сами – как тогда, среди неприятно-зелёных стен, длинных казённых коридоров, в окружении стаи обидчиков. Срывалась тоненькая проволочка, захлёстывала ярость, сыпались удары – от него и на него. Потом из носа долго текла кровь. Маленький Серёжа смывал её, стоя у крана в умывалке, избегая случайной встречи глазами со своим отражением. В носу что-то противно хлюпало, как будто лопались кровавые пузырьки. В сток уходила красноватая вода. Удар получился сильным, жёстким. Олега пригнуло, он выпрямился, очень медленно. Потрогал губу – Разумовский мельком заметил красный след на пальцах – и поднял взгляд, в котором смешивались и боролись изумление и злоба. – Быстро учишься. Сергей ждал, стиснув зубы. Олег прищурился, бросил уже через плечо, отворачиваясь: – Далеко пойдёшь. Скоро и сам начнёшь людей калечить. И ушёл. Разумовский опустился прямо на пол – ноги не держали – закрывая лицо, слушая нарастающий звон в ушах.

* * *

Я – сильный! Не веришь? Сильный! Ему снились сны. Яркие, подробные, красочные. Серёжа любил засыпать на рассвете, в розовато-серых отсветах первых солнечных лучей, косо ложащихся на потолок. Сны получались лёгкими, нежными – как прикосновение тёплой ладони к щеке. Он стал бояться ночи. Темнота несла с собой кошмары с изощрённо вплетёнными в них обрывками воспоминаний из прошлого. Темнота душила и переламывала, сокрушая остатки хрупкого дневного спокойствия. Птица приходил после отбоя, уже самовольно. Серёжа перестал звать его, когда рядом появился Олег. Птица долго наблюдал за ними – охотно протянувшим руку дружбы Волчком и несмело открывавшим двери в свой маленький мир Серым. Молчал, хотя весь его крылатый чёрный силуэт выражал осуждение. Разумовский старался не смотреть в тот угол, где впервые увидел Птицу. Через несколько месяцев после их знакомства Олега переселили в комнату, где жил Серёжа. Произошло редкое, но в общем-то вполне обычное: одного из соседей Разумовского взяли в семью, и Олег попросил разрешения перебраться на освободившееся место (он был из комнаты напротив). Теперь они не расставались даже ночью. …Где-то далеко раздаётся женский смех. Заливистый, мелодичный, словно кто-то перебирает клавиши на фортепьяно в верхнем регистре. Серёжа порывается пойти и посмотреть, как играют – музыка притягивает магнитом – но его удерживают. – Стой спокойно, – слышится сверху чей-то голос. – Сейчас закончу и пойдём гулять. Серёжа, присмирев, опускает голову. На паркете горят блики от электрических лампочек в люстре. Там, и здесь, и ещё здесь, всего семь бликов – люстра очень большая. – Не вертись. Наказание, а не ребёнок. А он и не вертится. Перед глазами мелькнула рука с серебряным обручальным кольцом и зажатым в пальцах гребешком. Мама терпеть не может золото. Волосы отрастают быстро, а стричь их Серёжа не даёт. И мама не хочет. Она рыжая? Или русая? Он забыл. Надо поднять глаза и посмотреть в зеркало – там отразится и Серёжа, и мама. – Не смотри в разбитое зеркало, нельзя. Но Серёжа всё равно смотрит. Где же зеркало разбитое? Вот оно, в потемневшей витой раме, чуть тускловатое. Вот трещинка, в правом нижнем углу, совсем близко. Серёжа наклоняется, чтобы разглядеть её получше, и трещинка расползается шире, нарушая стеклянный покой амальгамы. Зеркало дребезжит. Гребешок вцепился в волосы. Больно. В отражении нет ни Серёжи, ни мамы – там полыхает город, перечёркнутый, изломанный разрастающейся трещиной. Из зеркала за ним следят глаза с чёрно-золотой радужкой. Серёже страшно, и он рвётся из маминых рук, бьёт кулачком по стеклу и бежит вперёд и вниз, лишь бы не видеть этих жутких глаз. Вокруг люди, много людей, мечущихся по улицам, кричащих ему что-то. Он натыкается на них, задыхается, от дыма на ресницах выступают едкие слёзы. За спиной с грохотом падают обгоревшие балки… Серёжа открыл глаза, уставившись в сине-серый потолок. Это сон. «Ты думаешь, я безобиден и не смогу причинить тебе вреда? Кажется, настало время донести до тебя реальное положение вещей». Птица стоял возле кровати, смотрел, не мигая. Он злился, стальная ярость звучала в голосе. Серёжа хотел вскрикнуть, пошевелиться – но не получилось выговорить ни слова. «Молчи. Ты был одинок, ты помнишь? Ты создал меня, чтобы делить свои мысли и обиды хоть с кем-нибудь. Мы сблизились. Тебе ведь стало легче, правда? Я знаю твои страхи, твои радости и надежды. Твои сны. Я приходил по первому твоему зову, слушал всё, что тебе хотелось сказать. Я давал тебе советы, я даже помогал тебе – без твоего ведома. Ссоры, драки. Ты не продержался бы и двух минут, если бы меня не было с тобой в те моменты». Птица склонился над Серёжей совсем низко, одновременно расправляя крылья. Но у него остались и руки – не так, как раньше. Золотой взгляд пригвоздил к месту, не давая двинуться. «Волчонок», – Птица небрежным кивком указал на соседнюю кровать, где спал Олег. – «Маленький волчонок забрал всё твоё доверие. Ты не верил никому, кроме меня. Ты помнишь, как тебя обижали, и ты плакал, и твердил, что люди безжалостны, что в них нет ничего хорошего, что тебе никто, кроме меня, не нужен? Ты называл меня единственным другом. Где же твоя дружба? Ты забыл обо мне, забросил, как ненужную вещь. Ты предал меня». Крылья, чёрные даже в темноте, накрыли Серёжу. Нечем стало дышать, тяжело и гулко стучащее сердце свело судорогой. Зловеще сверкавшие глаза приблизились и вдруг погасли. Птица словно слился с ночью, растворился во мраке, не отпуская, не позволяя вздохнуть. Страх окружал, как дымовая завеса в его кошмаре. Перья заострёнными концами вонзались в грудь. Я сам сгноил утробный крик Дрожащими руками, Сильный. Я сам сгноил утробный крик. «Олег, – мелькнуло в сознании. – Олег ведь совсем рядом». Птица зашипел и ослабил хватку. Серёжа зажмурился, отчаянно забился, пытаясь выбраться из-под сдавливающих крыльев. – Пусти, – беззвучно крикнул, не открывая глаз. – Пусти, слышишь! Я хочу, чтобы ты ушёл! Всё закончилось в одно мгновение. Исчезло удушье, пропала убийственная чернота и перья-иглы. Разумовский сел, с трудом, с надрывом дыша, как после бесконечно долгого бега. Птица действительно ушёл – его не было в комнате. Неужели никто из пятерых соседей даже не проснулся? Словно в опровержение слева на кровати заворочался Олег. Приподнялся на локте, замер, прислушиваясь, и шёпотом окликнул: – Серый, ты не спишь? Серёжа качнул головой и запоздало подумал, что Волков едва ли увидит в полутьме этот жест, но сил на ответ уже не осталось. – Всё хорошо? – шёпот стал тревожным. Спутавшиеся волосы липли к вискам, лезли в лицо, губы пересохли, воздух по-кошачьи царапал горло. – Нет, – кое-как выдавил Серёжа. На беззаботно-лживое отрицание сил тоже не хватило. Он не ожидал, что Олег станет его успокаивать. Страх перебудить всех обитателей комнаты никогда не отпускал Серёжу – какие бы ужасы не являлись ему во сне, как бы плохо ему ни было, он держал все крики глубоко внутри и плакал, уткнувшись в подушку и спрятавшись под одеялом. Никто не должен был знать, как слаб Серёжа перед мучительными ночными часами. Олег выскользнул из постели и пересел к нему – быстро и бесшумно. Крепко обнял, зашептал в самое ухо, чтобы слышал только он один: – Не бойся! Ночью всегда страшнее, потому что всё другое. Ты знаешь, как сделай: помотай головой, сильно-сильно, как будто очень не хочешь чего-то, и всё плохое вытряхнется и забудется. Меня этому мама научила. У Олега едва уловимо изменился голос. Они никогда не обсуждали прошлое – не сговариваясь, точно чувствовали, что говорить о нём не могут ни тот, ни другой. Серёжа убрал волосы с лица и замотал головой так, что рыжие пряди разлетелись во все стороны. – Вот, а теперь ложись. Ты не бойся, – повторил Олег, тихонько погладил по плечу. – Я тебя никому в обиду не дам. Серёжа прерывисто вздохнул. Накрывала бесслёзная, тянущая, опустошающая усталость. Уже после того, как они улеглись, каждый в свою постель, Серёжа позвал: – Волчок. – Что? – Спасибо. Вместо ответа Олег зашуршал одеялом и протянул руку – проход между кроватями был узким. Серёжа сжал его ладонь холодными, чуть подрагивающими пальцами. Он всегда мёрз по ночам. Все мёрзли.

* * *

Я был ребёнком, Я был птицей. Я был всем тем, Что ты сказал. Пол покрывали осколки, словно сами собой впивавшиеся в открытые участки кожи. Мерцавший красной рябью экран онемел. Неподалёку – неподвижное тело Грома. Разумовский приподнялся, с усилием сфокусировал взгляд. Окружающая обстановка плыла, стены покачивались, угрожая обрушиться и погрести под обломками всех присутствующих. Птица устроился в кресле, как-то легкомысленно покручиваясь из стороны в сторону. Заметив движение, повернулся к Сергею: – Очухался? Я уже начал беспокоиться, не слишком ли сильный эффект на тебя произвело моё маленькое недавнее представление. Разумовский сидел на коленях, встать не сумел бы, даже если бы всерьёз собирался. Птица насмешливо присвистнул. – Что-то ты совсем рассыпался. Так от тебя и пользы никакой не будет. – Уходи, – Сергей стиснул ладонями болезненно пульсировавшие виски. – Уходи, уходи. – Какой же ты всё-таки слабый, – Птица поднялся, не спеша подошёл к окну, заложив руки за спину. – Всё ещё надеешься меня прогнать? У тебя не выйдет, можешь не стараться. Мы давно с тобой сблизились, раньше, чем ты думаешь. – Я не помню тот день… Когда стало известно о смерти Олега. Рана на шее засаднила. Птица хмыкнул. – Конечно, не помнишь. Мне надо было изменить твою память, чтобы… м-м-м… встроить в неё нужную ветку вероятного развития событий. Как видишь, у меня это успешно получилось. – Почему Олег? – Разумовскому казалось, что он забыл по меньшей мере три четверти слов из всех, какие знал до сих пор. – Я ведь пытался уберечь его от тебя, пока мы были… вместе. У меня получалось. Бессилие растит убийцу, Я сам себя же убивал. – Не «от тебя», а от себя, – поправил Птица. – Да, у тебя получалось. Олег стал твоим лучшим другом, самым дорогим для тебя человеком – и отнял тебя у меня. Но я был с тобой. Всегда рядом, всегда поблизости. Я следил за вами, зная, что это может сыграть в мою сторону. Ты не помнишь, как возникла одна из твоих фобий? Эйзоптропия – боязнь зеркал, смешной диагноз. Я смотрел на тебя из них. Я был твоим отражением, и ты избегал этих многослойных кусков стекла. Я жил в твоей голове, рос вместе с тобой, впитывал твои эмоции, изучал тебя. Поначалу я стирал из памяти сны и видения со своим участием, но скоро спохватился. Волков рано или поздно обязательно заметил бы, что у его лучшего друга что-то неладно с времяощущением. Я стал аккуратнее и принялся путать наиболее яркие воспоминания, чтобы ты не смог толком разобрать, что тебе приснилось, что придумалось. Я исчез для тебя. Обо мне не знала ни одна живая душа. Ты долго меня не видел – с одиннадцати лет до сегодняшнего дня. За это время я сконструировал тот характер, которым ты хотел, но не мог обладать, и стал полностью самостоятельным. – Олег ни в чём не виноват, – Сергей сжал в ладони осколок, сам не замечая этого. Мысли мешались. – Ни при каких обстоятельствах я не захотел бы, чтобы он… творил то, что творил ты в его образе. – Я – это ты. Ты – это я, – Птица театрально взмахнул руками. – Твои тайные желания, страхи, мечты, всё, в чём ты так упорно не желаешь себе признаться – это я. В твоих слабостях моя сила, в твоей безвольности моя власть. У нас одно лицо, один голос. Ты привязался к Олегу, он стал твоим уязвимым местом, ахиллесовой пятой твоего одиночества. Пожалуй, это его единственная вина. Не так уж трудно было занять освободившееся место рядом с тобой, когда Олег уехал. Ты сам завершил и довёл до совершенства мой новый облик. К примеру, тебе никогда не казалось странным, что Олег не курит. А ведь ты прекрасно знаешь, что это одна из его укоренившихся привычек. Но тебе всегда хотелось, чтобы он бросил – и я убедил тебя, что так и произошло. Вернее, ты сам себя в этом убедил. Ты придавал ему те черты, которые хотел бы развить в себе, которых тебе недоставало, проецировал их на лучшего друга, защищавшего тебя с детства. Известие о смерти сработало как катализатор, сломало последние предохранители в твоей психике. Отныне ты был открытой книгой для меня, и я делал с твоим сознанием всё, что считал нужным. «Тебя здесь нет, – Разумовский опустил взгляд на осколок в окровавленных пальцах. Всего-то надо поднести стекло зазубренным краем к шее, прижать покрепче, примеряясь, и полоснуть, разрывая кожу, довершая начатое. – Тебя здесь не будет, если не будет меня». Птица оказался перед ним за долю секунды. Взял за подбородок, заставляя посмотреть в хищно прищуренные золотые глаза. – Ты этого не сделаешь. Ты не сможешь. Подумай, тебе двадцать восьмой год, позади столько лет страданий, унижений, бессонных ночей, проведённых за составлением кодов для твоего приложения. Ты гениален – но слишком неустойчив. Согласно элементарным правилам приличия я должен поблагодарить тебя, без твоего «Вместе» мне не удалось бы всколыхнуть и поставить на уши весь город так быстро. Поэтому, – он присел на корточки, обхватил голову Разумовского и коснулся его лба искривлёнными в усмешке губами, – спасибо. А теперь – брось осколок. Голос Птицы отозвался гулом, подобным тому, который возникает, если с разбегу налететь на железные перила. Сергей разжал пальцы. – Умница, – Птица поднялся и одним рывком вздёрнул его на ноги. – Поспешим, у нас не так много времени, как мне бы хотелось. Воздух вокруг заволновался, пришёл в движение, как бывает, если смотришь вдаль сквозь костёр. Разумовский видел, как Птица протягивает руку к его виску, как вспыхивают изнутри золотые глаза. Мир превращался в воронку, и Сергея неумолимо затягивало в неуправляемый поток.

* * *

Октябрь, по мнению Серёжи, был одним из самых противных месяцев года. Особенно, если тебе скоро двенадцать, и ты лежишь с температурой в изоляторе, а в грязноватое окно не переставая барабанит дождь. Серёжа заболевал почти каждый раз именно в октябре и уже заранее готовился к разного рода неприятностям: постоянной жажде первых простудных дней, покрасневшему от жёсткой ткани застиранного платка кончику носа и тому, что называлось «гундосить». Но болезнь снова застала его врасплох. В течение двух суток Разумовский чихал в воротник свитера с совой, чтобы его не слышали окружающие, просыпался с тяжёлой головой и отмахивался от обеспокоенных взглядов Олега. Утром третьего дня его забрали в изолятор. Бред и явь слиплись в долгий, непрерывный, почти летаргический полусон. Выныривая из болезненного марева, Серёжа краткими вспышками воспринимал действительность. Горячая подушка, облезающая краска на стене, мокрое полотенце на лбу, иногда – расплывающееся лицо медсестры. Один раз он видел Олега – встревоженного, даже испуганного – и слышал обрывки фраз. Непреклонное «к нему нельзя» – заведующей больничным отделением, и отчаянное «я только на минуту!» – Волкова. «Пусть он останется», – хотел сказать Серёжа, но голоса не было, и он кашлял, сипло и долго, и снова проваливался в муторные видения. Однажды вечером Разумовский лежал, потихоньку отковыривая отстававшую краску в углу. Крупный кусок долго не поддавался, и Серёжа с досады умудрился загнать его себе под ноготь. Поморщился, бросил это занятие, обвёл глазами комнату. Четыре кровати, остальные пустые, одинокая лампа в зелёном абажуре под потолком, плотно закрытая дверь. На одеяло упало что-то тёмное. Разумовский хотел рассмотреть, что там такое, но почему-то не смог приподняться. Движения давались с трудом, как будто его окружила вода. В коридоре послышались шаги, и Серёжа опустил ресницы, прикинувшись спящим, чтобы медсестра лишний раз не заставляла его принимать вяжущие язык таблетки, которые, к тому же, не полагалось запивать водой. Дверь заскрипела и сразу захлопнулась, но других звуков не последовало. Серёжа открыл глаза. Птица смотрел на него, чуть склонив голову набок. Он выглядел каким-то потрёпанным, чёрные крылья длинным шлейфом тянулись за ним по полу, золотые глаза потускнели. Но Серёжа всё равно вздрогнул. Птица никогда не приходил раньше наступления темноты, не показывался в дневном обличье. Он был гораздо выше, чем казалось ночью, и гораздо старше, чем представлял его Серёжа. На Разумовского будто смотрела его взрослая, смертельно уставшая копия. – Зачем ты пришёл? – спросил Серёжа, невольно зарываясь подальше под одеяло. Птица усмехнулся: «Я тебя испугал?» – Ты не говорил, что так похож на меня. «Так ты и не обсуждал это. Твоё воображение многое делает само собой, не ставя тебя в известность». – Уходи, – попросил Серёжа. – Мне и так плохо. «Я знаю. Поэтому я здесь. Ты же хотел, чтобы рядом с тобой всегда был кто-то, когда тебе плохо». – Я не придумывал тебя таким жестоким! «Я такой, каким ты пожелал меня видеть», – монотонно напомнил Птица. – «Ты уже не сможешь ничего изменить, ты слишком много в меня вложил, чтобы так просто менять мой характер в зависимости от настроения». – Что тебе нужно? «Ты. Твоё прежнее доверие. Твоя открытость. Я твой друг, ты помнишь?» – Олег… – Серёжа не успел закончить – Птица неуловимым движением оказался возле него, сжимая горло металлически-холодными пальцами. «Никакого Олега здесь нет. Если бы он по-настоящему дружил с тобой, то, наверное, пришёл бы, разве не так?» – Его… не пускают ко мне. Отпусти меня, – от нехватки воздуха у Разумовского перед глазами быстро-быстро завертелись цветные круги. Удушающее кольцо на шее разомкнулось. «Он бы нашёл способ прийти, если бы захотел», – Птица выпрямился, неподвижный плащ крыльев ожил, расправляясь за его спиной. – «Одна мелочь. Ты, кажется, хотел рассмотреть, что там на одеяле. Держи. На память». Короткий взмах. Левую руку обожгло болью, и в то же мгновение Птица исчез в вихре оседающих на пол теневых обрывков. Ладонь проткнула очень острая спица-клинок – она называлась «стилет» – с чёрным оперением на конце. Перо Птицы. На белой ткани стало расползаться пятно крови. Серёжа закусил губу, собравшись с духом, выдернул перо из руки и отшвырнул куда-то в сторону – брякнуло, точно упал кусок жести – а раненую ладонь замотал в край одеяла и прижал к груди. Проснувшись, он первым делом поднёс к глазам руку. Раны не было – только синевато-лиловая гематома, как от ушиба. С этого момента началось выздоровление. Ещё через два дня Олегу наконец позволили навестить друга, правда, всего на несколько минут, но радовались они так, словно им отвели для встречи не меньше часа. Олег торопливо пересказывал последние новости, осторожно спрашивал, как Серёжа себя чувствует, и перед уходом поправил рассыпавшиеся по подушке рыжие волосы. Серёжа улыбался, обещая, что скоро вернётся к обычной жизни. Время в изоляторе тянулось как резиновое, переползая с числа на число красным пластиковым квадратиком на большом календаре, который каждое утро надо двигать вручную, чтобы не сбиться с правильной даты. В конце октября Серёжа, со дня на день ожидавший, что его вот-вот отпустят, узнал от смущённого Олега, что их группа идёт на открывшуюся в Эрмитаже выставку работ художников-прерафаэлитов. Искусство было Серёжиной страстью, он уже давно перечитал все библиотечные книги, хоть сколько-нибудь касавшиеся увлекающей его темы. В музеи детдомовцев водили нечасто, и теперь Олег, не разделявший интересов Разумовского, но прекрасно знавший, как мечтал Серёжа побывать на многочисленных художественных выставках Петербурга, виновато отводил глаза и повторял, что у них всё ещё впереди, что он обязательно побывает во всех музеях и выставочных центрах. – Ты не расстраивайся, Серый. Хочешь, я тоже не пойду. – С ума сошёл! – негодующе запротестовал Серёжа. Он всё ещё покашливал, но его это нисколько не волновало. – Ты хоть представляешь, какие там полотна! Россетти, Милле, Моррис… – Так ведь нечестно же, – возразил Волков. – Я не разбираюсь и иду, а ты любому экскурсоводу фору дашь и вместо выставки один здесь останешься. – Нет уж, ты иди, – Серёжа вздохнул. – Я хоть тебя потом послушаю. …–Там ещё утопленница была нарисована, сама в воде, а рядом с ней цветы. И картина изнутри как будто светится. – Офелия, – кивнул Разумовский. – Только не нарисована, а написана. Картины пишут. – А ещё вот, – Олег вытащил из кармана спортивной кофты и протянул ему небольшой плоский свёрток. – Это тебе. Серёжа развернул шелестящую обёртку. Ему на колени упали четыре чётко отпечатанные цветные открытки с теми самыми картинами, которые он только что угадывал по эмоциональным описаниям Волкова. – Я ещё всяких бумажек в выставочном зале набрал. Ну этих, где про художников разная информация указана. Потом отдам, они все в куртке остались. – Олег… – Серёжа поднял на него потрясённый взгляд. – Ты их в музее купил? – Ага, в сувенирном магазине. Ты не думай, нам всем денег дали, чтобы мы взяли что-нибудь на память. Я ещё попросил, чтобы уж точно на открытки хватило. У тебя ведь день рождения. Нас потом фотографировали с этими сувенирами, типа для какой-то там отчётности. – У меня – что? Олег удивлённо уставился на него, а потом расхохотался от души. – Серый, ты правда забыл, что ли? Он шутливо потянул Разумовского за выбившуюся из растрёпанного хвостика прядь. У Серёжи дрогнули губы, расползаясь в улыбке. – Спасибо тебе, Волчок. Ты бы знал, что для меня это значит, – Серёжа снова поднёс к заблестевшим глазам открытки. – Я буду их очень беречь.

* * *

Я – сильный! Не веришь? Сильный! Птица метался по камере, дёргал решётки на окнах под потолком в обычном припадке сосредоточенной и молчаливой ярости. Разумовский следил за ним с тяжёлым равнодушием. Строго говоря, это была не камера, а огромный зал, гулкий и практически пустой. В редкие ясные дни солнце проскакивало сквозь решётки, но быстро уходило, и зал снова становился сумрачно-серым. Сергей помнил, что те участки пола, на которые падали солнечные лучи, какое-то время ещё сохраняют его тепло. Очень хотелось их потрогать, но смирительная рубашка стягивала руки почти до судорог. Сам собой стал западать сустав на указательном пальце, не давая нормально шевельнуть им. Птица обрёл новый облик. Всё так же похожий на Разумовского, он одновременно изменился – как казалось, уже независимо от воображения Сергея. Зрачки вытянулись вертикально, всё тело покрыла броня, составленная из остроугольных, прочно пригнанных друг к другу крупных чешуек из неизвестного металла. Кисти рук почернели, как если бы Птица перепачкал их в мазуте. Он часто выпускал когти, длинные, словно лезвия метательных ножей, вдвое длиннее его пальцев. Озлобившись, пытался разодрать рубашку на Разумовском, утихомириваясь, гладил по голове. – Мы выберемся отсюда. Мы отомстим всем, кто лишил нас заслуженного нами положения. Те, кто сегодня торжествует победу, завтра будут умолять о пощаде у наших ног. На обтянутые белой тканью острые плечи сыпались короткие рыжие волосы. Птица не церемонился, то и дело по неосторожности, а может, намеренно обрезая когтем-клинком то одну, то другую прядь. – Вся грязь выгорит вместе с людьми. Их иссохшие, обгоревшие кости легко будет смахнуть с лица земли. Разумовский кусал бескровные губы и морщился – в порыве вдохновения Птица не контролировал свои действия. Он стал удивительно ярким, точно все краски и жизненные силы Сергея перешли к нему. Отголоском петербургских пожаров, которые он устраивал, полыхали его волосы. Голодным огоньком светился гнев в золотых глазах. После приёма препаратов Птица впадал в исступление – ему труднее было докричаться до Разумовского сквозь медикаментозный транс, в который он погружался, как в прозрачный клей. Безнадёжно утерялся счёт времени. Грань между Сергеем и Птицей размылась окончательно. Спектакль одного актёра и одного зрителя в первом ряду обуглившегося театра завершился, и разъедаемый ненавистью занавес рухнул с креплений без единого хлопка.

* * *

Конус электрического света на полу разъехался вместе с распахнувшейся дверью. На краю зрения подобрался, будто собираясь нападать, Птица. На пороге стоял человек с обожжёнными безжалостным солнцем пустыни веками и похожими на искры бенгальских огней проблесками седины в тёмных волосах. Прокалённый войной, принёсший с собой её тень. Разумовский смотрел – отстранившись от действительности – ждал. – Серый, – произнёс человек голосом Олега. – Ты меня не узнаёшь? Раз-два-три-четыре-пять – сердце сорвалось с цепи, как одичавший пёс, и неистово забилось, вырываясь из подрёберного плена. Птица кончиками крыльев закрыл Разумовскому глаза.