Танцы

Летние дни проходят один за другим, медленные и ленивые. Пэнси следит за их ходом так невнимательно, что не может сказать, четверг сегодня или пятница. Она не выходит из дома, и сумерки кажутся совсем неотличимыми от рассвета. Днём Пэнси спит, просыпается глубоким вечером; не завтракает, потому что нет аппетита, и часами бесцельно сидит за экраном компьютера, переключаясь между фейсбуком и твиттером. На её страничках не появляется ни крупицы новой информации, даже фоток больше нет. У Пэнси складывается ощущение, что её жизнь кончена. Гермиона не написала ей ни единого слова с поры того разговора на общефакультетской вечеринке. Ни единого, мать её, слова. Пэнси тоже ей не пишет, только сталкерит день за днём страничку на фейсбуке. Гермиона удалила все их совместные фотографии. Теперь рядом с ней только этот рыжий ублюдок. Кажется, будто её просто стёрли — провели тщательно ластиком и не осталось ни следа. Пэнси больше не чувствует себя настоящей. У неё даже плакать не получается. Иллюзии не плачут. У иллюзий нет ни чувств, ни ожиданий. Пэнси — иллюзия. Единственное, что связывает её с реальностью — звонки Блейза. Он звонит только ночью, зная, что днём она спит и не услышит звонок. Пэнси всегда берёт трубку, но почти всё время молчит. Говорит Блейз: у него приятный и спокойный голос, он рассказывает ей, как провёл день, что-то о Малфое, что-то о Нотте... он говорит, и Пэнси на несколько часов забывает о ноющей боли в груди. Сегодня ночью звонок от Блейза раздаётся позже, чем обычно, и Пэнси привычно поднимает трубку. Блейз молчит. Потом произносит тихо: — Мы сто лет не виделись. — Ага. — Соглашается Пэнси и в её голосе слышится молчаливый укор — как он смеет напоминать ей об этом. Когда Блейз отвечает, ей думается: он улыбнулся. — Маман купила мне машину. Новенькая, вся блестит. Я хотел бы прокатить тебя первой. — Я не встаю раньше пяти вечера. — Давай покатаемся ночью, — предлагает Блейз с затаённой надеждой. — Найдём самую холмистую местность и распробуем чувство невесомости. Он продолжает болтать о своей новой тачке, а в воздухе на огромном расстоянии между ними виснет невысказанное: "я хочу поговорить с тобой о своих чувствах". Пэнси прерывает поток скучнейших описаний достоинств автомобиля: — Ты хочешь сказать что-то ещё. Блейз хмыкает. — Разве что то, чего ты не хочешь услышать. Любому другому Пэнси сказала бы: да, я не хочу этого слышать. Будь это Драко, она бы бросила трубку, заподозрив любовное объяснение. Будь это Теодор — получил бы отповедь в стиле "Тедди, отвянь". Но это Блейз, и есть в нём что-то такое, что Паркинсон бросает короткое: — Скажи. Молчание искрится тысячами молний, а потом Блейз произносит: — Машина правда очень классная. А потом Блейз произносит: — Поехали, Пэнс. А потом Блейз произносит: — Я люблю тебя. А потом... Пэнси кладёт трубку и вслушивается в тишину. Она повторяет голосом Блейза: я люблю тебя. Блейз, наверное, до сих пор слушает гудки. Пэнси боится темноты. Любовь — это темнота, в которой вы блуждаете вдвоём, и один тянет за руку другого всё глубже в чащу. Пэнси не хочет больше блуждать во мраке, доверившись кому-то ещё. Телефон звонит снова, и она не должна бы поднимать трубку, но всё равно делает это. — Алло. — Пэнс. Он не сердится. Пэнси тоже. Ей всё ещё чертовски больно из-за Герм, но темнота Блейза — она совсем другая. — Да. — Что "да"? — Поехали покатаемся, Блейз. Он собирается показать ей темноту, которой можно не бояться, и Пэнси неожиданно готова ему позволить.