Обречением быть

– Я люблю тебя. Фуши хмурится, сводит брови вблизь к переносице, опасается и не понимает. Бессмертному существу, жившему сверх века, все еще невозможно понять содержание того слова, которое часто звучит в вопросе по отношению к нему – в отличие же от Кахаку. Они противоположны во всем. Для него понятие «любви» неотделимо, будто бы, от его сущности: у него на роду, на крови, на костях, с каждым поколением вживаясь куда глубже в естество, оно написано. Сейчас он точно понимает – он был рожден для этого чувства: чтобы любить, чтобы нести свою (чужую) волю. Он не думал, что это произойдет с ним. Он предлагал Бессмертному защиту, поддержку и дружбу исходя из чувства долга; он не собирался влюбляться, значит, считал, что способен противостоять наваждению. С каждой проведенной минутой в компании Фуши что-то за грудиной колко отзывалось, реагировало – на улыбку, на сомнение, злость и грусть. Это чувство теплило, жгло грудь, как от принятого яда. Наваждение – одержимость. Моментами Кахаку задавался вопросами касаемо природы этих чувств. Если делал это, значит, сомневался. Сомнение приносило тупую боль и тревогу, а все усугублялось. – Я люблю тебя, Фуши. В каком-то метафорическом понимании кровь кипела: невозможно буквально, но неестественное понимание и ощущение этого пугало. Воля Хаясэ была воистину ужасающей по силе, отметив проклятьем свой род до последнего колена. Это было обречением. Мы твои стражи, мы здесь, чтобы защитить тебя; чтобы обладать тобой Одержимость к Бессмертному существу впитывалась если не с молоком матери, то, Кахаку не иронично отметит, точно с кровью. Это порождало конфликт: как лидер клана, как тот, кто не должен был стать им по законам, он добровольно возложил на себя это бремя и должен был – обязан – соответствовать и нести ответственность. Он был горд, он был счастлив исполнять волю рода. Как человека, как юношу и мужчину, проклятая кровь отравляла, а одержимость тягуче лишала рассудка. Отказаться от этого было подобно смерти. В голове, будто навязчивым шепотом, укоренилось желание – чужеродное, неотделимое от плоти и сущности. Его, её и их желание. Кем он был без него?

***

Когда Кахаку касается Фуши у него дрожат пальцы. Не так, будто до этого ни разу не касался его тела или лица – то были иное обстоятельство и наглое, болезненное стремление урвать хоть часть прикосновений. Сейчас – все иначе. Пальцы дрожат, как и тело. Он дышит часто и поверхностно через приоткрытый рот, невесомо дотрагиваясь пальцами до розовой щеки Бессмертного, а после уже увереннее, нежно оглаживая скулу, касается всей ладонью. Фуши прикрывает глаза, чуть хмурит брови и дышит почти так же часто; он возбуждён и встревожен. Сущность отзывается страхом на прикосновения потомка Хаясэ, липким, сковывающим и оплетающим, как эта ладонь и эти руки в общем; в то же время она тянется, льнет к приятным, мягким касаниям тёплой руки. Фуши борется с противоречиями и заставляет себя привыкать. Кахаку напряжённо и неотрывно смотрит в чужое лицо, подмечает и анализирует каждое изменение, каждую судорогу или подёргивание губ, рваный выдох на моменте, когда ладонь плотно прилегает к лицу, когда костяшками пальцев второй руки – той, которой опасен молоток в его теле, он оглаживает другую скулу и заправляет пряди за ухо. – Я не причиню тебе боли, Фуши. Я могу остановиться, если ты этого не хочешь. Он поджимает губы – он этого не хочет. Не хочет, чтобы Фуши приказал ему прекратить. Он не хочет отрывать рук от тела Бессмертного, будто насилу отрывая это причинит ему боль. Он желает большего, уверенного и раскрепощённого. Он хочет касаться Фуши смелее, с силой вдавливая пальцы в кожу до красных отметен. У него кровь бурлит. Он чувствует жар и цветёт румянцем на лице. Фуши молчит. Постепенно он расслабляет лоб и уходят морщины, выражение его лица походит если не на расслабленность, то на принятие. Фуши открывает глаза, смотрит на Кахаку, и от этого выражающего желание взгляда перехватывает дыхание. – Я хочу поцеловать тебя. Констатация действий, чем выражение намерения. Глаза Фуши раскрываются шире, он беспокойно теребит ткань кофты, но глаз не отводит, смотря уверенно в чужое лицо, ожидая. Чуть легкий кивок, и Кахаку, стремительно, как при атаке, дёргается на него, в последний момент замедляясь и делая свои действия плавными, невесомо касается чужих губ. Так поцелуй ощущается лишь едва уловимым теплом: выдохом и шершавостью кожи губ. Фуши замирает, прислушиваясь к ощущениям, Кахаку воспринимает это как перспективу: он давит свои губы чужими, открывает и закрывает рот, оглаживая, старается захватить ртом нижнюю губу Фуши, не используя зубы. Ранее ему не представлялось целоваться так, потому делал это столь осторожно и опасливо, сдерживая яростное желание впиться зубами в чужой рот и терзать, вылизывать, по-животному – потому что это может оттолкнуть Фуши. И его старания вознаграждаются. Фуши неуверенно начинает повторять его движения, склонив голову набок для удобства угла: с нажимом цеплять чужие губы своими, прихватывать. Вслед за языком Кахаку, обводящим кончиком линию губ, что сначала его смущает, он, отвечая, использует свой, облизывая и толкаясь. Кахаку шире открывает чужой рот, проникает туда языком, соприкасаясь с чужим, и тихо стонет. Фуши напряжённо смотрит на лицо в ничтожно малом расстоянии от своего: закрытые глаза, красные, от возбуждения, щеки, выступившие капли пота. Движения рук, поглаживающие его талию, будто касается девичьей, скованы; прикосновения губ, подрагивающие, на задушенном выдохе, скованы. Кахаку не позволяет себе иначе: Бессмертного жаждется любить насилу, касаться чувственно свирепо, кусаче; жаждется обладать и подавлять – подчинять. Кахаку хватает разума понимать, следовательно, сковывать себя самоконтролем, не отдаваясь безумному желанию. Пока что он не может себе такого позволить. Он столько лет добивался возможности беспрепятственно дотрагиваться до желаемого тела, дышать в чужое лицо так, как сейчас, и он скорее бы предпочёл смерть, чем позволил мечте рода не свершиться на нем. Напряжение – второе чувство, заполнившее их комнату, вытеснив воздух, уступившее лишь возбуждению одного. Фуши все смущает, сбивает с толку. Его тело отзывается на приятные ощущения: оно льнет под тёплое касание, ему нравится чувствовать тяжесть ладони на своей груди, крыльях лопаток, пояснице; волнительно чувствовать, с нажимом, поглаживания на бедре. Однако, в отличие от того, что было написано в прочитанных им несчётных новеллах, его голова не пуста. Разум хаотично мечется между двумя крайностями: «хочу» и «страшно». Он предпочитает относить свой страх к чувствам тела Пароны: может, потому, что не желает принимать иррациональное, убеждая себя на живом примере в том, что не каждый потомок – ее лицо, существует исключение, нет оснований не доверять Кахаку, когда он столько лет был им союзником и не преступал границ дозволенного. Он даже нравился ему. Но любопытство, мучившее его не один год, и желание плоти в этой близости заставляло его дотрагиваться в ответ, шире раскрывать рот, следуя примеру, подставляться и прижиматься теснее. Чрезмерно много ощущений, эмоций теснили его противящийся разум, истощая и лишая сил на рациональное сопротивление. Ему нравились поцелуи – подмечал он, лёжа на спине, подавленный весом чужого тела, но все же местами ему не было понятно их предназначение. Кахаку пару минут назад старательно заставлял Фуши вырываться, чтобы ухватить глоток воздуха, сейчас же он так же старательно выцеловывал и вылизывал линию подбородка, шею, прихватывал губами кадык и кожу шеи, посасывая, оставляя едва красные отметины. Он поднимал голову и заглядывал в чужое лицо с надменным удовлетворением, в то время как у Фуши все время перехватывало дыхание. От неожиданных мокрых прикосновений к уязвимой части он издавал столь же неожиданные для себя и смущающие звуки на выдохе, после чего сразу смыкал губы и прятался от острого взгляда Кахаку. – Прошу, не сдерживай себя. Если так происходит, значит, тебе приятно. В этом нет ничего постыдного. Кахаку успокаивающе поглаживал лицо напротив, с нажимом разворачивая к себе, неотрывно смотря в чужие глаза, вселяя уверенность в своих словах, когда у самого заметно дрожали пальцы руки. Сдерживание себя сейчас воспринималось им как очередная проверка, из которых и состояла его жизнь, как он ступил шестым преемником: его выдержки, личности и любви к Бессмертному. Это горячило кровь азартом, распаляя сверх ещё больше возбуждение. Казалось, горели даже кости – и Бессмертному чувствовалось, будто и он плавится от этого огня, отдаваясь под чужой натиск.