Мезальянс

Рука Нарциссы в моей руке такая холодная и безжизненная, что мне хочется закричать, потрясти любимую за плечи и потребовать, чтобы очнулась, но я знаю, что она не проснётся. Слишком сильным было лекарство. Нарциссе нужен сон, долгий и крепкий, так она быстрее поправится... это сказал мне врач, равнодушный высокий мужчина из больницы Святого Мунго, которому дела нет до того, как чувствует себя Нарцисса Блэк, после развода вернувшая себе девичью фамилию. Он просто выполняет свою работу, и я понимаю это — и всё равно ненавижу его от души, потому что он молчит о самом главном. О том, что давно мне известно, несмотря на его предательское утаивание правды. Нарцисса умирает. Она слишком стара, чтобы справиться с болезнью: в восемьдесят организм уже не тот, что в далёкой молодости. У нас с ней двадцать четыре года разницы в возрасте и это не даёт мне покоя. Я хотела бы быть такой же старой, как она, и уйти из этого мира с ней вместе, но судьба распорядилась иначе. — Сколько Вам? Пятьдесят шесть? Да Вы по сравнению с ней ещё конфетка, мисс Грейнджер, — улыбка врача, делавшего Нарциссе укол, увядает, стоит ему увидеть мой яростный взгляд. Я слежу за тем, как он укладывает обратно шприц и ампулу, и почти рычу: — Я Вам не конфетка, мистер. Проваливайте, если не можете ничего сделать. Мы в Вас не нуждаемся. Остаток вечера я провожу рядом с ней; это меньшее, что я могу сделать. Нарцисса глубоко спит и я едва слышу её дыхание. С любовью смотрю на её лицо, испещрённое морщинами, и нежно убираю со лба прядь седых волос: она перестала красить их ещё два года назад, позволив седине вступить в свои права. Мои волосы всё ещё пышут каштановым жаром, в них всего несколько седых прядей. Обычно я чувствую себя видавшей виды старухой, но, глядя на Нарциссу, вспоминаю, насколько я ещё молода. Конечно, волшебники живут дольше. Среди нас куда чаще встречаются долгожители, чем у маглов, и, если бы Нарцисса не схватила эту проклятую лихорадку, она могла бы дожить и до девяноста, и до ста. Но, когда тебе восемьдесят, организм уже не воспринимает лекарства и заклинания с той же охотой, что в молодые года. Иногда всё, что ты можешь сделать — это смириться со старостью и неотвратимостью смерти. И я тихо шепчу себе под нос, что готова смириться и отпустить её, но сердце знает — я нагло лгу. У Нарциссы пугающе холодные руки. Я пытаюсь согреть их теплом своих ладоней, хоть и осознаю, что ничего не выйдет. В тишине нашей спальни я провожу долгие недели рядом с больной, пытаясь запомнить каждый момент, каждый нюанс разговора, и часы тикают всё громче и громче, а тонкие пальцы Нарциссы превращаются в хрупкий лёд — нажмёшь чуть сильнее и сломаешь. Я вслушиваюсь в её дыхание с замиранием сердца, ожидая, что оно вот-вот прервётся. Я вся обращаюсь в слух и молюсь богам, в которых не верю, чтобы она прожила ещё хотя бы день, пусть это и малодушно и даже нечестно по отношению к ней — ведь она страдает от приступов мучительного кашля, температуры и лихорадочного бреда. Я слушаю, слушаю, слушаю... Когда наступает Тот Самый Момент, я замираю. Полутьма комнаты становится оглушительной, ослепительной темнотой. Дыхания Нарциссы больше не слышно, а её рука, сжатая в моих ладонях, обмякла и на ощупь будто бы превращается в воск. Я даже не плачу. Я просто сижу, крепко сжав её пальцы, и молча смотрю в пустоту. Мой взгляд скользит по её бледному лицу, по одеялам, подушке, падает на прикроватный столик, где стоит наша колдография в рамке. Там Нарцисса Блэк, совсем ещё молодая, с длинными светлыми волосами, сжимает меня в крепких объятиях, а я прячу лицо у неё на плече и иногда выглядываю из-за него, улыбаясь фотографке (это была, если мне не изменяет память, Джинни). Колдография обманчиво живая, словно Нарцисса не испустила только что последний вздох, а и впрямь стоит там, дышащая, здоровая, прекрасная. На похоронах я не произношу ни слова. Присутствуют только самые близкие. Где-то в отдалении — Драко с семьёй; Люциуса уже давно нет в живых, поэтому мне не приходится неловко поглядывать в его сторону. Я, крепко сжав губы, будто боюсь нечаянно выпустить из себя стаю наболевших слов, стою у могилы, ожидая, пока гроб опустят в яму. Все кидают цветы. Очередь доходит до меня, и я, холодная, как рука Нарциссы в тот вечер, бросаю вниз колдографию. Она, порхая, приземляется на крышку гроба, а потом его засыпают землёй. Пока все уходят, я разглядываю надпись на камне, не позволяя себе плакать, и покидаю кладбище лишь вслед за последним гостем, оставив у надгробия букет белых лилий. Мне всё ещё пятьдесят шесть лет, и я совершенно не представляю, как мне жить дальше.