Мезальянс

Её рука ложится на руку Гермионы мягко, но неотвратимо — падает дамоклов меч — и девушка вздрагивает, поднимая взгляд на её спокойное лицо. Это пресловутое аристократическое спокойствие почти никогда не сменяется эмоциями, будь то гнев, удивление, радость или страх. За долгие годы Нарцисса наловчилась носить маску и не снимает её, даже когда они наедине. Она молчит, и Гермионе приходится заговорить первой. Прежде, чем открыть рот, она бросает короткий взгляд на руку Нарциссы, лежащую поверх её руки, и снова смотрит на леди Малфой, вопросительно подняв брови: — Что происходит? — Моя дорогая, — снисходительно отвечает та, — ты ведь и сама знаешь, что происходит. Гермиона растерянно моргает и уточняет: — Соблазнение? Её собеседница качает головой и позволяет себе короткий смешок — переливчато-серебристый. Гермионе всегда нравилось, как она смеётся, но слышать этот драгоценный смех приходится слишком уж редко. — Скорее выяснение отношений. — У Нарциссы ледяное выражение лица и обжигающее тепло в глазах. — Мы обе уже далеко не девочки, Гермиона. Ты давно избегаешь разговора. Мне это надоело. Гермиона молча проглатывает это резкое "надоело", потому что Нарцисса права. С самого начала их странных, наполовину любовных, наполовину вражеских отношений она делала всё, лишь бы не разговаривать о них. О чём угодно, — театре, музыке, войне, школе, — только не о том, что творится между ними в последние несколько месяцев, только не о том, что Нарцисса Малфой значит для неё, Гермионы Грейнджер. Почему? Да потому что, едва они заговорят об этом, рухнет та призрачная атмосфера таинственности, интимности, которую Гермиона с таким тщанием возводила; ей придётся признать, что между ней и Нарциссой — тщательно скрываемый от чужих глаз роман, и тогда всё изменится. Ей придётся как-то объясняться с друзьями и подругами, но, что самое страшное, придётся ждать ответа Нарциссы на страшный вопрос — "а как же твоя семья?". Но сейчас ответа ждёт Нарцисса, и Гермиона, тяжело вздохнув, отводит взгляд в сторону. — Знаю. Ты... ты уверена, что хочешь этого? — Да, — Нарциссе не нужно и двух секунд, чтобы подумать над ответом, и Гермиона благодарна ей за это. Леди Малфой крепче сжимает её руку и добавляет: — нам нужно поговорить, дорогая. Это зашло слишком далеко, чтобы молчать. Она говорит о ночи со вторника на среду на прошлой неделе, когда тепло чужих рук согревало тело, дыхание опаляло кожу и губы встречались с чужими, о ночи, ставшей поворотным моментом для них обеих, о ночи в Малфой-мэноре на шёлковых простынях в тёмной супружеской спальне. Гермиона краснеет, едва вспомнив об этом, и чувствует себя глупо. Ей уже далеко за двадцать пять, а её всё так же легко смутить, как в четырнадцать. — Что ты собираешься делать? — Грейнджер, пересилив себя, всё же задаёт этот вопрос, хотя очень боится услышать ответ. Взгляд Нарциссы становится ещё теплее: — Ты мне ответь. Что я должна сделать, Гермиона? — Ты доверяешь решение мне? — брови удивленно взлетают вверх. Нарцисса кивает: — Отчасти. Я не могу уйти из семьи без твоего подтверждения, что всё это всерьёз. — Конечно всерьёз! — восклицает Гермиона, перестав обращать внимания на алеющие щёки. Её даже в некоторой степени задевает то, что Нарцисса сомневается в ней, но не настолько, чтобы обидеться. Ледяная маска леди Малфой трещит по швам — Нарцисса улыбается искренне и внезапно становится ещё красивей, чем прежде: — Тогда всё просто. Меня ничего не держит. Драко уже большой мальчик, а Люциус... ты сама знаешь. Гермиона вспоминает череду малфоевских любовниц и качает головой: — На твоём месте я бы давно от него ушла. — У меня не было тебя, — просто отвечает Нарцисса, и от этого становится невыносимо тепло на сердце. Гермиона переворачивает ладонь и переплетает их пальцы, крепко сжимает миниатюрную руку Нарциссы, и внезапно перестаёт бояться. Даже если Гарри и Рон не поймут, даже если не примут, она не будет одна, а рядом с Нарциссой ей ничего не страшно. — Что же, теперь есть, — Грейнджер улыбается в ответ, и здесь, за столиком в дорогом ресторане, она вдруг чувствует себя счастливее, чем где бы то ни было ещё, и мир сужается до лучащихся теплом глаз напротив.