Лопушок

      Как бы Арсений ни мечтал выспаться, каждое его утро на природе, за городом, всегда начинается в районе шести часов утра. В то время, когда солнце только начинает появляться из-за горизонта. Когда вокруг весело щебечут птицы, а зелёная трава под ногами рябит капельками прохладной утренней росы.       Хер его знает, как там работают биологические часы, но где бы Попов ни спал — на даче, в саду, или в деревне — встанет он всегда ранним ранним утром. И дело даже не в орущих с пяти утра петухах. Хотя, возможно, дело в том, что ему полночи Антон снился. «Гондон, блин, даже во сне покоя нет от этой смазливой морды!» — в сердцах размышляет Арс, топая на кухню, чтобы умыться и почистить зубы.       — Доброе утро, внучек, — улыбается бабушка, замешивая в маленькой красной кастрюльке тесто. — Оладушки будешь?       — Доброе, бабуль, — кивает Арсений, включая воду. — Не откажусь.       — Вот и славно! Как спалось?       — Замечательно. Спал без задних ног. Но вставать рано — это, конечно, мое проклятие.       — Ничего, хоть какое-то разнообразие режима! А снилось-то тебе что или, может, кто? Как там присказка-то? «Сплю на новом месте…» Арсений аж зубной пастой подавился, закашлялся. Да уж, «приснись жених невесте». Нет бы та же Ирина бы приснилась, так ведь хуй там.       — Не снилась мне, бабуль, никакая невеста. Так, одни кошмары только, — говорить о том, что ему женишок снился, вообще не хочется.       — Это с непривычки, сегодня ночью лучше спать будешь. И вообще, сходишь в поле сегодня, полыни наберешь, я веничек свяжу и в изголовье повесим у тебя — никаких кошмаров и не будет больше. Арс думает о том, что было бы неплохо его персональный кошмар этого лета просто нафиг обложить этой полынью. В надежде, что он испарится и навсегда исчезнет.       — А поле тут где? — с интересом в голубых глазах, спрашивает Арсений.       — Да за рекой, там мост небольшой перейти надо, вот там дальше поля и идут. Сначала кукурузное, потом подсолнечное, а потом пустые, разнотравье там всякое, нетронутые они.       После завтрака Арсу волей-неволей приходится ознакомиться с бабулиным участком. Учитывая, что купили родители уже готовый, фруктовые деревья тут были: яблони, вишни, груши, сливы, калина, черноплодная рябина и еще несколько непонятных и незнакомых Попову цветущих деревьев. В палисаднике у дома он примечает, видимо, многолетники, от прежних хозяев оставшиеся: пионы и ирисы, потому что то, что сажала бабуля ещё весной, толком не взошло или не дало цветов — вдоль забора ровные зеленые полосы и, если честно, там хер поймешь — цветы это, помидоры, перец или вообще сорняки какие-то. Но Арсению это и нафиг не надо, его задача — полить все, что торчит из земли и постараться ничего не растоптать и не залить насмерть.       — Арс, Арсюша! Там за домом ещё, ближе к бане, маки! Их тоже полить надо!       Про маки бабушка ему очевидно говорит зря, потому что при виде огромных красных цветов у Арсения в голове пролетает только одна единственная мысль — как прекрасна будет Ирина с букетом больших алых маков, со своими темно-зелеными глазами и светлыми кучерявенькими волосами. Эта мысль несколько добавляет ему энтузиазма и полив территории начинает проходить как-то несколько быстрее. А потом Попов улучает момент, когда бабуля уходит в дом, ножиком перочинным быстро срезает маки покрупнее и с этой охапкой выходит за калитку. Даже никаких особых действий предпринимать не надо, вот она, красавица, муза — холодная и недоступная, на лавочке сидит, с журналом на коленях и что-то в нём с интересом рассматривает.       — Привет, — Арсений улыбается ослепительно и из-за спины к девушке руку с цветами протягивает. — Эти маки прекрасны и очаровательны, но только Вы, о, богиня, можете затмить их своей красотой!       — Если ты на самом деле учишься где-то там на творческом направлении, то этот подкат — уж больно провальный, — отмечает Ирина, поднимая холодный взор на Попова, забирая цветы и укладывая их рядом на лавку. — Спасибо. Что-то еще?       — Если ты свободна сегодня вечером… — спокойно начинает Арс.       — Занята, — вмиг отрезает девушка.       — А завтра?       — У меня все вечера заняты.       — Это намек на ночь? — сверкая глубиной синих глаз, с хитрым прищуром говорит Арсений.       — Это, Ромео, намек на то, что ты так спешил ко мне с цветами, что прошел мимо своей тачки и даже ничего не заметил, — она закатывает глаза.       Ирина не успевает даже договорить, как Арс уже подбегает к своей тачке. И в самом деле, он так сосредоточенно направился к даме сердца, что даже краем глаза за собственную машину не зацепился. А стоило бы. На капоте и на крыше еще лежат остатки семечек, пшена и, кажется, хлебных крошек. Зато в общем и целом машина была безукоризненно загажена голубями и воробьями. В нескольких местах, там, где птичьих лепешек поменьше, Арс отчетливо видит сковырнутую не то лапами, не то клювами краску и звереет. «Война, значит. Будет тебе, Шастун, война», — он уверенно направляется к девятому дому и громко стучит костяшками по деревянной калитке. Восемь утра? Похуй.       — Вам кого? — вежливо осведомляется женщина, по всей видимости, мама Антона, открывая синюю калитку.       — Доброе утро. Антона бы мне, — Арс старается хоть немного успокоиться, но сам чувствует, как у него ноздри от злости раздуваются.       — А нет его, он в колхозе сегодня, на тракторе. Не могу точно сказать, когда он будет. А вы, наверное, внук бабушки Марии?       — Ага, он. Спасибо за информацию, — благодарит Попов и снова направляется в строну сидящей на лавочке девушки. «В колхозе он. Колхозник ебаный. На тракторе, — с ненавистью думает он. — Жалко, что его долбаный трактор не могут обосрать коровы, например».       — Ир, Ира! Ирина! — зовет Арсений. — Скажи мне, как до этого вашего колхоза добраться? А то я тут пока что только дорогу к реке знаю.       — До трассы дойдешь, откуда въезжал на проселочную, — девушка нехотя отрывается от журнала. — Дорогу на ту сторону перейдешь и пойдешь направо, там дорогу вглубь увидишь и ворота.       — Спасибо!       Пока Арс до этого самого колхоза доходит, он успевает немного успокоиться и прийти в себя. В голову мигом приходит очевидная мысль, что если начать свой визит с наезда, то сегодня Шастуну никто и ничто не помешает всё-таки ему втащить, Оксанки и Димы тут не будет. Лучше не нарываться, хотя бомбит, на самом деле, пиздец как. Он за эту тойоту все еще гребаный кредит платит, а этот гитарист… Руки сами собой сжимаются в кулаки до побледневших костяшек.       Ни с одной, ни с другой стороны бескрайнего поля ни тракторов, ни людей Попов не обнаруживает, и поэтому идет в ангары, где и застает Антона — разбирающегося с какими-то тракторными железками.       — Ты зачем вот это всё делаешь? — максимально нейтральным голосом интересуется Арсений.       — А что я делаю? Сижу себе, никого не трогаю… Примус вот чиню. Ну, трактор, в смысле, но не суть, — Шастун смотрит на Арса и его ярко зелёные глаза издевательски блестят.       — Я поговорить пришел.       — А кто тебе сказал, что я хочу с тобой разговаривать?       — Слушай, — Попов пристально смотрит в наглые глаза. Черной дебильной кепки нет — и рожа будто бы стала более человечная и не такая смазливая. Но характер мудацкий, кажется, остался. — Не я эту войну начал. Но я могу поддержать её, безусловно, мне похуй, знаешь, принципов у меня нет.       — Ты че, пацанских цитатников на ночь перечитал? — невинно спрашивает Антон, поднимаясь с корточек, вытирая ладони о потрепанные синие джинсы и опираясь о колесо трактора. — Беспринципный какой.       — Объясни мне, чего ты пристал ко мне. Зачем лезешь, — требует Арсений, старательно игнорируя летящие в его сторону колкие подъебки.       — А иначе чё? Если не объясню?       — Значит, война будет. Которую ты же и начал.       — Ух, боюсь, как боюсь! Котята, наверное, страшны в гневе.       — Я старше тебя, балбес.       — И ниже.       — И умнее.       — Это вряд ли. Иначе тебя бы здесь не было.       — Я достаточно умен, и поэтому я здесь. Есть вопросы, которые надо решить, мудила, — не выдерживает Арсений. В его голубых глазах уже потихоньку зарождаются первые искры гнева, которые невольно могут перерасти во что-то большее.       — Как ты мне надоел, — Антон закатывает глаза, делает несколько шагов, оказываясь чуть ли не вплотную к Попову, и очень тихо и отчетливо говорит ему на ухо: — Ты учти, что в этой деревне я каждый уголок знаю. Каждый закуток. Каждый кустик. И если что, то твой трупешник хер найдут, сечешь? Арс отшатывается, делает шаг назад и его накрывает хохотом.       — Ты ненормальный что ли?       — К девчонкам моим не лезь. И вообще от нас подальше держись. Я не хочу тебя вообще видеть где-то поблизости.       — К твоим девчонкам? — повторяет Арсений. — Я не понял что-то, у вас тут типа принцип курятника? Один главный петух и все курицы — его? Пиздец.       — Петух тут один. И появился он у нас вчера.       — Петух тут один, и это тот, у кого дохерища пидорских браслетов на руках, — замечает Попов. Конструктивного диалога не получилось — да никакого, в принципе, диалога не получилось. «Зря пытался выебнуться своей дипломатией, — сетует Арсений мысленно. — Надо было просто прийти и въебать ему от души».       — Ты кого щас пидором назвал? — переспрашивает Антон.       — А чё, такой молодой и уже со слухом проблемы? Всё, доигрался на своей гитаре? — скалится Арс. — Мы еще посмотрим, кто из этой войны победителем выйдет. — Мы еще посмотрим, кто тут пидор, — в тон передразнивая отзывается Шастун.

***

      За три часа работы — беготни вокруг тачки с ведром воды и тряпкой — Арс делает для себя несколько выводов. Во-первых, сначала надо было оттереть это все, хотя бы слегка, а потом уже на крыльях ненависти и злости лететь разбираться с этим придурком. Во-вторых, птичье дерьмо — очень качественный и стойкий материал, им, кажется, впору латать ямы на дорогах. Ну и в-третьих — за несколько часов на солнце все это добро, кажется, въелось в машину намертво.       — Йоп твою мать, это кто тебе так удружил-то? Арсений поднимает голову и видит перед собой Катю, откровенно офигевшую.       — Паренек с гитаркой, блин, — раздраженно выплевывает Попов, стирая тыльной стороной ладони пот со лба.       — Тебе, может, помощь нужна? Я сейчас ничем не занята.       — Да ну нет, ты же девчонка… В смысле…       — В смысле ты сексист, я вижу, — фыркает Катя и все ту же тканевую сумку с плеча скидывает и вешает на одну из штакетин забора. — Давай, тащи ещё одну тряпку, ты один это вовек не отмоешь. Я понятия не имею, за что он тебя так возненавидел, но это полный пиздец.

***

      — Мне Оксана сказала, что у вас вроде как завтра сбор в этом вашем клубе? — Арс без сил усаживается на траву, спиной опираясь о деревянный забор. Оттерли. В четыре руки, с помощью такой-то матери и всех богов матерного пантеона, но оттерли.       — Есть такой момент, — кивает Катя, снимая бейсболку, чтобы пересобрать светлые волосы в аккуратный хвост. — Придешь?       — Да, думал вот над этим. Правда, хер знает, что мне там делать. Из всех вас ко мне нормально относишься только ты одна. Ещё Оксанка и, пожалуй, Позов. Но я что-то думаю, что я если завтра и приду, то буду один тусоваться. Или произойдёт очередная стычка с Шастуном.       — Да не очкуй ты, Господи, — смешливо вскидывает брови Катя. — Правда, не ссы, возьмем мы тебя с Димкой к себе, в нашу мини-компашку. Только никаких стычек, ради бога, этот клуб для нас святая святых. Ну, для них, вернее, больше, мой вклад за четыре года тут не особенно ощутим. Просто этот клуб тыщу лет как заброшен был, ребята сами его отмыли, отпидорасили там все, короче, почти в исходный вид привели и устроили там территорию творчества. У нас там обычно весело, вряд ли Антон захочет там устраивать разборки с тобой. Но на всякий случай ты туда один не суйся, а я лучше завтра с Позовым за тобой зайду и мы вместе попрем, идёт?       — Заметано! — кивает Арсений, понемногу расслабляясь. Территория творчества — это хорошо, а новость о том, что там нельзя пиздиться — это вообще охуенно. Его радует перспектива хоть один единственный день провести без срача с этим гребаным Антоном, но при этом его мозг ни на минуту не перестает думать о мести за тачку. Но, как назло, в голову не приходит совершенно ничего дельного.       — Вот и договорились, — Катька улыбчиво кивает, забирает свою черную сумку и машет Арсу на прощание. — Чао, амиго.       — Спасибо за помощь!       — Должен будешь, сексист.