Лопушок

      Клуб, судя по всему, и правда был здесь святая святых. Чистота такая, что чуть ли не стерильная, кажется. Во всяком случае, Арс чувствует себя там не только лишним, но и каким-то грязным, что ли. Скверно себя чувствует. Особенно под навязчивый аккомпанемент гитары.       Потолки высоченные, с огромной старомодной люстрой по центру. Старомодной, но начищенной до сверкающего блеска. Стены выкрашены приятной бежевой и белой краской. Сцена и вовсе возвышается как подиум — кулисы, бежево-кремовые, пышные и торжественные, прожектора здоровые, а на самой сцене, кажется, ни пылинки. Сам зал пустой — нет рядов стульев-кресел, в смысле. Одну стену, узкую, целиком занимают стеллажи с книгами, какие-то фотографии и всевозможные вырезки из газет. Прямо под люстрой стоит длинный узкий деревянный стол с комплектом совершенно разномастных стульев. Тут и там разбросаны не менее разнотипные кресла и пуфики, а ближе к сцене скромно и одиноко стоит синтезатор. Все остальное место свободно, очевидно, для танцев. Нехило так для деревни-то.       — Шторы видал какие? Кулисы в смысле. Кузнецова твоя шила, со Сурковой вместе, — тихонько шепчет Катя.       — Не моя она… пока, — бурчит Арсений, рассматривая всё вокруг. — А кулисы и в правду очень красивые.       — Так, блин, иди и скажи об этом Ире! А то ты пока сообразишь, у тебя вся сирень нафиг завянет, — девушка легонько подталкивает Попова в спину.       — Блять, Кать!.. — Арс сердито смотрит на Катьку, но выбора нет. На него и так уже все смотрят. Все — это в буквальном смысле все, тут сегодня вся молодежь собралась. Попов на себе каждый взгляд чувствует, да и сам краем глаза Антона видит. Сидит на единственном высоком стуле, всё гитару свою несчастную мучает. И вот этот взгляд его надменный, только больше подстегивает Арса, и он уверенно к Кузнецовой направляется, стискивая в пальцах пышный бело-фиолетовый букет сирени.       — Миледи, Вы так прекрасны, позвольте я Вас потревожу! — Арсений картинно раскланивается перед Ириной, сидящей в глубоком кресле с каким-то журналом. Она поднимает на Попова свои темно-зелёные глаза, без интереса скользит взглядом по сирени и снова утыкается в журнал.       — Может, уже хватит природу губить? То маки, то сирень.       — Почему же хватит? Ты мне нравишься. Тебе разве не приятно?       — Хочешь, по секрету скажу, что для меня приятно будет? — Кузнецова изящно выпрямляется в кресле и переводит свой холодный взгляд на парня.       — Ну… Давай.       — Мне будет очень, невероятно, неимоверно приятно, если ты от меня отстанешь, наконец-то, окей? И сирень свою засунь себе куда-нибудь, — четко и тихо говорит она и снова теряет к Арсению какой-либо интерес.       Позорненько, однако. Арс кидает растерянный взгляд на Катю, а та, в свою очередь, не менее обескураженно пожимает плечами ему в ответ.       — Давай сюда сирень, — раздается требовательный голос, где-то за спиной Попова. — Будем считать, что это мне, Арсюша.       Антон так выделяет голосом его имя, что Арсу становится даже немного не по себе. Хочется этот несчастный веник сирени швырнуть на пол и свалить куда подальше, но улыбка Шастуна заставляет его не делать этого. Довольно того, что Кузнецова его лохом перед всеми выставила, ни к чему тут концерты напополам с дешевыми драмами устраивать.       — Будем считать, дарю, — Арс вручает букетик цветов Антону, случайно касаясь его тонких пальцев. Холодные.       — Приглашаю тебя потанцевать, в таком случае, — хитро скалится Шастун и, отложив сирень куда-то назад, цепко хватает Арсения за запястье, сверля его своим изумрудным взором. — Отказы не принимаются. Вернее, нет, не так: откажешься — будет хуже.       Последнюю фразу Шастун произносит гораздо тише и выжидающе смотрит на Арса, не переставая стискивать в пальцах его запястье. В зале повисает звенящая тишина. Попов опускает взгляд на руку Антона, что держит его и только сейчас замечает, что почти все тонкие пальцы парня украшают массивные серебряные кольца. А его запястье начинает понемногу ныть. — Музыку, — севшим голосом просит Арсений, не обращаясь к кому-то конкретному, и нервно сглатывает. В конце концов, не будут же они прям тут пиздиться. — И погромче! — громко добавляет Антон. — Надо же, а ты, оказывается, иногда умеешь сделать правильный выбор.       Арс в душе не ебет, что за трек играет, но судя по ритму, не иначе как вальс в какой-то мудреной современной аранжировке. Он практически машинально кладет руку на тонкую талию Шастуна, но тот склоняется к его уху и тихо шипит:       — Девочка тут сейчас ты, так что грабли свои убери с моей талии. Я веду, — часть слов почти полностью тонет в звуках громкой музыки, но Арсений послушно руки одергивает и хватается за плечи Антона, ощущая себя тотальным идиотом. Что вообще, блять, происходит? Он сдавленно выдыхает, когда Антон крепче обнимает его за талию и принимается уверенно вести, четко попадая в ритм музыки.       — А вот теперь поговорим, — Арсений чувствует горячее дыхание у самого уха, но хотя бы попробовать отшатнуться — у него нет ни единого шанса.       — Других вариантов поговорить не было? Что за танцевальная клоунада?       — А ты разве не потанцевать сюда пришел, актёришка?       — Уж точно не с тобой.       — Я тебе по-русски сказал: не лезь к моим девчонкам, — произносит Антон, чеканя слова и крепче сжимая пальцы на талии Арсения.       — Ты ни с одной из них не встречаешься, монополист хуев… — Арс морщится от боли и в ответ изо всех сил стискивает пальцы на плечах Шастуна.       — Монополист у нас Жека.       — А точно не ты? Модный такой. Кольца и браслеты нацепил.       — А ты особенно внимательный, я смотрю? — Антон злостно прищуривается. — Сейчас я тебя дотанцую и пиздуй нахуй отсюда, понял? И хватит соваться к Кузнецовой.       — Мы в свободной стране живём, — Арсений равнодушно пожимает плечами. — Что хочу, то и делаю. И не ты меня сюда пригласил.       — До тебя туго доходит что ли, городской? — Шастун оступается, сбиваясь с ритма, и наступает Арсу на ногу. — Я ж по-хорошему предлагаю.       — А я по-честному хочу, — парирует Попов, мстительно вжимая большой палец ориентировочно туда, где у Антона должна быть ключица. Кажется, в точку.       — Ты хочешь, чтобы я тебя отпиздил, — угрожающе поправляет Шастун. — После полуночи. За клубом. Там пустырь. И в этот раз ребята тебе уже ничем не помогут. Ни ребята, ни колорадские жуки.       — Я бы на твоем месте не был так уверен в себе.       — А ты и на своем месте, кажись, не очень-то в себе уверен, лошок, — фыркает Шастун и вскидывает голову, едва отстраняясь от Арсения. Музыка стихает и Антон выпускает его из крепкой хватки. — Спасибо, конечно, за танец, но технику бы подтянуть. Очень жаль, что ты уже уходишь.       — Нахуй сходи, — говорит Попов и срывается прочь.       — Арс, Арсений, стой, — Катька выбегает следом за ним на улицу.       — Отстань. Не лезь. Отстань, отстань, пожалуйста! – раздраженно кидает Попов, не оборачиваясь.

***

      — Опаздываешь, — фыркает Шастун, докуривая сигарету и отлипая от кирпичной стены клуба.       — Я не собирался из-за тебя вовремя приходить, это не свидание, — Арсений раздраженно дергает плечом.       — Учитывая, как несносно ты танцуешь, я бы точно тебя на свиданку не пригласил.       — Не льсти себе, я бы не пришел.       — Но ты пришел получить пизды. Смелый такой, похвально, — Антон одобрительно ухмыляется и делает шаг к Арсу. — О, я смотрю, ты и переоделся. Специально для меня?       — Для того, чтобы удобнее было тебе вмазать, — Попов и сам вперед шагает и мстительно наступает Антону на ногу. — И вот, кстати, долг возвращаю.       — Ну ты и еблан, — Шастун сплевывает на землю и хватает Арсения за руку, в другой сжимая дотлевающий окурок. — Хочешь, попорчу твою графскую лапку?       — Себе, блять, попорти, уебок! — злостно вспыхивает Арсений. Его накрывает такой волной ярости, таким ярким осознанием того, что вот этот пиздюк ему навредить может, что Попов атакует первым. Почти не задумываясь — хватает Антона за шею, с силой сжимает пальцы и отталкивает его от себя, впечатывая спиной обратно в кирпичную стену. Тлеющий окурок выпадает из тонких дрогнувших пальцев.       — Кто-то у нас ниибаца смелый, я смотрю? И когда успел эликсир смелости принять, м? — хрипит Шастун насмешливо. — Я уже говорил, что маленькие котята забавны в гневе?       — Отъебись от меня. Дай мне здесь спокойно пожить. Я не отступлю, слышишь? Я буду специально приезжать сюда каждое ебаное лето и…       — Пусти, — просит Антон очень сдавленно и тихо.       — Я не…       — Пусти… блять, — Шастун дергается и Арсений рефлекторно сжимает пальцы на его шее ещё сильнее и сам вперед подается, но, к своему удивлению, не встречает сопротивления. Слышит только, как тяжело дышит Антон, ощущает под пальцами движение его острого кадыка.       — Отпусти… Я ща… — Антон глотает конец фразы, он тонет в его судорожном вдохе, когда Арсений разжимает пальцы. — Пиздец, какой же ты баран…       Попов мимо воли зависает. Смотрит на своего врага во все глаза, во мраке силясь разглядеть хоть что-то, шумно и тяжело дышит носом, отчаянно надеясь, что вот щас, вот-вот мозг снова заработает и скажет, какого хуя здесь происходит и что вообще делать. Но нет. Шастун резко тянет его ближе, до боли сжимает сильными пальцами его плечи. Арсений ощущает, как в его бедро упирается стояк, а потом чувствует на своих губах чужие теплые и мягкие губы. Отшатывается, но нет — Антон держит его крепко, цепко. И Арсу остается только снова вскинуть руки и сжать его шею, но, кажется, это заведомо провальный ход.       — Долбоеб, — цедит Шастун со смешком, прижимаясь ближе к Арсению. Попов зажмуривается. Во рту пересыхает мгновенно, мысли в голове отстают от всего происходящего вокруг, его накрывает полный ступор и всё, что он может, так это дрожащими пальцами сжимать шею Антона и ощущать. Ощущать его теплое, почти горячее дыхание, его теплые, черт подери, мягкие губы и поцелуй с привкусом невыносимой, но в то же время такой приятной табачной горечи. Поцелуй влажный, неглубокий, требовательный. Арсений отвечает неосознанно, разжимает пальцы, но в этот момент Антон резко отстраняется, прикладываясь затылком о стену, со стоном выдыхает и судорожно вздрагивает, глубоко и тяжело дыша.       — Скажешь кому — я тебя прикончу, — теперь севший голос Шастуна вообще едва слышен.       — Да ты, кажется, мастер… кончать, — замечает Арсений, когда до него доходит-таки, что вообще сейчас произошло. Или… Не совсем доходит. — Извращенец.       — Идиот.       — Что это вообще сейчас было, а?       — Отъебись, — Антон отталкивает Арса, открывая себе путь.       — Шастун, стой! Что за хуйня сейчас произошла, объясни мне, — раздраженно рявкает Попов, цепляя Антона за худое плечо.       — Отвали от меня! — Антон стряхивает руку Арсения с своего плеча. — Отъебись, понял? И не суйся ко мне больше. Спизданешь кому — угондошу.       Арсений всё ещё пытается отдышаться, его грудь то и дело нервно вздымается. А пальцы сами невольно сжимаются в кулаки, до побелевших костяшек и полумесяцев на мягких ладонях. Он смотрит в спину уходящему Антону, всё ещё пытаясь собрать остатки здравого мышления в кучу. Машинально обмахивает языком теплые губы. С горьковатым привкусом сигарет. Мозг, сука такая, услужливо подкидывает ещё свежие ощущения мягких нежных губ. Таких же мягких, как у любой девчонки. И это для Арсения становится внезапным открытием. Он подрагивающими пальцами достает из кармана спортивок смятую пачку сигарет, закуривает и быстро догоняет уходящего Антона.       — Шастун! Антон! Подожди.       — Не лезь ко мне.       — Так быстро кончился? — подкалывает его Арс.       — Нахуй иди.       — Или ты сходишь?       — Ты не понял что ли? Ты чего доебался? Я сказал — отъебись, окей? Все, я не трогаю тебя, а ты — меня. Адьйо. Хватит.       — Поцелуй меня, — просит Арсений тихо, почти неслышно, выдыхая дым и сжимая в пальцах тлеющую сигарету.       — Головой ударился? — фыркает Шастун.       — Ударился, — Арс хватает Антона за руку. — Значит, не поцелуешь?       Антон смотрит на Арсения, пытаясь понять, шутит тот или нет. Мнется секунду, забирает у него сигарету, затягивается и целует. Целует нежно, влажно и почти невесомо.       — Забудь, окей? — с горечью говорит он, разрывая поцелуй и возвращая сигарету Арсению в губы. — Ничего не было. Забудь и не вспоминай…       — Антон…       — Забудь, Попов.       Шастун тихо разворачивается и уходит куда-то в темноту. Арсений кусает немного припухшие губы. Сердце бешено колотится, а пульс эхом стучит где-то в висках, заглушая и шелест трав, и еле слышное стрекотание сверчков, и редкие дуновения прохладного летнего ветерка. Окружающий мир становится на паузу вместе с мыслями Попова. Грудную клетку разрывает, а в легких критически не хватает свежего воздуха. Он невольно сглатывает, касается пальцами собственных припухших губ, ещё раз прокручивая в голове всё случившееся. Обмахивает губы языком. Горечь. Не показалось, не приснилось, всё это было на самом деле. Голова идёт кругом, внутри — тотальный переворот, и Попов, пожалуй, впервые в жизни чувствует себя настолько максимально странно и опустошенно, что на автомате возвращается домой и тихо ложится в постель. Но сон совсем не идет…