Пустоцвет

Только в одиннадцатом часу вечера, когда за окном окончательно стемнело, а поместье полностью погрузилось в ночь, Иллуми явился на порог комнаты Киллуа. Волосы, распущенные и неуложенные, ещё слегка влажные после ванной, струились по плечам и спине чернильными волнами; тело было прикрыто тонким шелковым халатом, не туго повязанным на талии; ноги были босые. Стоило Иллуми скрипнуть дверью, как Киллуа, видимо, уже улегшийся спать, мгновенно вскочил и дернулся назад, с характерным звуком ударяясь спиной о высокое изголовье собственной кровати. Старший брат — это определенно последнее, чего он желал видеть перед сном. Киллуа редко спал и еще реже спал спокойно. А после визита Иллуми, с какой бы целью он ни был, надежду на безмятежный сон можно было окончательно оставить. Киллуа мысленно выругался: после заключения в подвале, сопровождающегося недовольной болтовней и криками Миллуки, больше всего на свете ему хотелось вырубиться. Именно вырубиться – ничего не слышать и не видеть, просто исчезнуть из мира на несколько часов. Но он быстро понял, что и такой вариант ему теперь не светит. — Зачем пришёл? — Киллуа моментально ощерился, показывая всем своим видом непоколебимое нежелание разговаривать и подпускать к себе виновника недавнего происшествия. Неудачный побег, проваленный несколько дней назад экзамен, гормоны, заставлявшие кровь так не вовремя гореть, боль и зуд в клыках — все разом свалилось на молодого альфу, вызывая у него сильнейшее чувство раздражения и потребность уединиться. Сам справится со своими трудностями. Все равно ни одна живая душа сейчас не способна ему помочь. Ну, как ни одна: единственный человек, которого Киллуа был бы рад встретить, сейчас все равно не был рядом. С вторжением брата Киллуа ощутил тяжесть своего положения еще отчетливей прежнего. Комната была огромной, и Киллуа всегда ощущал себя в ней более-менее свободно. Но стоило Иллуми появиться, и от свободы этой осталось одно лишь название. Была у старшего Золдика такая особенность: заходя в помещение, он будто занимал большую часть его пространства собой, и всюду, куда ложился его взгляд, распространялась его территория влияния. Киллуа это чувство притеснения переносил плохо. Сейчас все ещё усугубилось и запахом: слабым, но щекочущим нос так, что у Киллуа заболели виски. Он не понял, что это за запах — привык, что от Иллуми не пахло ничем. — Разве так с братьями разговаривают после разлуки? — Иллуми сделал шаг вперёд, ещё один, и ещё, пока не оказался возле постели. — Киллуа, мать тобой недовольна, — с укором добавил он. Киллуа, походивший сейчас на колючий ком напряженных нервов и убийственной ауры, готов был ответить чем-нибудь колким, нагрубить и разозлиться, но тая призрачную надежду, что брат поскорее уйдет, только хмурился. Иллуми сделал вид, что не замечает недовольства Киллуа: без малейших колебаний протянул руку и ткнул пальцем меж бровей юноши, настойчиво разгладил морщинку между ними и продолжил. — Не делай такое лицо. Не ругать тебя пришёл. Все, что я хотел сказать по поводу твоего поведения, я уже сказал на экзамене. Сердце Киллуа на мгновение замерло, а затем застучало с двойной силой. Он напрягся, молча сверля брата взглядом. И зачем тогда Иллуми пришел? Если не ругать, так поглумиться над неудачной попыткой отделиться от семьи? Киллуа знал, что с братом лучше не вступать в открытый конфликт. Его, как минимум, останавливал не так давно испытанный перед ним страх. Однако по самому себе неясной причине Киллуа внезапно почувствовал себя полноправнее, чем был на самом деле. — Почему от тебя так пахнет? — Недовольно выпалил он и снова свел брови. Со стороны Иллуми послышался только изнуренный слабый вздох и звук струящейся шелковой ткани. Он потянул рукой за пояс, повел плечом. Одеяние соскользнуло с прямых плечей, упало возле ног. Киллуа, кажется, потерял дал речи и вообще перестал понимать что-либо. — У тебя лицо ещё напуганней, чем когда я сказал, что убью Гона. — в ровном голосе отчётливо сквозила то ли насмешка, то ли презрение. Ах да... Гон. Должно быть, такие омеги нравились Киллуа. Должно быть, с такими бы он хотел опробовать все, чего хочется молодым альфам. Тёплые, как лучики солнца, с загорелой кожей, искрящейся улыбкой: из таких вырастают и вправду хорошие омеги. От таких заряжаются любовью к жизни и счастьем, таких берут в жены и заводят семьи, коротают жизнь бок о бок. Полная противоположность тем красивым, но безжизненным фарфоровым куклам, которых представлял собой Иллуми. Но как уж есть. Пока Киллуа напряженно молчал и не знал, куда девать глаза и есть ли смысл пытаться убежать (наверняка нет), Иллуми успел пустить ещё одну колкую фразу. — А. Ты же девственник. Я ведь не зря следил за тобой. Попробуй ты кому присунуть, за шкирку бы тебя к отцу притащил, не дожидаясь конца экзамена. Повисло молчание. — Зачем это? — Я же сказал. Отец тобой недоволен. Ты не должен думать об омегах. Это лишнее. Киллуа снова запылал раздражением и гневом. — А сказать ты ему не мог, ч... — и вдруг осекся. Иллуми не тот, кто будет его прикрывать перед родителями. У них, если можно так сказать, общая цель. — Угу. У меня и личный интерес есть. – констатировал Иллуми. — Узнает, что кто-то от тебя залетел — снесёт голову нам обоим. А оно мне не надо. — Он упёрся коленом в кровать возле брата. Тот, кажется, окончательно понял смысл всего действа только после того, как Иллуми в открытую полез на него, придавил своими бёдрами, а в нос ударил тот слабый, но так щекочущий какие-то задворки сознания запах. — Аники! — ошеломленно вскрикнул Киллуа и приготовился активно сопротивляться. — Аники! Слезь с меня, твою налево! — прорычал Киллуа и весь завертелся. Однако брат сидел неподвижно, вес его был достаточный, чтобы не дать юному альфе выбраться. Он попытался уйти от прикосновений брата, но вдруг вспомнил о судьбе вещей, которые попадают в руки Иллуми. И людей. Уж если он непременно решит тебя задавить в объятиях — он это сделает, не спрашивая и не обращая внимания на твою реакцию. И сейчас было то же самое. Не важно, как бы Киллуа отреагировал: это никак не поменяло бы ни ход действий Иллуми, ни расчёт его движений. — Не кричи. Разбудишь Аллуку. — одной рукой Иллуми предупреждающе закрыл брата. — Не заставляй меня пользоваться иглами. Мне не нужно, чтобы у тебя была травма на тему первого раза. — Иллуми произнес это прежде, чем заметил, что Киллуа и без того уже сдался под натиском брата, как это всегда и бывало. Не так уж и много нужно было для того, что бы направить горячие желания только созревающего альфа в иную стезю: как оказалось, двух поцелуев в шею и тесных ерзаний на бедрах оказалось для этого достаточно. Это тело было так просто и отзывчиво. Иллуми вполне предупресморительно зажал рот Киллуа рукой: тот снова принял попытку то ли вырваться, то ли что-то сказать, когда рука Иллуми, проворно пробравшаяся в штаны, схватилась за горячую, твёрдую плоть. Он делал это не в первый раз Он точно делал это не в первый раз: Киллуа ощутил это на себе, против воли испытывая сильный прилив возбуждения, и, как бы не было стыдно ему это признать, острого удовольствия. Тело альфы в таком возрасте как никогда нуждалось в ласке омеги; обычные подростки набирались этого опыта с ровесниками своим путем, путеи проб и ошибок. Могла ли такое допустить семья Киллуа? Конечно, нет. — Иллуми! — воскликнул Киллуа прежде, чем брат отдернул руку, оставляя нестерпимый жар и желание. Желание не было конкретно направленным, Киллуа и сам это понимал — он был возбужден не потому, что это Иллуми. Несомненно, Иллуми очень красивая омега, но они, черт возьми, родственники! — Хочешь продолжить? — как бы между прочим спросил Иллуми, лениво и медленно поглаживая длинными, холодными пальцами напряжённые мышцы живота, совсем слегка царапая кожу. Киллуа, пребывавший в растерянности, поднял глаза на лицо Иллуми, и встретившись с его глазами, мгновенно посмотрел в сторону. Смотреть в эти чёрные бездны было бы большой ошибкой: они имели свойство затягивать, тянуть вниз, как трясина. В них легко было потеряться, слишком легко. Задержи Киллуа взгляд чуть подольше, он бы, может, и увяз: но заметил бы теплящиеся угольки. Не холодные и пустые, как обычно. Совсем-совсем чуть тёплые. С лёгким оттенком слабости и любви. — Не хочешь смотреть на своего Аники? — слегка разочарованно высказался Иллуми. — Я не красивый? — Н... — слова застряли в горле. Киллуа не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким идиотом, в таком подвешенном состоянии: он не мог ни дать отпора, ни смириться с происходящим. Иллуми держал его за хвост, как мышку, заставляя болтаться в неопределённости. Сам того не ведая, он вёлся на провокации: уж не успел ли Иллуми во время такой близости вонзить в него пару игл? — Нет? — Киллуа запоздало ощутил вес на своих бедрах и жар прижимающегося к нему тела. А может быть, и не иглы виноваты. А запах, лёгкий, ненавязчивый, окутал Киллуа с ног до головы, проник в его голову, и, кажется, сознание. Миндаль? Сирень? Мозг медленно переставал думать. — Скажи, что я красивый, Килл. Киллуа вздрогнул, когда Иллуми подался вперёд, и на лицо и плечи юного альфы упала россыпь чернильных волос. Они окутали его, забрали в плен; и если от глаз Иллуми Киллуа позволили спастись, то с этими волосами он поделать ничего уже не мог. Красивые. Мягкие. Приятно пахнут. Щекочут, заставляя то и дело вздрагивать. — Килл. — Красивый. Ты красивый. Возбуждение ни на секунду не покидало Киллуа, руки сжали простыни. Он хотел коснуться этих волос. Но коснуться их — значит коснуться Иллуми. Признать свое поражение. — Я так рад, Киллу,— голос Иллуми заметно сел. Рука брата снова коснулась твердого члена. Киллуа не издал ни звука; но когда его направили внутрь, тело Иллуми двинулось вниз, позволяя погрузиться в себя на всю длину, раздался стон; а после долгий, томный вздох. — Киллуа. Обними меня. — и Киллуа обнял. Обвил руками тонкую талию, наверное, даже сильнее, чем того требовала ситуация. Если бы Иллуми захотел вздохнуть, он сделал бы это, но с трудом. Голова Киллуа была наклонена, прижата мокрым лбом к груди аники, руки крепко обнимали за талию: юноша не представлял, что делать дальше. На этом моменте он, кажется, понял, что обратного пути нет. Не то, чтобы когда-то он считал себя и свою семью нормальными. Но он хотел этого. Хотел стать нормальным, таким, как все. Но вот проблема... обычные люди, обычные альфы, не берут братьев омег во время их течек; и уж точно не сходят с ума от возбуждения, когда их захватывает влажное, горячее нутро. Кошмар. Иллуми, застывший, крепко прижатый бёдрами и телом к младшему брату, чувствовал в теле растекающееся блаженство: хоть это и было только начало. Он не помнил, когда последний раз ложился в кровать с альфой, когда чувствовал себя в сильных руках; сейчас альфой был брат, что добавляло в без того сильный прилив чувств чего-то совсем нежного и щемящего. Как столько лет назад: когда Иллуми мог спокойно трогать брата, А тот ему это позволял. Только сейчас старший чувствовал что-то... чувствовал. Сильно. — Иллуми, ты же.. — неожиданно подал голос Киллуа, — можешь забеременеть... Доля секунды. Лицо Киллуа огрела пощёчина. Он поражённо уставился на брата, но за завесой чёрных волос мало что было видно. Пощечина, как и ожидалось, не привела Киллуа в окончательно трезвое состояние и рассудок: невидимые путы брата, окутавшие его со всех сторон, были ещё сильны. Но Киллуа успел пропустить пару мыслей в голове, и самая главная из них — он задел за живое. — Не думал, что девственники такие глупые. — только и сказал Иллуми привычно холодным тоном. Невинный вопрос Киллуа оказался для него вещью более хлесткой, чем пощечина, которую он ему дал. Идиллия была прервана. Но дело нужно было довести до конца. Кровать заскрипела, стоило Иллуми качнуть бёдрами, ещё раз, и еще; удовольствие не сразу, очень медленно, но вновь вливалось в его тело, наполняя, как вода большую чашу. Ощущения не были новыми для Иллуми: но спустя лет десять они именно такими и казались. Хватка Киллуа на талии, ослабшая после пощечины, снова стала несколько крепче. Иллуми кожей ощущал его дыхание, рванули частое; слышал за скрипами и собственным дыханием, какие звуки издаёт его брат, совершенно теряя над ними контроль. — Тебе приятно? — голос Иллуми снова звучал томно — казалось, что он довольно быстро забыл о фразе, кинутой Киллуа десять минут назад. — Килл? — выдохнул Иллуми. Киллуа было правда приятно, насколько это может быть альфе, на котором скачет омега; но он уже не был настроен играть по правилам Иллуми. Взыграла и обида, и возмущение, и непонимание, почему его контролируют. Киллуа ощутимо сжал руки, которые ещё обнимали талию, заставляя Иллуми резко выпрямить спину с еле слышным хрустом; из груди старшего вырвался полузадушенный выдох из-за того, как крепко его только что схватили, не давая двинуться. Киллуа начинал чувствовать себя хозяином ситуации, и ему это нравилось; на задворках разума все ещё оставалась мысль, что хозяин тут вовсе не он, и все, что он делает — это лишь то, что ему позволили делать, но слишком уж приятно было остановить Иллуми, вошедшего во вкус. Его движения были неторопящимися, полными наслаждения, Иллуми преследовал этим свое удовольствие, слегка отклонялся в ту или иную сторону, искал ту точку, в которой ему будет приятней; но Киллуа явно не устраивал вариант быть пассивным и находиться в ожидании, пока брат будет искать то положение, в котором ему самому будет приятно. Киллуа хотел взять и свое, раз уж это все было провернуто ради того, что бы он не думал о других омегах, а все, чего ему хотелось — это быстрых, рваных движений. Он уже не мог выносить этого тянущегося удовольствия. Стоило Киллуа, не выпуская Иллуми из своих рук, несколько раз вскинуть бедра, как он быстро вошел во вкус. Кровать отчаянно заскрипела, а Иллуми, с тихими стонами, непреднамеренно царапнул плечо Киллуа, именно в том месте, где приходился ещё не заживший синяк, оставленный Миллуки. Киллуа зашипел, ответно впиваясь зубами в грудь, так удобно оказавшуюся перед лицом, прямо возле соска. Иллуми не отреагировал, а Киллуа продолжил остервенело вбиваться в него, не ожидая никак ответных реакций. Просто в какой-то момент Иллуми слишком сильно сжался, Киллуа гортанно простонал, вгоняя зубы ещё глубже, и ощутил, как тело Иллуми потеряло всякое напряжение, безвольной куклой удерживаемое лишь руками Киллуа. Разжав руки, державшие тело старшего брата, Киллуа сполз по спинке вниз, ловя ртом воздух и ожидая, пока сердце перестанет колотиться. Иллуми упал на перины рядом, раскидывая руки и ноги так, будто находится не в постели брата, а в своей собственной. Киллуа тихо фыркнул, когда Иллуми закинул на его конечности, и благополучно решил на это забить и поскорее уснуть, если это окажется возможно. Но Иллуми имел другие планы: повернулся на бок, практически заваливаясь на выдохшегося Киллуа, положил ладонь ему на щеку, нежно поглаживая, и принялся зацеловывать ему лицо. Лоб, виски, нос, щеки — Киллуа слегка поморщился, но это было ещё терпимо. По крайней мере, он помнил с детства, что в такие моменты нужно просто не подавать особых признаков жизни, и Иллуми, наиграясь, отвалится сам. Когда Киллуа был маленьким, старший брат уж очень любил это делать: проходя мимо, схватить на руки, как котёнка, зажать в объятиях, расцеловать макушку и лицо. Это было нормальным поведением для Иллуми, и Киллуа ещё тогда к этому быстро привык, не возражая против физических приливов нежности брата. И когда Киллуа уже более-менее расслабился, то понял, что что-то идёт уже не так. Иллуми уже не просто чмокает, а прихватывает губами кожу, вместе с тем жмётся бёдрами. И стоило рту Иллуми коснутся уха, от чего у Киллуа весь затылок онемел от мурашек, как он не выдержал и отпихнул брата от себя. Некоторое время он даже не стал смотреть в его сторону, а когда услышал скрип, то понял, что Иллуми отвернулся к стене. Киллуа глянул на свой живот. — Что, даже не вытрешь? — недовольно фыркнул он. — Не-а, — безразлично отозвался Иллуми. — Мх, — Киллуа сунул руку под матрац, вытянул салфетки, специально шурча ими погромче, вытер живот, мельком глянул на испачканные бедра Иллуми. В Киллуа опять взыграла обида: не глядя провел по внутренней стороне и прямо там царапнул двумя ногтями, достаточно сильно, чтобы пролилась кровь. Но Иллуми не отреагировал. Только тогда Киллуа заметил, как меня вздымаются его плечи, а в совершенной тишине звучит еле слышно сопение. Заснул. Киллуа поспать не дал, а сам заснул. Беспредел.