Контрактор

Вечер в провинции - это особая роскошь, которую могут ощутить лишь те, кто помнит о том, что в прошлом городская суета была изысканней. На улицах не было послевоенного голода, не царил пролетариат, рабочий класс не считал, что он важнее морали, гуманности и этикета. Само слово "провинция" исчезло, когда сменились жизненные позиции и устои страны. Мерзость. Закат опускался на деревья, опаляя кроны огненными всполохами уходящего дня. Изящное драгоценное перо замерло на полуслове, пороча бумагу маслянистым чернильным пятном. Письмо придётся переписывать. Как жаль, он довольно долго подбирал слова для ответа француженке, с которой имеет удовольствие общаться ещё со времён, когда отец был жив. Царствие ему небесное. Золотые глаза автора смотрели с высокомерным раздражением, широкие плечи перекатывались от тихого, хорошо спрятанного за дворянским воспитанием гнева. Холодное дуло револьвера упиралось ему в висок. Тонкая нотка забытого немецкого парфюма, забитая запахом пыли, пересохшего сена и отчётливого запаха страха, щекотала нос. - Удивительно, что ты ещё жив. Ему так не повезло. - Голос низкий, медленный, властный. Рука дрогнула, револьвер щёлкнул предохранителем, дуло прижалось сильнее, наклоняя голову. Но на смуглом лице не отражалось ни единой эмоции, кроме выдержанного хладнокровия и застывшей маски почтения. Он прекрасно знал, что тот, кто сжимает оружие в руках давал клятву и ни за что не убьёт, какова бы не была в том необходимость. Александр был до отвращения такой же, каким он его помнил много лет назад на сырых и серых улочках Берлина вместе с его старшим братом. - Не удивлён, что ты жив. Голос спокойный, тихий, вкрадчивый, с плохо скрываемым акцентом. Они не так много пересекались в прошлом, но образы друг друга отпечатались под тоннами обид. - В конце-концов ты на это, очевидно, надеялся. Входная дверь кабинета дрогнула, незваный гость поспешил скрыться за массивным креслом, подальше от чужих глаз. - Александр Александрович, Вы с кем-то разговаривали. - Молодой дворецкий осторожно потянулся за полы пиджака за спрятанным оружием, но осторожный знак поднятой ладонью и уверенный взгляд успокоили его. - Всё в порядке. Проследи за тем, чтобы гувернантки уложили детей, не хочу повторения недавнего инцидента. - Слушаю-с. Момент был упущен, Александр перехватил тонкую бледную руку и выбил пистолет лёгким взмахом. Внушительный рост ставил его над своим оппонентом. Как и прежде немец приковывает взгляды, хотя сейчас он совершенно на себя не похож, только холодный взгляд голубых глаз, которые он всегда находил поразительно похожими на глаза своего старшего брата, смотрели всё так же: расчётливо, надменно, жадно. Ему что-то было нужно, иначе бы это отчаянное существо, больше похожее на призрака во плоти, тень прошлого себя, не стояло перед ним сейчас уязвимое, но готовое сражаться неясно за что. Этого рвения он никогда не понимал и не принимал. - Мейнхард. - Александр. - Что тебе нужно? - Контракт на крови. На бледном лице не было ни намёка на шутку. Мейнхард смотрел на него с ожиданием, нервно сдул упавшую на лицо платиновую пыльную прядь волос, не мигая. Требовал. Глаза Морозова поражённо расширились, он не мог поверить в то, что слышит. Едва отгремело девятое мая, едва отсалютовали победу, как пораженное воплощение заявляется к нему за контрактом. Контракт - это высшая мера доверия, пакт, который невозможно обмануть, невозможно осквернить, клятва, которую можно дать и разрушить лишь с обоюдного согласия обоих. Древнейшее, подсознательно известное им с самого рождения действо доступное лишь действующим воплощениям, данное в их закрытый от простых людей мир так же, как даны им их индивидуальные способности и долголетие, проводящее резкую грань между ними и простыми смертными, дающее им возможность скрываться и скрывать свои тайны. - Нет. - Я не буду умолять. Но этот контракт нужен мне. - Мне он не нужен. - Мне не важно. - Айземанн смотрел без тени сомнения. - Ты найдёшь пользу. Я не ограничиваю. Он не понимал, к чему этот откровенный цирк. Что-то безнадёжное было в ясных глазах, что-то бесконечно яростное и отчаянное. - Контракт. Давай уже. - Мне нет никакого резона заключать его с тобой, и нет ни малейшего желания. - Я могу оказаться полезным. Голубые глаза на мгновение сверкнули серебряным блеском, и Морозов отшатнулся от него, выпуская из рук...это было опасно, но в то же время..это было тем, что действительно могло ему пригодиться, однако притянутость этого мотива была очевидна. Даже так, наличие такого балласта было ему не на пользу. - Морозов. Контракт. Нетерпеливость была главным его врагом, русский встрепенулся гневно, он более всего не любил, когда его торопили, потому что импульсивно поддавался на провокацию всегда. Он взял со стола серебряный нож для писем и распорол левую руку немца от локтя и до запястья одним глубоким точным и медленным движением, всё так же гневно и вместе с тем отстранённо смотря на то, как расширяются голубые глаза, как их затапливают зрачки, как в немом крике приоткрывается рот и частит дыхание от испуга. А после более осторожно, закатывая рукав своей рубашки более деликатно оставляет такой же длины, но менее глубокий порез на своей левой руке. – {Контракт этот заключается по обоюдному нашему желанию, прервать заключение нельзя, изменить единожды поставленные условия будет невозможно. Диктуй свои условия и я выражу своё согласие или протест} - {Сохрани мне жизнь и не допусти моего суда. Не убей меня сам и не сделай меня своей собственностью, тем самым сохрани мой суверенитет. Не дай и другим меня убить или навредить мне. Таковы мои условия.} – Мейнхард смотрел уверенным изучающим взглядом, сжимая руку крепче. Прекратить контракт нельзя, и кто знает, какие условия ему поставят. Александр не двигался, прикрыв задумчиво глаза, но дышал слишком шумно. Его отношение ко всему всегда крылось в деталях, в движениях, тогда как словами, как и обязывало быть дворянское воспитание, был фальшив, лицом - непроницаем. - {Я согласен на такие условия, выслушай теперь и мои. Ты обязан будешь слушать то, что я тебе приказываю. Хранить в секрете то, что я объявлю тайной. Ты не можешь мне солгать и не ответить на мой вопрос. Не можешь навредить мне, моей семье, и дорогим для меня людям, тем более лишить кого-либо из них жизни.} - {Ты не можешь обязать меня слушаться твоих приказов, я не твоя собственность.} - {Могу, если ты хочешь заключить контракт. Это не нарушает твоего суверенитета и обеспечивает мне безопасность. На случай если ты попытаешься устроить что-то.} – {Тогда отдача. Такие условия опасны мне дурацкой смертью, отдача должна быть слабее.} – {Твоя отдача не будет означать твою смерть, я оставляю за собой право изменять её силу.  Моя отдача не значит мгновенную смерть, но влиять на неё ты не сможешь, ибо условия твои от тебя не зависят. Только в случае непоправимого нарушения одного из условий, настоящая отдача вступит в силу.} Условия унизительные, но в сути своей не более чем высокопарный каприз и импульсивная неразумность. Столь быстрое решение его проблем грозило последствиями, но определённо не было ничего критичного в том, чтобы оставить в условиях много оговорок и недомолвок. – {У меня нет никаких возражений. Я в здравом уме принимаю это решение, согласен на заключение этого контракта и впредь являюсь обязан перед тобой на правах контрактора} Александр повторил слово в слово, однако вопреки ожиданиям руку не убрал. Ладонь сомкнулась на тонкой шее. По телу прошлось холодное онемение и чувство потерянного контроля разбудило панику, в глазах потемнело. Сквозь марево он не видел, как кривилось чужое лицо, как разрасталась на руках печать: условия обоих контрактов словно змеи выползали из места соприкосновения, чёрными ровными буквами выстраивая линию от запястья до локтя, исчерчивали всё пространство целиком, строка за строкой постепенно окольцовывая руку. – Оставайся здесь, когда очнёшься - приказ. Эммори почувствовал словно земля уходит из под ног, проваливаясь в обморок. Сволочь. *** Пасмурный Берлин казался ещё более разбитым, чем можно было себе представить, однако Николай просто решил не просвещать воплощение Веймарской Республики о том, что он давно уже знаком не только с улочками столицы. Найти сами воплощения стало той ещё задачкой, в нынешний век было не принято афишировать своё заступление во власть и осведомление о своей личности. Потому вполне законно половину своего времени в чужой стране он потратил на выявление его личности, благо лишь удачным стечением обстоятельств Аделмар обмолвился отцу Николая о том, что наконец нашёл интересного юношу себе в правопреемники. Тот с его слов подавал некоторые надежды, но в сути своей был молодым человеком глупо ориентированным на социальные нужды народа, с интересным и хитрым складом ума. Откровенно говоря сейчас, Морозовы были разочарованы оба. Матиас не походил на воплощение решительно: весьма откровенный, открытый душой, болтливый, в нём не было ничего. Каштановые короткие вихры волос путались, вились, карие глаза смотрели всегда прищуренно от возбуждённой широкой улыбки на бледных губах. Александра раздражала его неопрятность, русские вышли бессовестно богатыми на улицы только недавно пережившей кризис страны, погрязшей в новых долгах. Николай казалось ещё подходил по антуражу: высокий, широкоплечий, с делано безразличным выражения лица, подкуривая со спичек сигарету. Его коричневое пальто было небрежно наброшено на плечи, а шарф неаккуратно болтался на широкой шее, однако дорогой клетчатый костюм плотного пошива с кожаными вставками, металлическими обшитыми пуговицами, белая рубашка - всё в нём говорило о богатстве. Его младший брат же наоборот поразительно не подходил серому городу, его бронзового оттенка кожа выдавала в нём что-то южное, делала похожим на приезжего из какой-нибудь Италии, в кое-то веки не уложенные кучерявые волосы длинными прядями ниспадали на лицо и злили - раздражение выдавали чуть скривлённые губы и то и дело сжимаемые в карманах пальто руки. Серое пальто на нём смотрелось немного вычурно и нелепо, однако природная красота лица всё компенсировала. Если брат его был широк скулами, и обладал грубоватыми, чисто "рабочим" выражением и жестами, то в Александре было скрыто искусное дорогое воспитание, высокомерие во взгляде золотых глаз, презрение в тонких бардовых губах. Русские Рикерду не понравились. Слишком много фальши. - Я не ожидал встречи так скоро, однако не тратил времени зря. Надеюсь, мой акцент не так ужасен, и мы сможем на равных понимать друг-друга. Познакомимся как подобает? - Николай Александрович Морозов, - нынешнее воплощение Советского Союза - надеюсь на плотное сотрудничество. Нам стоит откинуть обиды наших предшественников и начать новый курс в политике. А это - Морозов взмахнул рукой, показывая на брата, - Александр Александрович Морозов, мой младший брат, родной. - Матиас Рикерд Айземанн, - воплощение Веймарской республики - а вон тот неторопливый человек, переходящий дорогу, мой младший брат. - Emmori! Wie sind hier! Светлые волосы отражали серость, мужчина встрепенулся, обернувшись в их сторону и поспешил мелким шагом, на ходу накидывая тонкое не по сезону пальтишко скудного качества. Вот эта персона Николая заинтересовала больше - ничего такого об ином преемнике он и слышать не слышал, а документах, что он смог найти на Матиаса, о младшем брате ничего не сказано. Высокий, тонкий, непозволительно изящный для разрухи вокруг. Голубые льдинистые глаза смотрели в его такие же с недоумением, он о чём-то переговорил тихо с братом, неразборчиво бормоча мягким голосом. - Ich vershctihen. Mein name ist Meinhard Emmori Eisemann. - Он протянул тонкую ладонь, и Коля приметил выпирающие вены и силу сжатия. Кисти несмотря на это у него сильные, а значит человек работает руками. - Nikolay Alexandrowitch Morozow, Ich bin sehr gern kennenzulernen. Знание немецкого приятно удивило обоих братьев, однако Эммори молча был рядом с братом, проявляя лишь формальную увлечённость разговором, пока они неспешно прогуливались по пустынным улочкам. В рабочее время людей на улице встретить было редкостью, и они могли в той или иной степени не бояться быть услышанными, тем более переговариваясь тихо и на русском. Они остановились только когда дошли до одинокого сквера среди разбитых и брошенных многоэтажных домов и наконец смогли разговаривать спокойно. Эммори встал чуть поодаль, пытаясь прикурить, но спички  в кармане отсырели ещё утром, он тяжело вздохнул и уже потянулся убрать сигарету обратно в пачку, когда перед самым лицом чиркнула спичка. Он немного потупил взгляд и, только когда огонь почти коснулся пальцев, быстро прикурил. Николай потушил спичку, убирая обратно в коробок. Краем глаза он увидел брата о чём-то увлечённо разговаривающего со вторым русским, сидя на скамейке. - (Я заметил сразу, что вы работаете руками. Не сочтите за грубость, но какая у вас работа?) - Сложно было воспринять за грубость такую деликатную речь. Немец заправил светлую длинную прядь, обрамлявшую лицо за ухо и выдохнул дым тонкой струйкой, слишком долго задерживая его в лёгких. Глаза его смотрели оценивающе, но притом холодно и как-то безразлично. Черты лица вблизи словно сняты с античных фигур, и где только среди бедности и порока войны отыскали такое существо, стало слишком любопытно, но придержать эти мысли стоило до дальнейшего знакомства. - (Я учусь на хирурга и иногда подрабатываю на кафедре анатомии или в морге. Часто приходится применять силу, потому и руки такие жилистые.) Вопросы сыпались на него спокойным вежливым потоком. Несмотря на мягкий и тихий голос, речь немца была немного скомкана, словно ещё только обретала свои собственные уникальные черты, какие-то слова звучали словно скопированными эпитетами из чужих диалогов. Отчасти комичное зрелище, если бы не кривившиеся от каждого такого "украденного" эпитета тонкие бледные губы. Николай вообще находил немцев излишне бледными, практически болезненно, и если в образе блондина это было ещё уместной чертой, а его худоба создавала тонкий и располагающий к себе образ, Матиас выглядел так, словно болел и только недавно встал на ноги. Запавшие глаза, залёгшие тени у обоих, тонкие запястья. Они явно вели бедный и скудный образ жизни. *** Шея болела. Это было первое чувство, которое он осознал, придя в себя. Позже глаза сфокусировались на люстре под потолком. Желтоватые плафоны едва освещали помещение слабым электрическим светом, бликовали тёмные доски книжных стеллажей; Повернуть голову было болезненно, но боковое зрение что-то сильно раздражало редким мельтешением картинки, фигура в полутьме рядом с ним подкидывала дрова в камин. Дворецкий закрыл камин решёткой, поклонился и тихо вышел. Хозяин поместья разбирал что-то на столе, даже не сняв ещё длинного пиджака. Сквозь распахнутое окно слегка сквозило влагой и холодом, но слишком отдалённо и слабо, словно гроза прошла где-то рядом, но ещё придёт к ним когда-нибудь в своё время. – Как ты попал сюда? Язык еле двигался, отвечать не хотелось. Эммори перевалился на бок, пытаясь встать, но руку словно положили на раскалённую железную пластину, опереться на неё было невозможно, он упал обратно и зашипел, бессильно сжимая ладонь над контрактом. – Знаю как. - Условие навязчивой кричащей мыслью забивало другие мысли. Он обязан отвечать на все вопросы сразу и не лгать при этом. Это условие с самого начала не казалось настолько мешающим, он помнил, что Александр молчалив и инертен. Но всё же не учёл их породы. – Откуда? – Твой брат говорил. - Больно, отдача имеет свою продолжительность. Это было сильнее любых его ожиданий, но знание того, что могло быть многократ хуже не давало терять самообладание. То, что немец просто знает, как нужно обходить печати, немного расслабило, значит дыр не так много ещё, он зря беспокоился и обходил всю территорию. Не так легко спрятать от восприятия целое поместье с окружающей его пышной территорией. Несколько месяцев назад он не углядел и его племянники пересеклись на территории с простыми людьми. Максим...доставлял при это больше всего неудобств. Барьер, что он создал работает теперь в две стороны - не войти и не выйти так просто, только зная что и как делать можно с определённым усилием обойти эту игру над органами чувств. Однако этот ребёнок понял, что время от времени образуются дыры, печати можно ведь и повредить. - Во-первых, не хочу, чтобы твоё присутствие что-то меняло в моём доме, не появляйся пока на моих глазах. Владимир тебя позже всему обучит и тогда мы поговорим иначе. К тому же я вижу, что ты и половины сказанного не понимаешь. Приучайся, по-немецки здесь все говорят слишком плохо, кроме Владимира. Во-вторых, всё, что ты здесь видишь, слышишь и узнаёшь, касательно дома и тех, кто в нём живет ты не имеешь права говорить кому-либо. В-третьих, все всегда должны знать где ты, уходишь куда-то - говоришь. На этом на сегодня закончим, тебя ждут за дверью. - В окончание своей фразы он хлопнул ладонями по столу и гулко выдохнул полной грудью, словно больше причин для волнений у него не было. Пиджак осторожно повис на краю спинки дивана, Александр занял своё место, закидывая ногу на ногу и уставился на "гостя" в ожидании, пока тот покинет помещение. Вежливость не позволяла ему напрямую прогнать его. Иначе, чем подняться и выйти за дверь выбора не было. В коридоре стоял плотный последний засвет от  заходящего солнца. Воздух был поразительно чист, поместье и впрям замерло вне времени, оно жило и дышало как и сто лет назад, избегая ветра перемен. Мужчина лет так 25, не больше, он умел отличать тяжесть пережитого от тяжести лет. Слепой глаз рефлекторно повернулся в его сторону. Веко было оплавлено ожогом, оттого с одной стороны лицо казалось излишне серьёзным. - (Следуйте за мной) - (Вы были переводчиком?) Дрожь на широких плечах была хорошо заметна, он был средней комплекции, ничем не отличался от других людей, только удивлённых блеск карих глаз омолаживал его. - (В этом доме не любят лишних вопросов.) На этом разговор их был окончен. Мейнхард следовал за дворецким по замысловатым лестницам на третий этаж,  в самый конец дома, пока лестница спрятанная как и все прочие в конце коридора в стену не показала ему проход на чердак. - (На данный момент решено держать вас подальше от других, здесь многие сильно пострадали от войны и советского правительства. Это в Ваших же интересах) - Айземанн с интересом окинул относительно чистое пространство, не лишённое слоя пыли и расставленные хаотично предметы мебели. Только один узкий резной шкаф с проржавевшими от старости петлями был притёрт и выглядел ухоженно. За его дверцей оказалась стопка постельного белья и одежды. Дверь за спиной захлопнулась, щелкнул замок. Окатила паника. - (Не беспокойтесь. Я разбужу вас утром, и останусь неподалёку на несколько ночей, включая текущую. Примите то, что доверия к вам нет) - (Вы очень формально выражаетесь) - (Да, я был переводчиком.) *** В распахнутое окно сквозило холодом и садом, густая листва напитывалась влагой и источала свой особый аромат, а цветы приправляли это сладостью. Штор не было, меж половых досок ещё забивалась пыль, хоть он и смёл её предельно аккуратно кучкой недалеко от двери и прошёлся оборванным куском ткани по комодам и полкам, стараясь не поднять в воздух ни грамма. Задохнуться от пыли теперь хотелось меньше всего. Узкая металлическая кровать на металлических перекладинах, таких же несколько в разобранном виде стояло у стены. Матрас под спиной был не самым удобным, весь шёл волнами и комьями, мешая, но это всяко лучше чем прятаться в разбитых сырых домах брошенных деревень пытаясь неведомо как отыскать неведомо что. Возможно он очень ошибался прежде, когда считал себя невезучим, ведь иначе, чем исключительным подарком судьбы побег из оккупированной страны в глубь "вражеских" территорий фактически ни с кем так и не пересёкшись просто не назвать. Абсурдность судьбы порой элементарно зашкаливала