Контрактор

За запертой дверью в захламленной комнате он почувствовал себя забыто и окунулся в холодное чувство ностальгии. Поменялись только стены и степень значимости правил. Сколько позволял свет с улицы, он разглядывал свою руку: на покрасневшей коже в строгом, древнем и непонятном стиле на латыни были написаны условия их с Александром контракта; не только свои, но и условия своего контрактора, очевидно за тем, чтобы всегда помнить о них.  Айземанн сжал ладонь и раскрыл ее тыльной стороной наверх плавным движением, разгибая палец за пальцем, всматриваясь в посеревшие ногти, тонкие узловатые пальцы. Его лицо, освещенное синим светом ушедшего дня, не выражало ни одной эмоции, спокойное и сдержанное, словно закованное в камень. На полупрозрачной коже мрачными тенями очерчивались заостренные и утомлённые черты лица. В глазах было разочарование. Он надеялся, что через Александра сможет встретиться с его братом. Гнев сделал его безрассудным, потому когда он наставил пистолет, он разом пресек возможность переговоров, шанс выяснить, что в самом деле произошло со всеми ними. Он добился чего хотел, однако результат оказался более непредсказуем.  ***  Утро началось для него скомкано и слишком рано. Он уснул только тогда, когда тьма стала совсем непроглядна и теперь, щурясь заспанными глазами, сквозь мутную пелену всматривался в окошко. За стеклом небо только едва начало светлеть с одного края, спали даже птицы, которых должно было бы быть в плодовитом саду очень много. Владимир бесшумно прошел сквозь узкий коридор из выставленных вдоль стен предметов быта и со стуком поставил на комод что-то, что пока не получалось рассмотреть. – (Так как для начала следует осмотреться, мы побудем в паре, за исключением тех дел, к которым отношения ты не имеешь) – Довольно резкий соскок в речи с вежливого Вы, на грубое, точеное ты. Такое обращение было тем не менее ему привычно: тон, которыми говорили в армии. Не было ни просьб, ни вежливых оборотов и реверансов. Молодой человек смотрел искоса, но казалось замечал каждое случайное движение. Потому что голубые глаза из под густых серых ресниц смотрели в ответ так же и это чувствовалось кожей. – (Приведи себя в порядок и приступим. День будет долгим)  Стук двери обозначает собой начало негласного обратного отсчета. Рядом под рукой лежит стопка выглаженной одежды. Ткань на ощупь мягкая, плотная, нитка к нитке. Эммори смаргивает последние мутные размышления и ступает босыми ногами на холодный влажный пол. Рядом с окном, на небольшой пыльной тумбе из резного массива стоит эмалированная белого цвета железная миска с водой, сухое чистое полотенце на краю и расческа с парой металлических невидимок.  Самое сложное - привести в прилежный вид волосы. Они все пыльные и грязные, деревянные зубчики гребня путаются в узелках и завязывают новые. Капли с прядей скатываются, становясь мутными, но так и не впитываются. Даже после того, как он умылся, и прошелся влажной расческой по волосам, белая махровая ткань осталась вся в серых и коричневых разводах. Однозначно, выглядел он лучше, чем должен бы выглядеть в его ситуации, но все еще далекий от прошлого себя. Красивый серый костюм из трех элементов, севший так легко и непринужденно, словно сшит был по его фигуре, и сероватая застиранная рубашка немного скрашивают его облик. Он теряется в этой серости, становясь монотонным и безликим. Платиновые волосы складываются в подобие прически на затылке, а челка невидимками закалывается за уши.  *** – (Территория достаточно большая и запутанная к ее границам проходить запрещено.) – Они медленно шли по коридору третьего этажа к основным лестницам. Слабый желтовато-синий свет окрашивал бардовое ковровое покрытие, приглушающее шаги. Желтые нейтральные стены в тканевых обоях с мелким неразличимым издали орнаментом и бортики вдоль стен из темного лакированного дерева. Лестница с третьего этажа выводила их на второй: над главным залом первого этажа растянулся по периметру узкий балкон из такого же темного дерева, что и лестница, и двери, и все в доме. – (Позже, я выдам тебе карту, чтобы ты не путался, но это только на первое время. Ты должен свободно ориентироваться везде, где будешь работать. От главного здания не отходить, если потеряешься в саду - создашь всем проблем. На втором не появляйся даже. Твое место - третий и первый этажи. По главным лестницам не ходить, это только сейчас исключение.) – Каждое слово было отделено от другого краткой резкой паузой, не характерной для немецкого языка. Он словно диктовал каждое слово, как первокласснику, чтобы его смысл дошел сразу и однозначно. Владимир так же тихо и вкрадчиво, без лишних слов провел его по первому этажу: столовая, гостиные, спальни горничных, ванные комнаты, кухни, кладовые и подвал. Снаружи простой с ровными стенами, но по-своему изящный трехэтажный особняк изнутри петлял тонкими коридорами и множеством небольших комнат.  Запутаться в них было несложно - множество узких коридоров скрывалось в стенах, сквозные двери и замаскированные, не имеющие замков и дверных ручек и не понятно как открывающиеся. Эммори изучал. Молча, всматриваясь острым взглядом голубых глаз, держа предусмотрительно руки за спиной. Он напоминал собой скорее картинку, сошедшую со страниц библиотечных книг, чем живого человека: излишне спокойный, тихий. Владимир иной раз оборачивался на него, потому что не слышал за спиной шагов. Мейнхард же заинтересован был в каждой двери и в каждом коридоре.  В его голове сам собой вырисовывался примерный план, но совсем лишенный деталей. Он вглядывался в шебуршащие юбками сонные силуэты горничных, прислушивался к звону кухни и запахам оттуда же. – (Сосредоточься.) – Голос обрезал любой лишний поток мыслей. Дворецкий, поправив на переносице металлическую оправу очков предостерегающе смотрел сквозь толстые линзы, но продолжал машинально раскладывать приборы. Он работал в перчатках и натирал столовое серебро и чашки быстро и ловко, без лишнего шума. – (Работать нужно так, чтобы никто не знал о твоём присутствии) Если бы у них было более острое чувство юмора, можно было бы подумать, что это двусмысленная шутка. Но для ветерана "работать бесшумно" не имело за собой ничего веселого. Для Владимира - это приказ о зачистке. Что год назад, что теперь. Для Мейнхарда - работа с мертвым. Полировать нож для него было все равно, что чистить дуло пистолета. Несколько сильных плавных движений, блик серебра с случайном луче солнца и столовый прибор занимает свое место рядом с тарелкой. Несмотря на очевидную военную выправку, он смотрелся среди богато украшенной столовой. Спокойный подслеповатый взгляд не мешал ему знать обо всем, что происходит вокруг. Он еще раз оправил скатерть на столе, вздернув ее за уголки, взмахнул наотмашь рукой и поспешил удалиться, оставив его одного. – (Зайди и помоги с чем-нибудь на кухне. Там тебе знание языка не нужно) ***  На чердаке знойно и горло спирает с первого вздоха. Даже легкий сквозняк не спасает положения. Мужчина долго думает и в итоге убирает увесистую связку ключей обратно в карман пиджака и оставляет проход открытым для ветра. – (На сегодня закончим, с третьего этажа не уходи. Приберись здесь и обустрой всё, как подобает. Как дворецкому тебе ни к чему стол, но русскому тебе придется обучиться и на примере письма и чтения это проще всего сделать - за дверью склад. Можешь брать оттуда любую мебель. Ванная комната, чтобы набрать воду здесь одна, ближайшая. Вечером помоешься, когда будет горячая вода. Вот карты, чтобы не терялся. Пока что задач мало, но еще пара дней, освоишься, и будешь работать как все.) – И словно дернув себя за тонкую нитку человечности все же добавил. – (Чердак - вынужденная время. Через неделю другую в твоем распоряжении будет своя комната.) На этом он бесшумно скрывается за потайной лестницей вниз и больше его не слышно. Окна чердака смотрят на восток, но все еще слишком светло и знойно. До темна просто невозможно будет здесь находится. Миска с водой всё еще стоит на тумбе. Грязь и пыль осела тонким слоем, чуть покачивалась, царапая дно, тонкая веточка. Педантичность не позволяла жить в таком помещении. На бедственность обстановки было привычно смотреть, но пыль, паутина и грязь. В ящике он нашел стопку простых белых наволочек неприглядного вида: затертые, изъеденые молью; они хранились в неподобающем виде и теперь пришли в негодность. С треком разорвав одну по слабым швам, он смочил край в оставшейся в воде и прошелся по всем поверхностям. Достаточно высокий рост позволил дотянуться даже до верхней стенки шкафа. Старое зеркало в раме во весь рост, надтреснутое с одного угла, окно, подоконник. Вода всего за пару ополаскиваний стала почти черной.  И так еще несколько раз. Ванная была через две двери, приходилось ходить туда-сюда постоянно, но вскоре с уборкой можно было остановиться. Сложнее всего было с полами. Доски плотно придвинутые друг к другу были отполированы, и покрыты защитным слоем, но не натерты и не так ухожены, как в коридорах и залах первого этажа. Ткань цеплялась и расползалась нитками, оставляла грязные разводы. К концу дня он был измотан, но на окне приколотая за рамой висела тонкая зеленого цвета ситцевая ткань, чтобы не летела мошкора и бьющая в нос пыльца. Тонкий письменный стол стоял тут же у окна для более естественного освещения. А все остальное осталось как было. В вытянутую захламленную комнату шириной всего метра 3 много уместить бы не вышло. Только у окна удалось создать себе более менее жилое помещение.  Вечер уже медленно наступает, но о нем никто и не думает беспокоиться. Из бронзового крана ванной комнаты вода льется все еще еле теплая. Он мог бы помыться в такой, но если есть шанс на большее, то можно просто немного подождать и осмотреться. Когда-то давно такие коридоры он видел...в общем-то нигде. Даже в огромной квартире отца в самом центре Берлина не могло быть такого размаха. Он помнит высокие окна, массивные шторы, дорогой ковралин. Но в его памяти было все это изношено, серо и меркло на фоне кроваво красных полов под ногами и таких же алых гардин.  Аналогия с кровью была не самой лучшей, пальцы все еще дрожали от воспоминаний об умирающих на руках пациентах, о криках и воплях, звенящих в ушах. От бесконечного алого хотелось спрятаться. Такой беззаботный для обитателей дома, но такой тревожный для него. Он схватился за первую попавшую под руку ручку двери и не глядя зашел внутрь, захлопывая за собой с мощным эхом, отразившимся от стен комнаты.  Оглядевшись мельком и боязливо, с надеждой не наткнуться на сводящий с ума цвет, он не подумал ни одной иной мысли, кроме как о нём. Эммори знал, кому принадлежит эта комната. Подсознательно чувствовал фибрами души. Он остался осмотреться, прислонившись к входной двери. Ладони за спиной взмокли и прижались к холодной лакированной древесине. Светлая и просторная с высокими потолками - его широкой фигуре было, где развернуться. В полумраке, за задвинутыми шторами все казалось замершим в ожидании владельца или его преемника. Простые застекленные серванты с рядами папок и книг самого разного сорта. Он знал много языков, хорошо был подкован в праве и дипломатии. Красивая речь, приятное выражение лица, доброжелательный в каждом своем жесте. И внешне, и манерами он привлекал внимание, располагал к себе, обезоруживал. Был сильным и статным, такой казалось, защищал своим присутствием. У окна стояло высокое дубовое бюро прямо на паркете, уложенном ёлочкой. Ни ковров, ни коврового покрытия не было, только сдержанная роскошь наруральной древесины. Неброские стены в тканевых однотонных обоях. Высокий чертёжный стол и старая электрическая лампа над ним, обвитая обрывками паутины. Нельзя было ступить и шагу, комната вся была покрыта толстым слоем пыли. О третьем этаже словно намеренно пытались забыть. А Эммори представил далекий 1930й год, редкий для Берлина знойный июльский день. Распахнутые окна, запах пыльного города, шум машин за окном, случайные разговоры из соседних квартир. Здесь солнце отражалось бы отовсюду, бликовало от стекол, от шелковых обоев, от лакированного паркета. Залитая светом широкая спина в тонкой белой рубашке над огромным чертежом паровоза - гигантского живого организма из металла, ревущего и шипящего. Разворот в полоборота, радио потише, и заинтересованно вздернутая бровь - не хочет отрываться от дела, но для приличия спрашивает немой вопрос. Но это не было. Была только полутемная комната и тяжелое неясное чувство на душе. Так же как он вошел в этот маленький мир, он из него исчез.