Контрактор

             Гулкие быстрые шаги эхом разнеслись по лестнице здания управления и заскочили в коридор. Морозов стряхнул с себя ностальгию, будто пылинку с плеча.       Знакомая секретарша поджала сероватые губы на полуслове, вздрагивала плечами от того, как раздирало внутри презрением. Спорить было бесполезно, и она просто смотрела своими крысиными черными глазками за тем, как цыган вальяжно заходит в кабинет. Зубы скрежетали от недовольства: какой же продажной сволочью оказался начальник, возится с эдакими..       Её терпения не хватило более сидеть на месте, и она выбежала на улицу, смотря по сторонам, куда выплеснуть свой гнев, свое омерзение, свою тайную ядовитую зависть к чужому ухоженному сытому виду.       Но ее никто не замечал, из тех редких прохожих, что сновали по знойной улице. Все были как она, не знали куда себя деть, бежали, понуро опустив голову, не смотрели даже в сторону злого несчастного человека.              Знали, что делают эти сытые люди в дорогих кабинетах.              – Давно говорю, смени секретаршу, она слишком нервная и злобная. Расскажет все, кому не следует. – Морозов даже не замедлился ни на секунду с того самого момента, как вошёл в кабинет. На ходу достал из специально подшитого кармана пиджака тонкую папку и швырнул на стол. Его смуглое лицо чуть дрогнуло при виде столицы, но виду подавать не приходилось. Оба знали о взаимной неприязни. – Давай сразу к делу. Мне на душе неспокойно, как всё вертится.                     – Присядь. – Константин, вместо Воронина, в ответ передал сразу две папки. С паспортами и с досье. – Почитай, поищи недочеты. Если что заметишь - в столице быстро поправят, а тут ручкой перепиши поверх.              Александр только выдохнул сквозь зубы и, отойдя к окну, погрузился в чтение. Душный безветренный день обжигал лицо, жарил людей внизу. От палящего солнца всем хотелось прятаться по углам, все сновали от тени к тени, как серые грязные крысы.       Легко было из окна оценить, следуют ли за ним его прошлые знакомые.              Новый преследователь, однако, не бросился в глаза. Стоя под кроной обломанного дерева, Бахрамов через щель лиственного узора смотрел на фигуру в окне. Клокотало глубоко в груди яростью. Они все заодно, укрывают друг друга, и все повязаны властью. Всех бы перебил, кто в кабинете. По законам военного времени. Тянула под мышкой увесистая кобура пистолета, словно подталкивая вперёд в плечо.              – Отойди от окна, нечего показываться.       Морозов только ведёт плечом, и полог ранит наблюдателей уколом головной боли в висок и жаром по затылку. Силуэт Александра размывается прямо на глазах.       – На душе неспокойно.              Бахрамов столкнулся с секретаршей случайно. Она налетела на него с разбега, пересекая улицу, хватая за грудки и почему-то отчитывая за грязные ботинки, тянула его рубашку за бока, тыча, как котенка носом в маслянистые пятна от обеда. А потом с размаха случайно рукой схватила кобуру. Металл холодом лизнул пальцы, и жидкие от нервов волосы женщины зашевелились. Щеки ее запали моментально, черты лица вытянулись, заострились. Она, обезумевшая от злобы, с прозрачными глазами, потащила его за собой, тихо что-то ворча под нос про то, как все слепы, как все глупы, что все они должны быть на своем месте. И странная улыбка не сходила с ее лица.       Женщина почти втолкнула сотрудника в кабинет Воронина, вытягивая его руку с пистолетом. От удивления у воплощения города вздрогнули и взметнулись вверх руки, а бумаги полетели под стол. Константин же не двигался, пытаясь спокойно анализировать под дулом орудия, хотя оно и не пугало. Юркнула в щели чужая растрепанная коса и скрылась. За дверью слышно, как туда-сюда гоняют женские каблучки.              – А я говорил. – Послышалось откуда-то неопределимо, из глубины кабинета. Запястье сжали с такой силой, что пистолет выпал, громко столкнувшись с ламинатом. Каблуки за дверью затихли, насторожилась их хозяйка. – Расскажет, что не стоит.       Воздуха категорически не хватало, а ботинки перестали касаться пола. Что-то беспощадно сжимало его горло.              Послышался влажный хруст, и мужчина сипло захрипел, кричать уже не мог. Невидимая ладонь сдавливала все сильнее, пока Бахрамов не перестал дергаться, слыша только ужасный шум в ушах от крови и ощущая жуткую боль, разрывающую череп в разные стороны.              – От тел ты умеешь избавляться, я надеюсь? – Константин знал, что их слушают, поэтому говорил озлобленно, совсем рядом с Александром, куда мог дотянуться. Лицо столицы как в отместку смазывалось на глазах, шло уродливой рябью, а тело то сжималось, то раздавалось вширь, как пластилиновое.       Последнее, что видел Бахрамов, это собственное лицо и раздраженно-надменный взгляд своих глаз.              ***              Владимир устало потирал переносицу, сидя на ступеньках разбитой лестницы. В стене была небольшая дыра, деревянные доски укреплений, словно кривые зубы, таращились на него, напоминая абсурдные силуэты кошмарных снов. В поместье он успел забыть, какие разрушения несет война и как она голодна до смертей.       Хозяин побитой квартиры все не появлялся. Вряд ли в магазин пошел, сейчас везде всё пусто, всем будто и не до еды, не до сна. Носятся, как муравьи в разоренном муравейнике, и пытаются палочками и веточками исправить непоправимое.       Нигде не осталось ему дома.              Не так он себе представлял службу у Михеевых. Руками Николая всё разодрано, сломано под основание и перекроено, вместе с перевернутым лживым миром с его лживой историей. Он пытался строить новый мир. Пусть как умел, обманом, хитростью, силой и угрозой, но строил и менял. Сердце тосковало по давнему другу и его амбициям. Мощное тело осталось где-то в лесу под старой иссохшеюся сосной, а в кармане под сердцем - похоронка.              – При Николае Александровиче лучше было...       – Согласен.       Владимир аж вздрогнул от неожиданности и подскочил на ноги. Он не ожидал, что скажет мысли вслух, а тем более, что получит на них ответ.       – Всю пыль с лестницы собрал, дурной. – Высокий мужчина, больше похожий на медведя, дымил самодельной сигаретой. На губах были черные пятнышки газетных чернил. И вообще дым был такой ужасный, что от него глаза слезились. – Ключ под рамой посмотреть не додумался?       Он прошел мимо, постучал пальцем по металлическому каркасу, и в одном месте тот зазвучал полым. С края еще была отколупана штукатурка. Не зная - не догадаешься, но все же.       – Ты от Морозова?       – Воронеж...       – Да-да, заходи. – Окурок полетел в смятую консервную банку у входа и угодил туда с гулким стуком.              Мужчина был странно спокоен, хотя, наверное, только таких доверенных лиц и выбирали себе воплощения. Темные волосы были пыльные и влажные, а рубашка и вовсе прилипла к мокрой сильной спине. Через тонкую истертую ткань проглядывался шрам, и не один.       На фоне этого амбала Володя выглядел до смешного мальчишкой.       – Даня.       – А? – Дворецкий потупил взгляд в протянутую руку и тут уже встрепенулся. – Владимир.       – Володя значит. Ну, будем знакомы.       – Я за машиной.       – А за чем же ещё.              Даня поставил зацарапанный чайник на плиту и зажёг газ спичкой. Повезло, что в доме чудом остались коммуникации. Именно поэтому они с городом тут и обустроились.       Владимир устроился на табуретке, и хозяин дома к нему присоединился, меланхолично подпирая кулаком голову. А ещё он снова закурил свою ужасную газетную самокрутку.       – Угостить нечем, чая тоже нет.       – А чайник...?       – А ты сырую воду пьешь, что ли?              Диалог всё время как-то сам себя исчерпывал, и дворецкий чувствовал себя ужасно глупо, и это при возрасте в 25 лет. Хотя "Даня" был явно старше, лет так сорока, после войны понять сложно. А ещё его лицо расчерчивал некрасивый шрам, который добавлял суровости внешнему виду.              – Почему Воронеж?       – Москва не звала.       – Да что с тобой за беседа... – Он встревоженно взметнулся на ноги, хмурясь. Словно ребенок, которого пристыдили, что он не выучил, как нужно общаться со взрослыми. Табуретка из под него покачнулась, стукнулась о стену, скользнула ножками по крашеным половым доскам и с грохотом упала.       В поместье он привык к чувству превосходства и власти. И оказались эти чувства крайне шаткими. А Даниил даже бровью не повёл, спокойно рассматривая гостя в упор. Это первый раз, когда они видятся так; когда ключи от машины хранятся у человека так долго, потому что с собой их носить нельзя.       От этого стало еще более нелепо. Владимир растер рукой лицо и сбежал в другую комнату, на ходу оправдываясь, что дышать от дыма нечем. «Глаза болят».              ***              Пыльные улицы душили. Раздражение охватывало, как лесной пожар. Новая форма тела была суховатая, поджатая, сморенная голодом. Ощущалось как и любое новое - чужеродно и плохо - непослушным, отстранённым. Одежда то и дело шла рябью. Это и выдавало города. Древнее, сложнее, первобытнее.                     Камушек под ботинком скользнул и забился в подошву. Кололо ногу, самый центр стопы. Андрей Бахрамов, не замечая этого, пылая гневом, поджигал на ходу газетную самокрутную гадость, прихваченную из кармана оригинала. Сейчас у всех были только такие. Сизый дым щипал нос и глаза, резал по мыслям, кромсая в клочья.       Когда показались стены больницы, он докуривал уже вторую, сжигая в её пепле свою злобу. Эмоции оседали на него как липкая пленка, под которой бились вялые, задыхающиеся  серебристые мысли. Сверкали своим остроумием, виляли и плутали в голове. Вели тело невнятно вперёд.              Бахрамов вошёл в отделение, вертя полускуренную самокрутку между пальцев. Дешевый табак сыпался на грязный пол. В мыслях неспокойно крутилось, как выходить из ситуации, но, кажется, людей в штатском здесь не было. Устало смотрела постовая медсестра, прихватывая на ходу веник.       Никто не обращал внимания на странные перемены характера. Обстоятельства ведь по-разному влияют на разных людей? Эти странные гости и так уже показали себя с темных сторон, никто не хотел даже здороваться с ними. Никому не хотелось кликать на себя беды. Ссутулившись пониже от пронизывающего взгляда, женщина, скребя веником, собирала рассыпанные пепел и грязь.              Словно два мира на разных невидимых ступенях ощущали друг друга подсознательно. Человек боялся того, что отказывался понимать даже нутром, только чувствовал это ужасное отрицание.              Андрею Бахрамову бесцельно бродить по отделению было визуально плохо, поэтому ноги сами понесли его в палату немца. Время поджимало, давило под кадыком тяжелым болезненным комом. Коган должен был всё продумать, у него хватит на это дрессировки и ума. Выбора всё равно не дано, только вечные колющие рамки. Помогать слабым - не в принципах воплощений.              Ничуть не удивило, когда оказалось, что палата пуста, и причем давно. По полу и стенам была разбрызгана мелкими каплями засохшая кровь. Чернеющие капли уводили прочь по коридору, редкие, оброненные через каждые пару метров, они петляли по зданию, пока не привели в знакомый кабинет.              – Евсей Виссарионович.              Дерзкая привычка говорить с порога преследовала всех хоть сколько-либо власть имущих их рода и вида. Басистый и звонкий мужской голос Константина не соответствовал прокуренному образу сотрудника служб. Заведующий в ответ встал, упираясь серыми морщинистыми руками в стол, и тут же зажмурился от накатившей тошноты и острейшей мигрени. Теперь уже настоящий Константин стоял напротив стола, разглаживая эфемерный пыльный пиджак.              – Я знаю, что Коган здесь.       – Да...он ведь немец...? Преступник?       – Конечно. Это и слепому очевидно. Но, Евсей Виссарионович, это решительно не ваше дело. Где Коган.       – Н-но ведь... – Старик стал похож на сморщенный скелет с натянутой кожей, весь посеревший от раздиравших его мыслей. В умной голове никогда нет покоя. Глупость - вот величайшая беда и награда людей.       – Коган. – Константин вытряхнул, кажется, из него последние останки души. Мужчина закрыл глаза ладонью и усердно, до синяков растирал веки, указывая свободной рукой на боковую дверь.       – Славно.              От резкого свиста распахнутой двери Галина вздрогнула и вскочила на ноги. Пока голубые глаза спокойно поднялись с пола на лицо столицы.       – (Я надеюсь, ты придумал новые условия.)       – (Придумал.)       – (Прекрасно. У тебя 3 минуты.)              ***              Поместье. Снова. Оно, в отличие от пыльного разваленного города, с его сломанными домиками-костями, дышало зеленью. И мерзкими сладкими цветами, от которых свербило в носу. Лепестки, раздавленные под каблуками, смешивались в кашицу с пылью дорожек.       Вздох. Трость хорошо лежала в тонкой руке. Он не слышал ругани. Голубые глаза смотрели на сад; на крышу особняка; на отлетающие каменные изразцы, осколки которых уже усыпали дорожки под окнами. Голоса громкие и усталые были где-то далеко от сознания, не интересовали. Смысл слов был ничтожен и полон злобы. Эммори получил больше, чем мог желать.       Айземанн прикрыл глаза, чувствуя, как покалывание и жар бегут от скул по горлу, прямо в желудок и ниже, скатываясь тяжелым предвкушением.              Издалека на него смотрела другая такая же пара голубых глаз. Подросток прятался в тени дерева и прожигал его взглядом. Руки юноши впивались в кору. Эммори не видел, как дрожали бледные губы, и не знал, как накатывает на тело мальчика спазмами и судорогами тошнота.       Он смотрел на умирающего зверя и не видел в нём страха. Любой бы на его месте боялся, любой бы рвался жить, кусался, боролся. Вон из этой ажурной золотой клетки, прочь от лепнины и мрамора. Но Коган стоял и смотрел на него, покачивая тростью взад вперед.              Максим смотрел в бездну. В бездну цвета неба и снега. В звенящую пустоту.              Никогда ещё ноги не были такими тяжёлыми, а бег таким неуверенным, таким спотыкающимся.