Контрактор

             — Как поживаете? — В дверь звонко постучались. Извечная улыбка на въевшемся в сознание лице. Галина, сидя у постели больного, тихо вздрагивает от страха и раздражения. Тонкие, углем подведенные брови, сдвигаются к переносице. Она сидела в палате специально, чтобы никто не пришел к ним без ведома, не причинил им вреда.              Бахрамов, одетый в штатское, распахнул дверь и без разрешения прошел в больничную палату. Взгляд его тусклых глаз метнулся к постели больного. Туманно серые глаза закрылись, как только Бахрамов переступил за порог. Сотрудники больницы уже поняли, что пострадавший вышел из «комы», но разговорить его не получалось ничем, даже «случайной» болью при перевязках. Немец молчал, сдерживая любые звуки громче утомленного вздоха.              — Вы же видите, что он без сил, без сознания. Зачем каждый раз приходите, словно старый приятель? — Горничная поднялась с хлипкой табуретки и преградила собой дорогу. Маленькая, тонкая, с мозолистыми пальцами и растрескавшимися костяшками. Ее вид в послевоенном городе в глаза не бросался; она была такой же серой тенью, как и любая одинокая мать или жена на пыльной разбитой улице.              А вот сотрудник милиции был не в меру крепко сложен, обладал здоровым цветом лица и слишком тяжелым задумчивым взглядом. Под опущенными густыми ресницами не было в точности видно, куда он смотрит, что оценивает. От этого по спине шла роса холодного пота.              — Вижу-вижу. Но меня это мало волнует. Надо найти и конфисковать все оружие у гражданского населения. И провести перепись.              У всех в поместье документы были фальшивыми. Это позволяло иногда выбираться во внешний, чуждый мир. Забыты старые имена, старые знакомые; вся жизнь поделилась на «до» и «после». Хотя у большинства из них старую жизнь не приходилось забывать — она и сама сгорела дотла в войне и нищете.       От сотрудника милиции слова о переписи звучали как прямая угроза.              Тишина давила на женские плечи, волновала, сеяла сомнения. Взгляд её стал метаться по комнате, выискивая ответы там, где их априори быть не могло; в назойливой зеленой мухе под потолком, в пыльных разношенных ботинках, в пустующем дверном проеме. Искала подсказку, зацепку, чтобы хоть как-то оттолкнуться в этом подвешенном состоянии и вернуться в равные позиции с этим страшным человеком перед ней.              Со стороны кровати неожиданно, и как-то даже подозрительно, перестало слышаться даже сиплое от боли дыхание. Смирнова изменилась в лице, принявшем страдальческое выражение, и склонилась над постелью, касаясь белой щеки. Теплая. И вздох опять на пальцы, вытянутые у его носа. Солидная игра одного актера.              — Что здесь происходит? — Голос хозяина заставил горничную вздрогнуть во второй раз, но видимое облегчение все же охватило ее. Плечи опустились, воинственная стойка сошла на нет; она даже отстранилась к изножью койки, давая мужчинам пространство для демонстрации.       Эммори пожалел, что его глаза закрыты.              Бахрамов, кем бы ни был, спорить с двухметровым поджатым мужчиной не хотел. У Александра были явно широкие в обхвате мускулы, которые постоянно были заняты различной нагрузкой. Цыган с неохотой, но довольно легко помогал в больнице перетаскивать койки, скамьи и носилки, таскал воду и даже больных. Но это когда хоть кто-то все же мог его найти.              Милиционер, конечно бы, посоревновался ради гордости, но это было бы ребячеством с его стороны. Потому что Александр очевидно легко ответил бы на перепалку, и к сожалению, с той же легкостью бы ее выиграл, выкинув мужчину за дверь.              — А что вы такой сердитый? Ничего не происходит.              — Пока вы не при исполнении, пожалуйста, воздержитесь от посещений моего друга. — Последнее слово прозвучало излишне шепеляво сквозь зубы.              Золотые глаза искоса взглянули на женщину. Громко раздался укоризненный щелчок языка. Галина вернулась на своё прежнее место и с заботой взяла почти прозрачную ладонь немца в свои горячие ручки-веточки. Холодные пальцы мужчины украдкой благодарно ответили на ласку.              Лицо Александра, наоборот, исказила гримаса усталой ярости. Он будто без слов говорил милиционеру: «Какого черта ты еще здесь?». Самым разумным осталось тактически удалиться и искать другие лазейки остаться с немцем наедине. Сегодня все было спланировано очень инстинктивно и импульсивно, все подобно гончим псам наготове ходили вокруг логова животного.              Бахрамов был уже на взводе, готовый стрелять. То, что «Коган» немец, было очевидно — внешность выдавала. Складывалась довольно-таки странная компания из цыгана, немца и двух явно сбежавших с фронта русских. И простая случайность не могла бы удержать столь разных людей вместе; им нужен центр притяжения. Кто их прикрывал? Откуда у них документы с идеальной, просчитанной до мелочей легендой? Надо было найти этот центр, иначе не подкопаешься. Нужны были бумажки, подтверждающие ложь. Иронично. Бумага, получается, всегда в той или иной мере врет.                     — Всего доброго.              Всех поймают и под суд. Но нестерпимо позже.              ***              Бахрамов медленно кружил возле больницы, как коршун, останавливаясь только чтобы понаблюдать с конкретного ракурса. Зубы кусали самодельный фильтр сигареты. Сейчас он стоял, спрятавшись под тенью дерева. Сизый дым дешевого табака клубился у лица, от него глаза покалывало, и слеза невольно собиралась у края века. Колючий немигающий взгляд был устремлен на окно больничной палаты. В боковом зрении виднелся парадный вход в здание.              Владимир в ответ посматривал из-за стены на улицу так, чтобы от бликов яркого солнца на стекле, его не было видно. Прямо за стеной, под самым карнизом, слышно было, как шумит старая метла — подслушивают. Самое удобное место, учитывая, что это первый этаж.              По округе то и дело сновали люди — больные и ряженая парочка сотрудников. Строго говоря, им не нужно было искать доказательства для ареста; их неясные промедления только шли на руку. Возможно, выжидали, когда Когана можно будет без рисков доставить живым, и уже там получить все, что хотят.       А может просто грезили выразить всю скопившуюся ярость и так, чтобы к ним самим не было претензий              — Плохо это все. — Владимир осторожно скользнул рукой по подоконнику, не показываясь из маленького укрытия, и тихонько закрыл окно, чтобы разговор не дошел до лишних слушателей. — Коган без сомнений выглядит как немец, и то, что он молчит, только укрепляет их подозрения. Будь он хоть немой, сейчас время такое, что все хотят отыграться, вычислить всех, до единого, военных преступников. Они долго разбираться с ним не станут. И с нами тоже.              — Надо забрать его легенду и затихнуть на время. Его раны уже позволяют. — Морозов стоял возле койки, пренебрежительно смотря сверху вниз. Мейнхард упрямо смотрел в никуда, игнорируя прожигающие взгляды.              — Хромым же останется. — Галина с сожалением смотрела на «молодого» человека. В ней говорила мать, потерявшая не одно свое дитя. Немец выглядел не по годам молодым, не больше 25, бледный, осунувшийся. Женское сердце обливалось кровью.              — Зато живым. — Александр навис над женщиной грозной тенью. Его ноздри гневливо раздувались и вены проявились на висках. Они для него все еще лишь слуги. Все пригретые под его крышей отбросы общества: преступники фронта, беглецы, дезертиры, воровки. Эти люди не достойны сострадания, ни один.              Они слишком нагло себя ведут для тех, кому сейчас некуда бежать. Потому что все корабли тонут. — Владимир, машина должна утром быть готова.              — Тише говорите.              — Не важно. Я отведу внимание, а ты быстро займись чем дóлжно. Руку. У тебя будет где-то пять минут, не больше, но и не меньше трех.              Два размашистых шага — и он уже у окна. Знакомое кольцо на смуглой руке блеснуло, проколов палец, и на тыльной стороне обожженной руки переводчика появилась печать.              — Открою все двери, не отставай.              Александр утомленно вздохнул, вытирая кровь с пальца о платок в кармане брюк, оправил штанину и вышел из палаты, распахнув за собой двери. В темных и узких коридорах он казался настоящим великаном, но шаги его, противоречиво бесшумные, заставляли вздрагивать постовых медсестер. Привычка, воспитанная образом жизни и характером. Владимир за спиной, скрытый пологом, передвигался на цыпочках и с непривычки оглядывался на окружающих, боялся, что те его могут увидеть, хотя даже он сам себя не видел.              Премерзкое ощущение.              Скрипнула главная дверь. Александр придержал ее рукой, словно раздумывал, стоит ли выходить. Демонстративно скользнул тяжелым взглядом по наблюдателям и, наконец, якобы очень куда-то спеша, двинулся прямо к воротам, а оттуда вдоль разбитого кирпичного забора.              Бахрамов, недолго думая, наотмашь дал знак рукой, и следом за «цыганом» быстрым шагом шмыгнула пара человек в простой рабочей одежде, натянув попутно на глаза импровизированные козырьки.              Бахрамов обернулся еще раз на дверь, на больничные окна и спокойно, незамеченный, ушел вместе с какой-то женщиной прочь за ворота, более коротким путем к предполагаемой конечной точке маршрута текущей цели.              Последний человек со двора скользнул в здание в миллиметре от ожидающего затишья дворецкого. Резко настала почти гробовая тишина. Высокие стены не позволяли шуму улицы проникать внутрь. Даже ветер не тронул молодых крон. Приближалась уже середина июня; время текло так стремительно, что становилось жутко.              Перебежав пространство до ворот, мужчина выглянул на пустую улицу и поспешил скрыться в каком-нибудь закоулке. Заканчивалось время действия печати, а еще предстояло добраться до одного из домов, в которых жил приближенный Воронина, и переждать там ночь. А с рассветом отогнать машину со двора к больнице.              ***              Мейнхард смотрел пустым взглядом то на потолок, то на ссутулившийся над койкой силуэт женщины. Странное, непонятное ему выражение скорби так и осталось на ее лице, даже после того, как та поняла плохую актерскую игру в человека при смерти. На самом деле он чувствовал себя уже достаточно хорошо, чтобы передвигаться.              — Сиди тихо. – Незнакомый голос развеял умиротворенную атмосферу палаты.              Женщина вздрогнула всем телом и резко обернулась на входную дверь. На койке Эммори в то же мгновение прикрыл глаза, пытаясь сквозь прозрачные ресницы разглядеть происходящее. В палату вошел молодой человек в штатском. Загорелая пыльная кожа, затертая куртка, жирные от пота русые волосы, свисающие слипшимися прядями на лоб. Он осматривал обстановку, то и дело выглядывая в коридор. Где-то в глубине больницы звучали далекие женские и мужские голоса, эхом отдавался стук металла новых коек, вытаскиваемых в коридоры из-за переполненных палат. То, что Коган был один в палате - прихоть людей, подозревающих его, примерно для такого же момента как теперь.                     — Больного я забираю с собой. Знаю, что очнулся давно, не притворствуй.              — Вы не имеете права.              — Наш отдел имеет свои права на все ситуации. Будете противиться — и вас по подозрению в военных преступлениях заберем.              — У вас нет доказательств.              — Вот и добудем. — Щелкнул под курткой предохранитель табельного оружия. — Гражданка, вы мне уже надоели. Отойдите.              — Галина. — Эммори открыл глаза и тихо взмахнул рукой, чтобы женщина дала место сотруднику органов. Место, чтобы и Мейнхард мог его видеть. Босые ноги коснулись пола. Белое на белом; он был почти един со своим окружением. Почему-то незваный гость не мог оторвать от него странного, противоречивого взгляда.              Будто бы смотрит на что-то невообразимо прекрасное, но ужас медленно окутывает тело от самых кончиков пальцев.              Серебряные глаза воплощения смотрели в карие глаза молодого человека с презрением, с гордыней, с леденящим душу гневом. Они заставляли подчиняться,              будто бы это «милиционер» лежал в лихорадке и в бреду ему явился дьявол спросить за все его грехи. И он дрожал, ослабев в мгновение, опуская пистолет.              — Кто еще за нами следит сейчас? Девушка под окном?              — Никто. Она ушла...              Эммори убрал волосы с глаз. Радужки медленно белели, пока не остался виден только зрачок. Его тихий хриплый голос дрожал; акцент было слышно в каждом отрывистом слове, но он смотрел и приказывал сам.              — (Хорошо. Славно.) Сейчас ты идешь домой. Тебя никто не видел. Прячешься там до вечера завтра. Никто не найти. Ни с кем не общаться. Все сделаешь? Повтори.              — Да. Иду домой тайно, чтоб не видал никто. И дома прячусь до завтра, да так чтоб не смекнул никто.              — Молодец. Иди, выполняй.              — Так точно.              Галина стояла, испуганно прижав руки к сердцу, и не могла и слова сказать. Тонкие губы взволнованно подрагивали, во рту казалось, что высохший язык прилип к небу. Образ Когана вселял ужас отрицания. Это был не тот страх, когда человек боится темноты, смерти или может боится спускаться в подвал. Это был страх перед чем-то далеким, парадоксальным. Как страх перед ожившим мертвецом.              — Уходим.              Тяжело использовать способность. Она была действенная, тяжелая, но его тело было слабым. Тело и сущность взаимно уничтожались, упираясь в слабости друг друга. Неиспользуемая способность сбоила, не срабатывала, «ломалась». И ломался ее хозяин каждый раз, когда пытался покорить.              Голову словно насквозь прошило толстой иглой, от затылка к переносице, промеж самых глаз; сознание медленно плыло, шло разноцветными волнами, опаляло то жаром, то холодом; все сливалось в какофонию мыслей и чувств. Мозг обессилел, и боль новым потоком хлынула по венам; ногу прострелило острым чувством жжения, словно где-то внутри прошлись острейшей наждачкой. Его гнуло в разные углы в беспомощной и безрезультатной попытке не страдать. Словно в насмешливое довершение, кровь из носа бьющей струей очертила линию на метр перед ним и заливала ярким алым потоком губы, подбородок и стекала на больничные белые штаны. Само существование такого слабого человека в таком внушительном возрасте было то ли чудом, то ли проклятием. Он сам не знал, глубокая внутренняя злоба стирала границы между этими двумя понятиями.              Для абстрактности ему не хватало распасться на пазл.              Надо было встать и уйти отсюда. Куда-то. Импульсивно. Но сидеть на месте и ждать, когда его опять попытаются поймать в еще более тесную клетку, он не хотел. Опираться приходилось на стену, и на боязливо протянутую руку горничной. Женщина испытывала воистину смешанные чувства на его счет, но во многом - инстинктивное отвращение.              Люди так ненадежны. Вечно приходится прибегать к уловкам, которые он ненавидит: скрывать, принуждать, лгать, мошенничать. В его глазах человечество разучилось отличать правду и враньё; нет, скорее даже абсолютно перепутало их. Чем быть собой, проще было быть никем, одним из массы.              Смотря на него настоящего, горничная все ещё видела его прошлого, которого сама себе выдумала. И это только ухудшало ее внутреннее отторжение. Даже если она была одной из тех трех человек, кому было известно о его немецкой крови, о статусе, о внутренностях физических и моральных. Она упрямо что-то выдумывала, пытаясь объяснить что-то хорошее о нем своей женской душе.              — Галина.              Перед острым носом появилась бумажка с фамилией. Она хотела было взять ее в свои руки, но Мейнхард              словно дразня, выдернул из пальцев.              — Читай. Молча. Надо найти.              Гримаса недоумения исказила и без того обезображенное тревогой лицо. Что-то в душе завилось и забилось в истерике, когда она посмотрела в холодные серебряные глаза. Ее словно окунули в теплую воду, так комфортно и хорошо, и вместе с тем, абсолютная неправда. Она вздрогнула и побежала на цыпочках по коридору, осматривая все кабинеты. Она металась по всему этажу, как можно более незаметно, но мельтешащий в коридорах женский образ в намеренно опустевшем крыле слишком заметен.              — Ищите кого-то? — Медсестра только успела окликнуть Галину, пока за ее спиной из пустой палаты, затаившись там, вышла белая тень и коснулась плеча.              — Где кабинет Ефеменюк?              — На втором этаже, по сломанной лестнице подняться, и его кабинет сразу напротив.              — Здесь никого нет. Ты нас не видела. Уходи. И мы уходим.              Голова была все тяжелее с каждым словом.              ***                     Ефеменюк был человеком, отдавшим родине двух сыновей и жену. Семья врачей, поколениями воспитывались только хорошими хирургами, фтизиатрами, педиатрами. Пусть они были маленькими людьми, не известными, но людьми, не лишенными гордости, чести и любви.              Поэтому сердце его разрывалось теперь, когда в его отделении лежал человек, так похожий на военного преступника, на беглеца, может, предателя. Но безусловно чужого его родине, которой он поклялся. И жалеть его не хотелось; он жалости не стоил. Ледяной взгляд не принадлежал ни трусу, ни благочестивому человеку. Это были всего на мгновения, но глаза человека, готового на все ради этой жизни. Даже на преступления.              Скромный листок бумаги с данными пациента лежал прямо перед ним. Пальцы, сцепленные в замок, сжались сильнее до красноватых полумесяцев на тыльной стороне ладоней.              Его дилемма сама вошла в кабинет, стоя на одном костыле — одном из тех, что стопкой брошены были на скамейке возле палат. Немец не выглядел напуганным. Скорее он сам пугал своей отвратительной живучестью, усаживаясь на стул напротив Ефеменюка. Заведующего этого больничного отделения.              — (Я знаю, что вы говорите по-немецки.)              Мейнхард из кармана достал маленькую бумажку, свернутую в квадратик. Он нашел ее после ухода Константина у себя под одеялом. Там четко было написано только две вещи.              Фамилия, имя и отчество: Ефеменюк Е.В.       Говори свободно нем.       От: «Костика».              — (Скажите...) — Мужчина словно осунулся еще на десяток лет на своем стуле, глаза его поблекли, кожа сливалась оттенком с бледно-желтыми стенами. Он тоже знал Костика и был ему, косвенно, но все де слишком обязан — (Вы ведь хороший человек?)              — (Я никогда не стремился быть плохим.)              Сгорбившийся старик поднялся с места, чувствуя себя преданным своей родиной. Кому же все-таки он помогает? Какое зло, может быть, выпускает на волю? Пытается сейчас укрыть в своей коморке? Чьи раны закрыть? Шаркающие шаги ослабевших ног плелись к двери в углу кабинета.              — (Но я всегда старался помочь тем, кто был болен и страдал.)              Айземанн смотрел на этот ссутуленный силуэт и думал о том, а был бы он сейчас таким же, если бы остался на родине. Если бы сдался. Распластался под гнетом жестокий людей. Стал таким же морщинистым и дряхлым. Что бы стало с его телом, сложи он с себя полномочия, не цепляйся он за такое унизительное зависимое положение.       Достаточно и пары минут, чтобы человек от страха и боли потерял десять лет своей жизни или даже всю ее целиком.       А вот гордецы живут очень долго, его век еще не окончен. Это еще только начало.              – (Я скажу Костику, что Вы здесь. Когда он придет.)              ***              Слежка была очевидная для человека, к ней привыкшего. Хотя и не очень опытного. Она шла уверенно разными путями, стараясь меняться друг с другом даже на коротких участках пути. Словно они просто разбежались по забытым делам. Рабочий и почтальон с холщевой сумкой на перевес. Морозов намеренно уводил людей, петляя закоулками подальше от больницы, чтобы те дольше возвращались на место службы. Галина одна не сможет долго сопротивляться давлению таких дерзких служителей закона; надо было потянуть время до того, как больница оживет людьми к вечеру. Рабочие травмы, застарелые боли - люди потянутся туда, и вместе с ними обратно попадет и он, не слишком сильно бросаясь в глаза.                     Александр увел их достаточно далеко вглубь разваленных районов, в которых ориентироваться просто не на что. И как только среди завалов и полуразрушенных стен представился удобный момент скинуть хвост, легким шагом Александр вошел под полог и растворился в воздухе.              Теперь уже спокойно, с насмешливой ухмылкой, он бесшумно двигался в сторону отстроенного города, к управлению. Там его ждали Воронеж и Москва, с пачкой документов в качестве легенды, алиби и прочих мелочей, что он запрашивал, в том числе новые паспорта слугам. Не за простое спасибо, конечно же. Морозов уже успел съездить в поместье, в архивы, и достать документы, которые можно разменять. Для таких политических игроков, как города, информация ценнее золота. Как, впрочем, и ему самому, но другого рода              Поместье выживало подобно городской крысе, питаясь тем, что достанет воришка или мошенник, живя за счет отмытых денег, существуя на птичьих правах по фальшивым документам. Рано или поздно оно умрет, но хотелось тянуть любимый дом до последнего. Последнее родовое гнездо его семьи. Дом, в котором вырос он и его брат еще при правлении отца. Стены, что хранили их смех, мамины удивленные возгласы, собачий лай и глухой цокот копыт о летнюю густую пыль. У него не было в мире дома, кроме этого. Мама единственная создавала весь смысл его жизни, определяла его суть. Он не был политиком, и она не ругала его за это. Он был собой, и она ценила.              Мужчина так и плелся по улочкам, разглядывая носки своих ботинок. Где-то там, из-за череды суетливых мыслей на задворках сознания, остался упавший полог. Вернулась оживленная, на сколько это возможно, улица. Он самонадеянно не заметил у себя появление нового хвоста, предавался воспоминаниям со всей душой. А Бахрамов следовал за ним. Он вел под руку даму не самых молодых лет, которая так удачно согласилась с ним пройтись. Может она надеялась найти мужа, кормильца в семью, а может просто тосковала о мужчине. Однако "милиционеру" только на руку было, что она так щебетала, прохаживаясь вдоль заборчика. Они дошли до отделения городского управления, в котором скрылся Александр, и Андрей Степанович простился со спутницей, оставаясь курить в городской тени и ждать.              Фортуна на его стороне в этот день.