Дурак

      Честно говоря, это полный пиздец.       Игорь в своей жизни многое повидал, многое пережил, но это…       Это определëнно, блять, что-то новенькое, и Грому эта новизна ну вот вообще не нравится.       Игорь делает то, чего он никогда в своей жизни не делал.       Он берëт больничный.       Прокопенко от таких новостей выпадает в осадок.       — Ты? Заболел? — спрашивает он не то насмешливо, не то удивлëнно с нотками какого-то странного раздражения. — Игорь, если у тебя просто похмелье, так и скажи.       Гром сильно кашляет ему в трубку, даже телефон чуть из руки не роняет. Сомнения Прокопенко развеиваются, зато на их место приходит сильное беспокойство.       — Лечись там давай. Только попробуй из-за простого гриппа помереть. Питер без тебя загнëтся, — сурово произносит он и кладëт трубку.       Игорь снова остаëтся в одиночестве и тишине, которую нарушают только его собственные хриплые выдохи.       Самому бы тут, блять, не загнуться.       Игорю больно. А ещë совсем немного страшно. А ещë он зол на себя так сильно, что выть хочется.       Он из любой ситуации выход найти может, но, увы, не в этом случае.       Гром бьëт кулаком в стену. Затем ещë раз и ещë. Словно это она в его болезни виновата, словно именно из-за этой стены Игорь влюбился в Диму настолько, что со дня на день сдохнуть должен.       Он всегда знал, что от любви одни проблемы.       — Игорь, открой! — вслед за звонком в дверь доносится голос Димы из парадной. — Игорь, я знаю, что ты дома, и я не уйду!       Гром тяжело вздыхает и заставляет себя подняться с дивана. Он подходить к двери не торопится: переставляет коня на шахматной доске, съедая пешку противника (в качестве которого сам же и выступает), окидывает свою квартиру оценивающим взглядом, понимая, что стоит хотя бы убраться ради приличия. Снова звонок в дверь. Снова димкин голос.       — Да иду я, хватит орать, — бурчит Игорь скорее для вида и открывает дверь, удерживаемую цепочкой. Нет, в квартиру он Диму не пустит, даже на порог войти не даст.       Сейчас ему здесь точно не место.       — Может, впустишь? — спрашивает Дубин и на Игоря смотрит как-то обеспокоенно. Ну конечно, Прокопыч ему наверняка всю ситуацию объяснил и в красках расписал, насколько Грому плохо.       — Может, нет? — Игорь, честно, пытается выглядеть недовольным, раздражëнным даже, потому что его покой нарушают, но… Но это же, блин, Димка. На него он злиться разучился уже на второй день их знакомства. — Димк, я тебя заражать не хочу. Если и ты на больничный уйдëшь, то Питеру точно пизда придëт.       Дима не пытается его уговаривать, не пытается в чëм-то убедить. Вместо этого он произносит:       — Я тебе шаверму принëс, — и улыбается, чуть приподнимая пакет в качестве доказательства своих слов.       Игорь тяжело вздыхает, снимая с двери цепочку. Вот же хитрец мелкий, знает, на что давить.       — Я бы тебя чаем напоил, но ты знаешь…       — Знаю, поэтому с собой принëс, — Дубин отдаëт Игорю пакет и, скинув с плеч рюкзак, достаëт из него коробку чая. Дорогого какого-то, судя по красочной упаковке, Игорь, если честно, не разбирается. — Ты как себя чувствуешь?       Дима подходит ближе, почти что вплотную и ладонью дотягивается до лба Игоря. Любому другому он бы за такое наглое нарушение личных границ руку бы по локоть откусил. Для Димы же он чуть голову склоняет, чтобы тянуться слишком далеко не приходилось.       — Температуры нет, — задумчиво произносит Дубин и идëт на кухню, чтобы поставить чайник. Ведëт себя так, словно к себе домой пришëл.       Игорю это почему-то нравится.       — Знаешь, я был уверен, что друзья рассказывают своим друзьям о том, что они заболели, — Дима смотрит на Игоря почти осуждающе, тот почти виновато отводит взгляд. — Но я почему-то узнаю об этом от Прокопенко, а не от тебя лично.       — Не хотел заставлять тебя беспокоиться, — пожимает плечами Гром. Дима знает, что дело совсем не в этом, но делает вид, что поверил. — Знал же, что ты суету наведëшь, прибежишь меня чаем отпаивать и шавермой откармливать. А я тебя всë ещë заразить могу, не забывай.       Дубин усмехается.       — Я за тебя в любом случае беспокоиться буду, Игорь. Я беспокоюсь за тебя всегда.       — Вот прямо-таки всегда? — переспрашивает Игорь, вскидывая бровь, а Дима окидывает его взглядом, тихо вздыхая, и в его вздохе отчëтливо читается: «да, Игорь, всегда. Ты себя-то вообще видел? Дурак взбалмошный, за тебя не беспокоиться невозможно».       Взгляд Дубина почему-то падает на руки Игоря, лежащие на столе. Взгляд становится ещë более встревоженным.       — Ты что, даже будучи на больничном умудрился с кем-то подраться? — он подходит ближе, берëт ладонь Игоря в свои руки, осматривая сбитые костяшки. Гром нервно усмехается.       — Ага. Со стеной.       — Совсем дурак?       — Совсем дурак, — со вздохом соглашается Игорь, кивая. Да, он понимает, что пиздить стену, когда тебя изнутри цветы разрывают, — идея так себе, но злость свою выплëскивать куда-то нужно.       Особенно учитывая то, что она случайно может выплеснуться на кого-нибудь из близких, на Димку того же, который этого ну вообще не заслуживает. Так что да, пускай лучше стена страдает.       Ну, или Игорь. На себя Грому уже давно плевать.       — Не делай так больше. Пожалуйста, — Дубин смотрит на него почти умоляюще, а Игорю почему-то не хватает смелости встретить его взгляд.       Блять, вот вроде взрослый мужик, вроде столько всего в жизни повидал, ни преступников опасных, ни свихнувшихся программистов-пироманов не боится. А перед человеком, который нравится до безумия, мнëтся как школьник на первой линейке.       С другой стороны, на Димку смотреть и правда порой страшно. Не потому что он страшный — боже упаси, ни в коем случае, — а потому, что он самое настоящее солнце. А если долго смотреть на солнце, то можно ослепнуть.       Ну, или какой-то хуетой японской заболеть. Тоже вариант так себе, на самом деле.       Дима наконец отпускает его руку и возвращается к чайнику, чтобы чай налить, а Игорю хочется к нему потянуться, потому что не нравится ощущать, как тепло чужого тела медленно исчезает.       Пиздец. Просто полный беспросветный пиздец, из которого выхода два: либо Диме во всëм признаться, либо загнуться от цветов в этой задрипанной квартирке, которую Игорь только недавно начал приводить в какой-никакой порядок.       Ну, как порядок. Дверь вон, в туалете поставил наконец. Хоть что-то.       Игорь, на самом деле, уверен, что Дима его поймëт. Дима хороший, понимающий, добрый, как стая щенков лабрадора, Дима не осудит.       Только взаимности от него в любом случае не добьëшься. Насильно мил, как говорится, не будешь, а тут ещë и чувство вины ко всему прибавится.       Игорю не хочется, чтобы Дубин винил себя в его смерти.       От всех этих мыслей в груди снова начинает давить и горло першит. Бросив сдавленное «пять сек», Игорь уносится в туалет и заходится жутким кашлем, едва с ног не валясь.       И Дима ведь стоит на кухне и слышит это всë, слышит, как Игорь загибается, и наверняка лишь сильнее волноваться начинает. Господи, да за какие ж грехи это всë.       Выплюнув из себя все скопившиеся в горле лепестки, Игорь наскоро умывается и возвращается на кухню, уже готовый убеждать Диму в том, что всë с ним в порядке, скорую вызывать не нужно и он обязательно поправится.       Соврать, конечно, по всем пунктам кроме скорой, но Дубину об этом знать совсем необязательно.       — Ты в порядке? — спрашивает Дима, когда Игорь входит на кухню. Тот коротко кивает, опускаясь на стул и притягивая к себе кружку с горячим чаем. Шаверма одиноко лежит где-то на столе, но Игорь на неë сейчас даже смотреть не может. Тошнит.       Гром делает пару глотков горячего чая и прикрывает глаза. Вкусный. Успокаивает даже.       Где-то на фоне Дима почему-то испуганно охает, а после Гром чувствует на своëм подбородке его пальцы, вынуждающие чуть задрать голову.       — У тебя кровь, — констатирует Дубин, и Игорю хочется врезать самому себе со всей силы. Молодец, блин, хорошая работа, заставил Димку ещë сильнее волноваться. — Игорь, это точно просто грипп?       У Димы голос такой, словно он обо всëм уже догадался. Это было бы, в принципе, неудивительно — Дубин умный, и мент из него что надо.       — Это точно просто грипп, — отвечает Игорь твëрдо и думает мотнуть головой, чтобы убрать от своего лица чужие пальцы, но разрывать этот физический контакт совсем не хочется. Дима убирает руки сам, но лишь на пару секунд: отходит к раковине, смачивает уголок полотенца и снова к Игорю подходит, чтобы стереть кровь с уголка его губ.       Грому хочется перехватить его руку. Но он лишь молча фыркает, позволяя Дубину делать с собой всë, что заблагорассудится.       — Игорь, пожалуйста, скажи мне правду, — Дима снова отходит, садится за стол напротив и смотрит на Игоря с тревогой. Гром чувствует себя, как на допросе.       — Я и говорю тебе правду, — Игорь пожимает плечами, делая ещë глоток чая, и откидывается на спинку стула. Дима качает головой.       — Нет. Ты просто очень убедительно мне врëшь.       Дать бы ему… медаль за проницательность. Только сейчас эта черта в Диме Игоря бесит.       — Я не отстану от тебя, пока ты не скажешь мне правду.       — И не боишься, что я просто тебя из дома выставлю?       — Ты этого не сделаешь, — Дима уверенно качает головой. И прав ведь, скотина, знает, что Грому совестно будет так с лучшим другом поступить, и уверенно этим пользуется. — Игорь, пожалуйста.       — Дим, по-братски, не еби мозг, — Гром болезненно хмурится, — я не хочу тебе говорить, ясно? Просто не хочу.       — То есть ты настолько мне не доверяешь, да? — у Димы во взгляде читается обида. У Игоря от этого кошки на душе скребут. — Ну да, на что я вообще надеялся.       — Я тебе доверяю.       — Тогда почему не говоришь, что с тобой, а?       — Потому что ты будешь беспокоиться ещë сильнее.       — Так себе отговорка, знаешь. Я и так очень сильно беспокоюсь. И то, что я не знаю, что происходит с одним из самых близких мне людей, нервирует ещë сильнее.       Игорю очень стыдно. Ему хочется Димку от этого всего уберечь, чтобы он не знал, что с Громом творится на самом деле, чтобы не беспокоился, зная, что его напарник умирает.       — Я не знаю, как эта хуйня называется, — наконец выдыхает Игорь и чувствует на себе пристальный взгляд Димы. — Знаю только, что это происходит, когда невзаимно влюбляешься. От этого цветы в лëгких растут и ты медленно, но верно загибаешься. Так себе штука, короче, довольно неприятная.       — То есть ты умираешь из-за редкой болезни, от которой до сих пор не придумали никакого лекарства, у которой есть только один путь лечения, и молчишь об этом? — сдавленно произносит Дима, и Игорь видит, как у него подрагивают губы. — Игорь, у тебя совсем мозгов нет, да?       — Ты ведь знаешь ответ на этот вопрос.       — Он был риторическим, — Дубин смотрит на Игоря как-то совсем хмуро, и от этого не по себе становится. Гром никогда раньше его таким не видел. — Кто? Из-за кого это с тобой происходит?       — Я не могу тебе сказать, Дим, прости, — Игорю хочется просто встать и уйти. Сбежать из своей собственной квартиры, лишь бы не быть на этом блядском допросе с пристрастием и не видеть, насколько трудно даëтся Диме этот разговор.       Гром видит, что ему тоже больно. Больно друга терять. И поделать с этим ничего нельзя.       — Это Юля, да? — выдаëт Дима самый, наверное, очевидный вариант, Игорь качает головой, усмехаясь.       — Это не она.       — А кто тогда?       — Я не скажу.       — Какой же ты невыносимый.       Дубин поднимается с места, нервно меряет шагами крохотную кухню, и Игорь почти слышит в его голове своë собственное дурацкое «думай, думай, думай!».       — Дай хотя бы подсказку. Это кто-то из наших? Я с ней знаком?       — С ним, — машинально поправляет его Гром, а после мысленно кроет самого себя трëхэтажным матом.       — Я с ним знаком? — переспрашивает Дима, словно вообще не заметив подвоха, но после резко останавливается, удивлëнно уставившись на напарника. — Подожди, с ним?       Игорь в ответ отрывисто кивает, Дубин отмахивается и продолжает мельтешить.       — Ладно, не суть. Я с ним знаком?       Грому хочется улыбнуться. Димку эти детали в виде пола объекта обожания Игоря вообще не волнуют, ему конечный ответ нужен.       — Ну, допустим, знаком, — всë же решает дать подсказку Игорь, Дима тихо хмыкает и спустя пару секунд встаëт рядом с Громом.       — Это Прокопенко?       — Ты что совсем из ума выжил?       — Извини, — Дубин тихо смеëтся, виновато глядя на Игоря, — просто он был первым, кто пришëл мне в голову.       — Может, это ты в него тайно влюблëн, раз ты в первую очередь о нëм подумал?       — Ну… — Дима возводит глаза к потолку, поджимая губы, и Игорь уже готовится сказать что-то вроде «ну ни хрена себе новости», но Дубин тут же возмущëнно сопит. — Не смотри ты так на меня! Прокопенко не в моëм вкусе, тем более, он женат.       Гром просто молча открывает рот, не зная, что на такое вообще ответить. Дима цокает, закатывая глаза.       — Не о том думаешь, Игорь. Лучше б имя своего возлюбленного назвал, я бы, может, помог тебе чем-нибудь.       — Да чем ты тут помочь-то можешь? Только посочувствовать, разве что.       Дима тихо вздыхает. Ну да, помочь тут и правда нечем.       — Почему ты просто не скажешь мне, кто это? Я ведь не проболтаюсь никому, я умею хранить секреты, — Дубин наконец перестаëт носиться по комнате и садится обратно за стол, как-то нервно отхлëбывая чай из своей кружки. — Мне что, всех наших общих знакомых по именам перечислять?       — Дим, я просто не хочу, чтобы ты знал.       — Да что ж это за тайна, покрытая мраком! — Дубин возмущëнно хмурится, замолкает на пару секунд, а после выдаëт новое своë предположение: — Разумовский?       — Да, Дим, Разумовский! — возмущëнно восклицает Игорь, всплеснув руками. — Знаешь, люблю припизднутых!       — Не истери, я просто предположил, — уже мягче говорит Дима, выдыхая. — Но хорошо, что не Разумовский, иначе всë было бы совсем печально.       — Да тут и без Разумовского всë печально.       — Да почему? Игорь, шансы есть в любом случае.       — Не в этом. Дим, прекрати забивать себе этим голову.       — Просто скажи мне имя. А я найду способ спасти тебя, обещаю.       Ну вот, у Димки снова голос дрожит, да и в целом выглядит он так, будто вот-вот расплачется. Игорю хочется его обнять, прижать к себе крепко-крепко и обязательно по голове погладить. Вместо этого он нервно заламывает свои пальцы и отводит взгляд.       — Дим, прошу тебя, успокойся. Пожалуйста. Ты ничем тут помочь не можешь, понимаешь ты это или нет? Просто смирись уже.       — Смириться? — Дубин неожиданно, наверное, даже для самого себя повышает голос. — Игорь, ты мне дорог. Ты мне очень сильно дорог. Ты не представляешь, блин, насколько. Я просто не могу позволить тебе умереть. Я не имею права.       — Дим.       — Скажи, если бы я вдруг помирал из-за какой-то непонятной хрени, ты бы смог просто взять и забить? Типа «ой, мой друг умирает? да и хер с ним, нового найду»! Игорь, это не так работает.       Гром тяжело вздыхает и прячет лицо в ладонях. Видеть Диму в ярости просто невыносимо, слышать горечь в его голосе — невыносимо вдвойне.       Думать о том, что правда о влюблëнности Игоря просто его убьëт, невыносимее в миллиарды раз.       — Что я должен сделать, чтобы ты мне всë рассказал? Я же теперь ни спать, ни работать нормально не смогу.        — Вот, блять, поэтому! Поэтому я тебе ничего не хотел говорить, Дим! — Гром тоже повышает голос, болезненно хмурясь и ударяя кулаком по столу. — Я же знал, что так всë и будет.       — Если бы ты подыхал молча, то тебе было бы легче?       — Да, мне было бы легче.       — Жалко, Юли тут нет, — выдыхает Дима едва слышно, протирая лицо ладонью. — Она бы тебе за такие слова вломила. И правильно бы сделала, я считаю.       — Хочешь — врежь мне. Я даже защищаться не буду, бить в ответ — тем более, — Игорь вдруг с места поднимается и подходит к Диме, словно и правда хочет, чтобы его ударили. Дубин смотрит на него, как на умалишëнного, и, вскочив на ноги, крепко обнимает.       — Я никогда не сделаю тебе больно, ты слышишь? — произносит Дима куда-то в плечо Игорю, и сжимает его так, будто в последний раз, будто если отпустит, то Гром просто испарится. Игорь как-то неуверенно обнимает его в ответ, зарывается носом в волосы и прикрывает глаза.       Вот бы просто раствориться в этом моменте, позабыв про все эти глупые драмы и про боль, которая перманентно лëгкие выжигает. Вот бы просто прижать Димку к себе и никогда больше не отпускать.       — Ты уже делаешь, Дим. Я из-за тебя ж и подыхаю, — на грани слышимости произносит Игорь и вдруг дëргается, осознав, что он только что сказал. — Да ëбаный ж ты нахуй.       Резко разорвав объятия, Гром спешит покинуть кухню, оставив ошарашенного Диму позади. Куда бежать-то, чтоб больше в глаза ему никогда не смотреть?       Игорь правда не знает, что ему делать: то ли в ванной закрыться, то ли сразу покинуть квартиру через окно. Он застывает на месте всего на секунду, а в следующее мгновение оказывается прижатым к стене.       Ещë через долю секунды чувствует губы Димы на своих и просто не верит.       Дубин, наверное, действительно ударил его, когда предложили, и настолько сильно, что Гром отрубился и теперь витает в своих больных фантазиях. Другого объяснения всему этому он найти просто не может.       Только вот поцелуй ощущается более, чем реальным, тонкие пальцы Димы, вцепившиеся в плечи Игоря, — тоже.       Гром наконец отмирает, застывшие в воздухе руки перемещает на чужую талию, обнимая, крепче к себе прижимая, и на поцелуй отвечает, всë ещë отказываясь принимать реальность происходящего.       Дима, увы, отстраняется. Смотрит в глаза Игорю несколько секунд, а после вновь крепко его обнимает.       — Игорь, ты такой дурак, господи, какой же ты у меня дурак, — тараторит он сбивчиво, сжимая в пальцах футболку Игоря на спине с такой силой, что она будто вот-вот на мелкие частицы от давления распадëтся. — Твою мать, я так сильно тебя люблю, а ты… а ты дурак такой, боже, ну почему ж ты сразу сказать не мог, а?       — Прости, Дим, я ведь и подумать не мог, что это всë хоть маленько взаимно, — шепчет Игорь, судорожно выдыхая, и лицом утыкается между димкиными шеей и плечом. — Прости меня, прости-прости-прости, я правда такой дурак, ещë и тебя нервничать сильно заставил.       Дима в его руках почему-то мелко дрожит, но тут же успокаивается и, подняв на Игоря взгляд, берëт его лицо в свои ладони и часто-часто целует, куда придëтся: то в щëку, то в нос, то в уголок губ, то в лоб.       — Я тебя люблю. Люблю тебя, Игорь, слышишь меня? Так что всë, отставить умирать, ты мне ещë нужен, ясно тебе? — Дубин каким-то образом умудряется смешивать в себе нежность и строгость и теперь хмурится, заглядывая Игорю в глаза, но вместе с этим осторожно поглаживает его скулу большим пальцем. Он снова обнимает Грома, прижимаясь щекой к его груди, и выдыхает почти успокоенно.       Игорь улыбается. Счастливо так, как самый последний на свете дурак, и Диму в макушку целует.       Надо же, не соврал. Обещал спасти и действительно —       спас.