Never Fade Away

      Закончив, Тоору уже был не в силах сдерживаться. Он закрыл лицо руками и подтянул колени к груди, скрючившись на диване и тихо плача. Ивайзуми думал, что всё начало рушиться, когда Ойкава появился на пороге зала с блокнотом и карандашом в руках. И без голоса. Но, как оказалось, всё началось гораздо раньше. От неприятного осознания происходящего по телу пробежали мурашки. Он потянулся к парню, чтобы обнять и попытаться успокоить, но был остановлен качанием головы матушки. — Это было ужасно, — проложила она осипшим голосом и слезами на глазах. — Повреждения повергали в шок: разбитые нос и губы, множество следов тушения об кожу сигарет, синяки от пальцев на бёдрах, боли в тазовой и брюшной полостях, травмирование прямой кишки, кроваво-красные метки вдоль позвоночника, оставленные зубами… Кровоподтёки были даже на склере глаза. Он пролежал без сознания несколько дней. Я просила у доктора разрешения отвезти его в больницу, но тот отказывал мне, говоря, что в таком случае потребуется полицейское разбирательство, а Ойкава бы не хотел, чтобы о подобном знал кто-то, кроме близких…       Наконец она тоже заплакала, и капитан осторожно подполз к ней и слегка приобнял. Та уткнулась лицом ему в грудь и заплакала навзрыд. М-да, переживала она явно больше своего сына…       «Господи, ну какой же я дурак!» — подумал альфа и ударил себя по лицу, да так смачно, что женщина тут же перестала лить слёзы, а связующий подпрыгнул на месте. Ну конечно же! Почему он тогда не потребовал у тренера ключи? Почему как вице-капитан не поинтересовался, кто закрыл дверь в подсобку и закрыл ли вообще? Почему он не проведал парня на следующий день? Почему не пришёл по прошествии течки? Почему? Почему?       Тоору заметил, что друг детства сидел и уже занимался откровенным самокопанием, обвиняя во всём себя. Но он не был виноват, он не мог знать, не мог ничего сделать. И уж конечно же не мог ничего предотвратить, только если бы следовал везде хвостиком и не отходил ни на шаг, постоянно контролируя. Конечно, он сам долгое время злился на него, однако это было в корне неправильно. Начинать нужно было с себя. Тогда шатен достал из кипы несколько чистых бумажек и принялся что-то чиркать. Закончив, он протянул листы доигровщику, тот благодарно принял их, кивнув головой, и опустил взгляд в текст.       «Ты не виноват, Ива-чан».       Первая строка сразу же ему не понравилась. Брюнет хотел было возразить, однако омега лишь слегка улыбнулся и вновь указал пальцем на бумагу.       «Я был в аду каждую минуту каждого дня с тех пор, как ты ушёл. Я сломан. Тогда это было страшно и грязно, но я до си пор думаю, что это я плохой и сам во всём виноват. Спустя несколько месяцев я уже мог говорить шёпотом, но просто не хотел. Так было легче и я точно знал, что никому не проговорюсь о том, что случилось. Когда самокопание достигает предела, облако тоски надвигается под аккомпанемент голосов в голове, грохот чужих шагов эхом отдаётся в голове в такт сердцу, которое как будто пытается разодрать грудную клетку, перед глазами всё белеет, а под ногами оказывается сплошная чернота… Я беспомощно хватаю ртом воздух и смаргиваю слёзы. Мне просто нужен кто-то, кто будет оставаться со мной. С кем бы мы справлялись со всем месте, ибо я боюсь, что вообще не вспомню, как разговаривать…» — Что ж, в таком случае, — прошептал он, дочитав и отложив листы в сторону, а потом резко поднялся, поклонился и закричал. — Тётушка, я позабочусь о вас и вашем сыне и постараюсь больше не причинять ему боли! Пожалуйста, заботьтесь обо мне как раньше и перестаньте злиться!       Она откровенно расхохоталась, поблагодарила, подошла и крепко обняла. А после погнала парней спать, ибо за этим душещипательным разговором они совсем потеряли счёт времени.       Хаджиме уже стоял перед кроватью с одеялом в руках, готовый лечь и провалиться в беспокойный сон, как вдруг к нему сзади подошёл омега и протянул очередную бумажку.       «Моя душа в тот день умерла, но тело всё ещё продолжает существовать. Именно поэтому я страдаю от постоянной тревоги. Ты правда сможешь быть со мной, даже если от меня осталась всего половина?» — Болван, — вырвалось у него. Но он осёкся, внимательно смотря на шатена, собираясь что-что сказать, а у того сердце подпрыгнуло от завораживающего тёплого света в этих глазах. — Ты не всегда будешь чувствовать себя так, ибо твоё будущее намного ярче, чем кажется. Когда ты находишься в глубокой тёмной яме, оно кажется таким далёким, всего лишь маленьким просветом. Но когда ты снова встаёшь, твоим глазам приходится приспосабливаться, потому что стало много света. Держи голову выше, всё только впереди. Давай делать маленькие шаги вместе, — и, рассмеявшись с того, какую же глупость он сморозил, выставляя её за мудрость, притянул паренька к себе за руку и кинул на кровать. — Опять ты со своими несуразными идеями. Как будто у тебя был когда-то шанс избавиться от меня.       Лицо мгновенно залилось краской, но губы задрожали от страха. Он никак не ожидал такого исхода, внимательно слушая праведные речи и принимая всё за чистую монету, что окончательно растерялся. Альфа навалился сверху и внимательно смотрел на сломанного, с потерянными глазами связующего. Трясущееся тело снизу, приглушённый свет, мокрые глаза, бегающий взгляд и пылающее лицо — у него на секунду помутился рассудок. — Можно тебя поцеловать?       Рано, слишком рано, но ему уже плевать. Он не мог больше ни о чём думать. Да и не хотел. На дворе ночь, они одни в комнате, тётушка уже спит и ничего не услышит. Тоору весь сжался, зажмурился и тихо поскуливал, показывая, что ему не особо нравится эта затея. Но деваться некуда, рано или поздно это должно было произойти, поэтому он неуверенно, но несколько раз всё же кивнул. Тогда доигровщик медленно приблизился и слегка коснулся чужих губ. Тело тут же прошибло волной удовлетворения, концентрируюсь приятным теплом в паху. Боги, у него набух от простого поцелуя. — Ты такой вкусный, ты в курсе? — спросил он и усмехнулся тому, как омега от смущения закрыл уже вспотевшее лицо руками. — Эй, — попытался остановить его брюнет, перехватывая пальцы. — Хватит прятаться. Открой глаза и посмотри на меня, сможешь?       Шатен вновь неуверенно кивнул, но всё же медленно открыл сначала один глаз, а затем второй. Такой трогательный и беззащитный… Ивайзуми зарычал и потёрся пахом о чужое бедро. — Я хочу большего, ты позволишь? — тяжело дыша, прошептал он на самое ушко.       Шатен всхлипнул, но вновь послушно кивнул, отчаянно вцепляясь руками в простынь. На секунду альфа остановился, завороженный этим зрелищем. И его это разозлило. То, что капитан снова уделял ему внимание, писал записки только для него и проводил время как раньше… Всё это означало, что они могли вернуться к прежним отношениям, к меткам, наконец переступить черту. В тот момент его захлестнула страсть и желание. Он потерял счёт, сколько раз поддавался своей похоти, пока вдруг не осознавал, что творил. — Прости, — тут же выпалил он и отвернулся. Он хмурился и корил себя за то, что в очередной раз не сдержался, мысленно уже казня себя на гильотине, однако послышался шорох простыней, и чужая рука оказалась сплетена с собственной. Он вздрогнул, но сжал в ответ сильнее.       Так у них всё и началось. Заново. С чистого листа. Хоть нельзя было сказать, что всё шло гладко. Первой время Хаджиме так и норовил коснуться омегу в самых разных местах или, ещё хуже, где-нибудь зажать. Из-за этого связующий постоянно находился в напряжении и косо поглядывал на друга детства. Без лишних слов тренера увеличивали вице-капитану нагрузку на тренировках, чтобы «выбить из его башки всю дурь». Со временем парень научился держать себя в руках, к началу осени никаких насильственных действий от него не исходило, что очень сильно помогало шатену.       Самые большие проблемы Тоору испытывал во время течки. Как он писал, в такие моменты он «умирал от собственной убогости». Его постоянно тошнило. Просто так и от резких запахов. Даже если он ничего не ел, его выворачивало водой или желчью. Доктор заключил, что это последствия психологической травмы. Он ненавидел и не принимал сущность, сидящую внутри него, которая периодически вылезала и выбрасывала в воздух огромное количество феромонов, беря контроль над его разумом. Эта борьба приводила к тому, что он сутками лежал в тёмной комнате с мокрой тряпкой на лице и склонялся над тазиком, теряя ежемесячно в весе.       Ещё его преследовали страшные воспоминания. Ночью он часто просыпался от ощущения удушья и адской боли между ног. Даже при свете дня травма не оставляла его в покое. Он часто до крови расчёсывал те места, где когда-то красовались болезненные кровоточащие укусы.       Тогда на помощь приходил Ивайзуми. Хоть он и был слишком похож на камень, слишком были заточены его эмоции под ноль, хоть он и отталкивал грубостью и колким, косым взглядом, но он хотел выглядеть заботливым. Он целыми днями торчал со связующим дома, держался на расстоянии и ни коим образом его не касался, только если первый шаг делал капитан, хватаясь рукой за руку во время очередного рвотного позыва. Оставался на ночь, а когда шатен просыпался от очередного кошмара, всегда был рядом, чтобы успокоить, вернуть в реальность, сбегать за стаканом воды, обнять в ответ, если омега прижимался лбом в грудь, зарыться носом в мягкие тёмные волосы, гладить по спине и чмокать в мокрый от пота лоб, приговаривая: «Ничего этого нет и больше не повторится, обещаю. Всё давно прошло. Теперь я с тобой рядом, не бойся. Больше тебя никто не обидит. Мы со всем справимся». Бегал по необходимости за таблетками или блокаторами, которые, к сожалению, облегчали симптомы только на несколько часов, позволяя немного вздремнуть, гелями для душа, перебивающими запах, ибо ему тоже несладко приходилось, и специальными прокладками, чтобы не пачкать бельё и постель. Самолично готовил какие-то жидкие супы, давил картошку, варил каши на воде.       Ему даже не приходилось заставлять омегу есть. Потому что тот, когда узнавал, что это приготовил вице-капитан, всегда как будто оживал и принимался за еду, да с таким аппетитом, что сразу становилось ясно: он явно наслаждался процессом. Причмокивал, жевал и, после запивая и прикрывая глаза, всячески нахваливал стряпню, что очень и удивляло альфу, и смущало одновременно. А когда Хаджиме рассказывал какую-то смешную или не очень историю, каждый раз прикрывал рот рукой. Беззвучно хохотал, содрогаясь всем телом, и, как казалось брюнету, сиял. Нет, правда, он был похож на солнышко, от которого глаза слепило, когда то выходило из-за облака.       На этом подвиги Ивайзуми не заканчивались. Он решил разобраться с хулиганами, расспросил о внешности и запахе бедного капитана, хотя тот до последнего молчал как партизан шутка минутка, следил за ними, чтобы выцепить момент и время и наконец прижать их в углу подворотни. — Пришло время расплаты, — прорычал он, замахиваясь.       Больше объяснений не нужно было. Он несколько часов кряду избивал их руками, головой и ногами, кусался, плевался и кидался подручными средствами, будь то палки или камни, не жалея сил. Когда кровавая пелена застилала всем троим лицо, а фонари под глазами мешали смотреть, парень наконец остановился. — А теперь пошли вон и не смейте трепаться о том, что сделали и о том, что сейчас произошло. А то вы, видно, ребятки, только и можете, что нападать на омегу, когда он беззащитен и совершенно беспомощен. Чтоб больше такого не повторялось. Иначе я лично выдолблю каждому все органы из задницы, поняли?       И был очень доволен собой. Он сразу же помчался к омеге, с гордостью показывая разбитые костяшки. Тот при виде запыхавшегося и потного доигровщика побледнел и чуть в обморок не упал. Он не одобрял то, как поступил альфа и на его душе не появилось облегчения из-за отмщения, но он благодарно обработал брюнету ранки и налепил пластыри с цветочками и мишками, давясь от смеха. Если капитан сталкивался с троицей в школе, те воротили носом и быстро уходили подобру-поздорову.       Их «новое знакомство» продолжалось медленно и постепенно. Из вспыльчивого драчуна Хаджиме превратился в пушистого паиньку. Никаких обзываний, только внимание и забота. После школы двое спешили в библиотеку или домой к омеге, чтобы изучать язык жестов или практиковаться в чтении по губам. Тоору уже говорил шёпотом, однако ему со временем становилось тяжело, и тогда подключался альфа. Он выступал неким переводчиком, что очень помогало на площадке. Со временем они с командой разработали собственный список движений и знаков, что сильно упрощало игру и помогало быстро сориентироваться. Не зря у Ойкавы был талант вливаться в любой коллектив и невероятная способность использовать возможности своих товарищей по максимуму и направлять их. — Я ненавижу тебя! — крикнул Ивайзуми связующему, когда противник в очередной раз забил очко, атаковав их центр.       Это был тренировочный матч, но всё равно команда по ту сторону сетки забила последние три очка, прорвав их тройной блок, а их капитан продолжал выискивать промахи и указывать на ошибки среди собственной команды, наказывая жестами «удерживать мяч в воздухе, даже если блевать придётся». Он прекрасно управлял игрой, но это не мешало сопернику забивать очки. Ему до сих пор не хватало реакции и силы, именно это обнажало брешь в их обороне, вот четвёртый и решил криком привести того в чувства, однако слишком поздно понял, что в очередной раз выразился не так, когда лицо шатена уже потемнело от раздумий. — Я ненавижу себя больше, — ответил тот и беспечно пожал плечами. Всё-таки нескольких месяцев недостаточно, чтобы проработать травму и уж тем более зализать старые раны. — Что?.. — иронично поинтересовался альфа и, подбежав к парню, заключил его лицо в своих ладонях, прислоняясь лбом ко лбу и смотря прямо в глаза. — Мы же говорили об этом, дурачок. Ты очень сильный. Я верю в тебя и нас. Я поддержу тебя и помогу всё преодолеть. Понимаю, как тебе трудно, но вместе мы справимся.       Капитан задержал дыхание, когда брюнет вдруг оказался перед ним, но, ощутив запах его тела и тепло, которое он излучал, тут же растаял. Смаргивая непрошенные слёзы, он, пытаясь их спрятать, благодарно сжал альфу в своих объятиях. Как же он был рад, что такой человек теперь на его стороне. — Эй вы, голубки! Хватит миндальничать, — крикнул один из центральных блокирующих, одной рукой указывая на готовящегося к подаче соперника, а другой скрывая улыбку умиления на суровом лице.       Двое тут же отскочили друг от друга, пряча руки за спиной, как бы показывая, что они тут совсем не причём. Мяч разыграли, и они смогли наверстать очко. Пришла их очередь подавать. — Ты красный как томат, — наклонившись, шепнул доигровщик, окинув взглядом чужое лицо. И явно оно было таким не из-за напряжения или чрезмерной нагрузки. — А ты горилла, — сощурив глаза, одними губами произнёс первый номер. — Будешь слишком пристально смотреть на меня, я тебя поцелую. — АА? Что? Фу, не говори таких гадостей!       Альфа снова подскочил к шатену, хватаясь пальцами за щёки и болезненно растягивая их в разные стороны под смех окружающих. Всё-таки он оставался единственным, кто не боялся дать капитану отпор. — Ты сказал! — Нет, ты сказал!       За всем этим наблюдали со стороны тренера, замечая значительные изменения. — Кажется, наш капитан пришёл в себя, — старший не смог сдержать улыбку после комментария своего коллеги. — Да и с асом он стал ладить… — Просим, только без драки! — закричал кто-то на площадке, да так громко, что судья свистком сделал тому замечание.       Постепенно кое-что начало меняться. К концу осени омега уже подпускал к себе вице-капитана и потихоньку начинал сходить с ума от того, что тот постоянно находился рядом. Ему вставляло, что альфа больше заботился о нём, что они, как могли, прорабатывали травму разговорами и нежными, невесомыми, лёгкими касаниями только по его собственному желанию. А во время очередного невыносимого приступа тревожности, когда дыхание сбивалось, а земля уходила из-под ног, Хаджиме всегда был рядом, чтобы напомнить, как с этим бороться, проделывая каждый шаг спасительной дыхательной гимнастики вместе с ним. Дома массировал уши, шею и плечи, разминал мышцы, снимая напряжение и убирая спазмы.       Перед течкой у Тоору сносило крышу окончательно. Часто он облизывал чужие пальцы или проводил языком по носу, лбу или щеке, что раздражало брюнета, мокро целовался, странно гортанно рычал, видимо, пытаясь так привлечь альфу на его же языке, урчал. Если доигровщик уже научился держать себя в руках при любых обстоятельствах, то у омеги при виде него как будто кровь внутри тела начинала закипать. Наконец этот период по-настоящему стал сопровождаться болями внизу живота, сильным возбуждением и необузданным желанием заняться сексом. И он научился этим наслаждаться. — Ива-чан, пожалуйста… — шептал он, зажав бедного брюнета между скамьёй и шкафчиком в тёмном помещении, чёртова раздевалка, будь она неладна! — Сделай что-нибудь, помоги! Так жарко, ну же… Ты же сам когда-то этого хотел, помнишь? Вот он я, перед тобой… Тебя стало вдруг настолько много в моей жизни, что каждую ночь, когда страшно, я сплю с воображаемым тобой. А если трогаю себя сам, так противно, что хочется блевать… А твой жар, твои прикосновения… В одно мгновение заставляют моё тело пылать. Избавь нас от этой мучающей внутренней жажды. Я сойду с ума, если мы не сделаем это прямо сейчас, — и, господибожемой, попытался ножку на него закинуть, лишь бы постоять вот так подольше, прижаться сильнее и не отпускать. — Прости, Ой-Ой, — глухо сказал Хаджиме и отстранился, положив руки на чужие плечи, не давая подойти снова. — Но я не могу. Ты прав, что я тоже мучаюсь, но я не хочу, чтобы тобой управлял инстинкт, хочу побороть твой страх перед альфами и сексом, искоренить эту проблему, не используя твою сущность и положение, хочу, чтобы ты был в здравом уме и твёрдой памяти, когда до этого дойдёт… — и, сунув в руки омеги блокаторы, молча удалился.       Потому что Ивайзуми хотел нормально. Нормально — это когда бабочки в животе и всё трепещет от разрывающей нежности, непременно на чистых простынях, с поцелуями до головокружения и ласк до исступления. Это когда в перспективе дети, уютный домик на юге и вечерние прогулки по мокрому песку за ручку, любовь до глубокой старости, озорные внуки и целый зоопарк животных для них, начиная от хомячков и заканчивая парочкой пони. А не когда парень под тобой весь дрожит и слёзы роняет от страха…       Порою, от осознания животной похоти, застилающей глаза пеленой, хотелось шагнуть из окна. Пережить течку истинной пары было чем-то на грани фантастики: в тот момент, когда фруктовый аромат со сладкой цветочной нотой заполнял лёгкие настолько, что даже вздохнуть не представлялось возможным, правда хотелось умереть. Но и тогда парень брал всю свою скопленную за многие месяцы выдержку в руки и держался. Держался из последних сил, мучаясь от страданий шатена и тихих стонов.       Ойкава дулся. Долго и страшно. Взялся за старые, проверенные и любимые штучки: опять игнорировал и избегал, за что смачно получил по жопе, в прямом смысле этого слова, но, добившись своего, подуспокоился, не переставая надеяться, что со временем они смогут пересечь эту черту.       Как омега безумно хотел ощутить своего альфу в себе, так же он был безумно благодарен за всю помощь и поддержку, что тот оказывал. Часто между делом в руки Ивайзуми попадали записки, где каждый иероглиф был старательно и аккуратно выведен, а поля обрамлены всякими нарисованными цветочками и нелепыми рожицами:       «Ива-чан, ты так нежен со мной».       «Ива-Ива, ты такой ласковый и заботливый».       «Иногда я забываю подразнить Ива-чана, потому что он не раздражённый, а особенно милый».       Брюнет принимал бумажки со всей серьёзностью и благодарностью и тащил всё в дом, а, оставаясь один, всегда ржал в кулак. Если парень таким образом пытался его соблазнить, то у него абсолютно ничего не получалось.       Ойкаву всё продолжали терзать сомнения, от которых сердце разрывалось на миллион маленьких частичек, и собрать всё заново казалось невозможным: кому он нужен будет такой калека безголосый, кроме своего истинного альфы, правда ли он не виноват, а заслуженно страдает? Однако он привык во всём полагаться на Хаджиме, поэтому, если понимал, что проблема слишком засиделась в его голове, то непременно обращался за помощью. — Когда я был один, то постоянно тревожился, — в очередной раз поделился своими переживаниями связующий, когда они сидели в библиотеке и готовились к выпускным экзаменам. Он положил голову на сложенные перед собой руки и закрыл глаза, заставляя альфу наклониться ближе и прислушиваться. — Но теперь со мной Ива-чан и до тех пор, пока он со мной, я в порядке. Но что же мне делать, когда его не будет рядом?       И вздохнул так горько, что от этого жалкого зрелища у обычно чёрствого как сухарь вице-капитана защемило сердце. — Дурачок, — вновь не удержался он и, притянув того к себе за плечо, наклонил голову и стал натирать макушку костяшками пальцев, приговаривая: — Ну правда, ты такой глупенький у меня. Сколько раз ещё повторять? Тебе не нужно проходить этот путь в одиночку. У тебя есть я, а на пару мы справимся. Я никуда не денусь, я рядом и хочу помочь тебе. Заруби себе на носу, — а далее ласковая улыбка и лёгкий щелчок по носу.       К началу марта благоразумие начало покидать и изо всех сил держащегося альфу. С приближением гона он всё чаще задавался вопросом, почему они до сих пор топчутся на месте. Однако понимал, что, если заявится однажды вечером к омеге в дом, то будет ничем не лучше тех насильников, ибо он во время гона неосознанно мог сделать что угодно: нарушить душевное состояние, только пришедшее в норму, порвать только зажившее отверстие или искусать до крови. Как бы ему ни хотелось упиться парой, брюнет не пересекал тонкую грань, поставленную травмированным омегой. Ни единого лишнего прикосновения, ни единого движения ниже дозволенного, хотя, конечно, он уже разложил капитана на всех поверхностях, уже увидел его беременным и кругленьким.       Да ещё Ойкава, от которого у альфы сносило крышу и без всяких течек и гона, так и провоцировал нерадивого Ивайзуми своими лобызаниями на необдуманный поступок, на глупость, заставляя биться головой о стол или затылком об стену, измученно мыча, и терпеть невыносимую тесноту в брюках, потому что чужой запах забивался в лёгкие, сводил с ума, преследовал во влажных снах, витал где бы то ни было: по комнате, залу или библиотеке.       Он всегда и во всём был готов поддерживать шатена, кроме секса в течку, естественно, однако со своими проблемами предпочитал справляться сам. Всю предстоящую неделю перед гоном на тренировках не показывался и в школе тоже старался избегать связующего. Не то чтобы ему было стыдно за свои мыслишки или сложно контролировать своё поведение. Наоборот, он боялся, что теперь, один раз сорвавшись, сдерживаться будет гораздо труднее. Поэтому он принял суровое и тяжёлое решение: абсолютно отказаться от любого общения и контакта с омегой, запереться дома и пережить гон в одиночестве.       Но это совершенно не помогло. Родственники оказались понимающими и оставили альфу одного. Тот смог продержаться, поедая жирную пищу, смотря какое-то третьесортное порно и неистово надрачивая… Всего один день. Как бы он не старался, как бы не пытался отвлечься, все его мысли возвращались к истекающему омеге в его руках. — Господи, у тебя получилось, маленький засранец, ты вновь победил, поздравляю, — рычал брюнет, уже начиная думать о том, что те соблазнительные записочки были не такой уж и плохой идеей. Думал он также о том, что за эту неделю он просто-напросто скончается от спермотоксикоза.       И ему становилось противно от самого себя. От того, что он мечтал облапать чужое тело, зажать где-нибудь, спрятав от чужих глаз и собственной совести, и хорошенько выебать. Вставить и входить по самые яйца, вытрахивая из чужой глотки громкие стоны. В собственной комнате в зеркале напротив он словно видел, как грациозное тело выгибалось под ним, обнажая изящную шею, по которой он тут же невесомо скользил ртом, боясь повредить. Омега подставлялся под поцелуи жадно, срывая с него одежду — его же шмотки давно лежали рядом с кроватью бесформенной кучкой ткани. Как он плавно входил в него до конца, отчего шатен издавал гортанный стон и обвивал стройными ногами его поясницу, как уже делал это однажды. Господи… Его члену жарко, влажно и тесно, он жмурился, сосредотачиваясь на движении. Парень под ним льнул ближе и вцеплялся в плечи, побуждая двигаться быстрее, но он игнорировал данное требование, продолжая толкаться в него медленно и размеренно. Тот метался на давно уже мятых простынях, пропитанных потом и смазкой, выстанывая его имя…       Ивайзуми просто сходил с ума, пока не вспомнил один старый добрый способ. Хвала тренерам, он спасён! Всё утро и день он проводил в дрочке, а потом заглатывал таблетки и приходил вечером в зал, когда за окном начинало темнеть, и там уже никого не было. В школе было тихо и пустынно — он любил такую спокойную атмосферу, ничего не мешало тренироваться так, чтобы потом едва находились силы дойти до дома. Так что ни о каком ночном и утреннем самоудовлетворении говорить не приходилось. Он настолько изнурил себя тяжёлыми физическими нагрузками, что, еле дойдя до зала в очередной раз, прямо на глазах у собиравшегося уходить тренера упал и спустил на пол весь свой обед. — Ну вот что ты творишь? — спросил старик, оказав первую помощь. — Вроде вице-капитан, а в голове вместо мозга поди нет ничего. Экзамены на носу, а ты себя так изводишь. Успокаивайся давай, приходи в себя и не высовывайся из дома. У тебя достаточно для этого причин: помимо гона добавилось ещё и переутомление.       Подоспел ещё один тренер, который проводил доигровщика до дома. — Только не изводи себя, а то опять блевать начнёшь. Отстраню от тренировок до конца школы, если ещё раз в таком состоянии в зале появишься, усёк?       Ивайзуми усёк. Тогда он просто решил отключить голову напрочь, продолжая поедать заказную еду и просиживать жопу перед телеком.       Тем временем Ойкава сильно беспокоился. Альфа вёл себя странно. Сначала свёл общение до минимума, перестал приходить в гости и оставаться на ночь, потом и вовсе пропал. Даже дорогая родительница это заметила и поинтересовалась, когда они успели поругаться и по какому поводу. Тоору и сам не знал, а при попытке хоть что-то разузнать брюнет готов был по всей школе от него бегать, лишь бы держать дистанцию. Не отвечал на сообщения, а звонки сбрасывал. Вдруг оборвал все связи, не предупредив. Просто исчез. Неужели прошлое повторяется, несмотря на его обещания? Он снова его бросил? Или это зеркал очка?       У тренеров было бы неправильно спрашивать, в конце концов они же пара. Да и кто знал, альфа вообще перестал ходить в школу, в зале тоже не появлялся. Неужели его отмудохали те трое в отместку? Вспоминая неприятное прошлое, чтобы не повторять ошибок, связующий решил разобраться как можно скорее. Раз тот отказывался взаимодействовать на расстоянии, в таком случае шатен припрётся к нему домой!       Звонок… Никто не отвечал. Связующий решил позвонить снова. Он шёл с пакетом продуктов, мало ли альфа заболел, и пытался известить о своём внезапном приходе. Ойкава позвонил раз двенадцать, но ответом ему было всем знакомое и бесячее «вызываемый абонент не отвечает». Он, отчаявшись, отправил парочку голосовых сообщений с не очень цензурным содержанием и убрал телефон в карман бежевого пальто. Дойдя наконец до дома, парень несколько минут простоял у калитки в нерешительности. Но потом взял в себя в руки и вбежал по лестнице к двери, шурша пакетом, неистово стуча и насилуя домофон.       Хаджиме в это же время сидел в тёмной комнате и доедал очередной бургер с кучей картошки и всё это под рекой соусов, досматривая какую-то чёрно-белую эротическую мелодраму. И уж было собирался вымыть ручки и приступить к очередному раунду дрочки, как в дверь зазвонили и застучали, всё разом и с таким промежутком, будто за порогом стояла целая орава разных людей. Не тратя время на переодевание, прямо в одних семейниках и футболке, жутко нервничая, альфа побежал открывать. Когда глаза привыкли к яркому весеннему вечернему солнцу, он обнаружил Тоору. Это было слишком неожиданно, брюнет даже задохнулся на секунду, жадно скользя глазами по телу. — Ойкава? — уточнил он, будто не веря собственным глазам. А сложно поверить, видя перед собой спустя целых! пять! дней!!! источник вдохновения, предмет воздыхания, на которого он дрочил длинными холодными ночами. Сложно поверить, что омега припёрся прямо в лапы альфы во время гона. Или… Стоп. Он же не стал ему говорить? Чёрт. — Ивайзуми! — воскликнул омега, будто совсем не ожидая его увидеть, хотя адрес он знал наизусть. — Это и правда ты, наконец-то!       О боже, его голос. Хаджиме готов был кончить от одного его голоса. — Почему ты здесь? — искренне поинтересовался доигровщик, начиная переживать за свой внешний вид и о том, не пахнет ли из дома или от него самого. — Хе-хе, я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало! — начал он жизнерадостно, убедившись, что с другом детства всё абсолютно в порядке. А потом его лицо потемнело. — А для чего ещё я здесь по-твоему, дурень? Почему ты избегал меня? Почему не отвечал на звонки? Я тебе даже продукты принёс, вот, — тыкал он пакетом перед лицом, неистово шурша и тряся его. — Думал, что ты заболел…       Он собирался продолжить свою тираду, яростно жестикулируя и разводя руками в разные стороны, хмурясь и всячески показывая своё негодование, однако ему хватило перевести дыхание лишь раз.       Тоору тут же широко распахнул свои карие глаза и вздрогнул, ощутив томление внизу живота. Почувствовал, как сзади всё увлажнилось, а запахи стали острее. Только тогда он понял, что перед ним альфа в гоне. Ноги начали слабеть, так что ему пришлось опереться на стену. Дышать было тяжело.       Вот незадача! Хороший день в школе, идеальная тренировка, поднимающий дух поход по магазинам, приход к истинному и… Произошло то, чего он ожидал меньше всего: течка. Вообще, она должна была начаться на следующей неделе. Но, видимо, организм решил иначе. А таблеток он с собой не носил, потому что по-прежнему полагался на этот чертов календарь и дебильные уведомления в телефоне!       Круто ты попал. Прямо сейчас у него течка. Но на этот раз он не дома, окружённый теми, кто о нём заботится. И ему бы по-хорошему вызвать такси, обязательно с водителем бетой или омегой, пока всё не стало значительно хуже… Хотя, стоп. Зачем ему куда-то уезжать? Ведь он уже с тем, кто может о нём позаботиться и стабильно это делал всё это время. Вот он, стоит перед ним, и его выражение лица то и дело менялось от уставшего до напряжённого, от заинтересованного до встревоженного. — Ойкава? — взволнованно позвал альфа, когда шатен вдруг опёрся о дверной косяк. И тут же зажал свой нос, но было поздно: его взгляд словно потяжелел, а глаза заволокло дымкой.       Во рту скопилась вязкая слюна, которую Ивайзуми поспешил сглотнуть. От Тоору пахло сумасшедше, как в тот раз, в тёмной спортивной раздевалке, так сладко, что вдруг захотелось всего его съесть, зацеловать, облизать каждый сантиметр, ничего не упустив, а после трахать, трахать, трахать…       Омега считал это желание в чужих глазах. Это желание овладеть им, Тоору Ойкавой, читаемое в тёмных глазах, рождали нечто новое в связующем, неизведанное, горячее. Ему тоже захотелось прикоснуться к Хаджиме, обнять, поцеловать и отдаться во власть его сильных рук.       Он вздрогнул. Что за странное, всепоглощающее чувство? Он мог испытывать нечто подобное во время течки, прося капитана «помочь», но сейчас всё было по-другому. Он хотел этого осознанно, они давно не виделись, он сильно соскучился. Именно он, а не внутренняя сущность, которая вновь решила напомнить о себе и которую он данный момент полностью контролировал. — Боже, капитан, прости меня, — проговорил альфа сквозь сжатые зубы, тяжело дыша через сжатый пальцами нос. — Умоляю, прости меня, но тебе лучше уйти. Иначе я за себя не отвечаю.       Утробный голос доигровщика словно вывел его из транса. Шатен поспешил ответить первым, что пришло в голову. — Уйти, да? — переспросил он на всякий случай и невольно облизнул губы, не смея отвести взгляда от шрамика на чужой щеке, когда-то им же оставленного, и капельки пота, стекающей по шее, чувствуя жар, разраставшийся в его нутре с каждой секундой.       Его действие послужило спусковым механизмом: Хаджиме, и без того внимательно смотревший на Тоору, словно пытающийся, в свою очередь, считать на лице ответы на свои вопросы, резко приблизился к омеге и сжал в своих объятиях.       Связующий коротко боязливо вскрикнул, когда его вдруг обхватили за талию накаченными руками и осторожно прижали к плотному, тёплому телу, словно боясь неаккуратным движением разбить, словно хрустальную вазочку.       Запах стоял удушающий. Феромоны, испускаемые ими, сделали воздух спёртым и густым. Казалось, что всё пространство вокруг них будто в дымке. Ивайзуми трясло от ощущения тела Ойкавы так близко, совсем рядом, он буквально притёрся, не оставляя между ними даже миллиметра. А несколько секунд спустя понял, что шатен замер, не отталкивая, но и не отвечая ему, просто пережидая. — Прости, — на выдохе произнёс он, отчего по чужому телу прошёлся табун мурашек. — Мне нужно было попросить разрешения. — Я больше не боюсь тебя, — жаркий шёпот на ухо заставил содрогнуться уже доигровщика.       Тоору всё же провалился в пропасть своих желаний и понял, что больше не может сопротивляться. Один взгляд — и понимаешь, что пропал. Поэтому он пресёк попытку отстраниться, порывисто кинувшись к альфе, и оба так исступлённо задохнулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом эту минуту: никогда ничего подобного не испытал за всю жизнь ни тот, ни другой. — Не хочешь стать моей девочкой на сегодняшний вечер? — кокетливо поинтересовался Ойкава, а взгляд поплыл. Поцеловал немного солёную кожу шеи, слизывая пот и кусая зубами, пуская по телу брюнета новую волну мурашек, заставляя его внутреннего волка рвать и метать, а его самого держать цепь, на которую тот был привязан все эти долгие месяцы и которую потихоньку ломал этот бесстыжий омега.       Ивайзуми холодный. Весь состоит изо льда и гранита. Он шершавый, прочный и тёмный, как камень. Поэтому он старался держать себя в руках. — Нет уж, лучше ты моей, — сдержанно улыбнулся он, чтобы не спугнуть.       Ивайзуми обожает. Всё это время, всегда и впредь, видя эту дрожь, обязательно захочет согреть. И ненавидел, что временами выдавал этот поганый рот и грязный язык. Его трясло от возбуждения, страсти, запаха Тоору и его очередного глубокого, горячего поцелуя. В один миг все запреты и нравственные устои между ними стёрлись.       Дрожащей рукой парень прикоснулся к затылку омеги. Тот в ответ укусил за нижнюю губу, показывая Хаджиме новое чувство: нетерпение. Раньше подобного никогда не было, однако теперь в них обоих что-то треснуло, а из трещины полилось желание, которое, словно мёд, тягучее и сладкое, распространялось по венам и затуманивало голову.       Доигровщик рычал, целовал остервенело, понимая, что ещё немного и он сойдёт с ума и вот-вот возьмёт капитана прямо на крыльце. Лучше остановиться, пока гормоны окончательно не застелили обоим глаза.       А Ойкаве плевать. Он как будто этого и добивался. Уж слишком долго он ждал, когда альфа подаст признаки жизни и начнёт действовать первым, поэтому шатен отступать не намерен и не хотел. Спустя столько времени он наконец покончил со своими вечными заёбами не пойми о чём и решился на ответственный шаг. Течка застала обоих врасплох, наступив раньше положенного — подарок судьбы, от которой Тоору отказываться не собирался, он настроен решительно. Он хотел, чтобы Ивайзуми взял его здесь, растягивал, имел прямо на ступеньках этого крылечка, лишь бы наконец вставил свой член внутрь, иначе он захлебнётся в своём возбуждении, умрёт от его переизбытка, сам изнасилует альфу как-нибудь. В конце концов, опыт имеется.       Поцелуй вышел властным, парень издал полноценный стон, когда его губы оказались смяты под силой чужих. — Ива-чан, — простонал связующий, не узнавая своего голоса.       Собственное имя, произнесённое с таким придыханием, выбило весь воздух из лёгких, заставив внутренности скрутиться от непередаваемого возбуждения. Шатен судорожно выдохнул в поцелуй, когда Хаджиме опустил две широкие ладони на ягодицы, перебирая их между пальцев, сжимая сквозь брюки и держа своё самообладание в узде, иначе, если сорвётся, капитану будет не только некомфортно, а даже больно. — Сделай это, — пролепетал он, когда вернулся дар речи. — Я готов, правда готов, пожалуйста… Хочу заниматься с тобой любовью днями напролёт.       Ивайзуми холодный, потому что поддался — сломался, треснул, раскрошился под давлением. «Сделай это» — раззадорило вице-капитана, срывая тому тормоза и заставляя затащить дрожащее от желания тело в дом. Ойкава не верил своему счастью, потому что хвататься за спину альфы и ощущать жар его тела через футболку было ну просто невыносимо приятно. Поэтому провокатор лишь ближе льнул, нетерпеливо тёрся о мощные бёдра и слёзно умолял взять его.       По всей комнате как всегда царил полный хаос: кровать не застелена, шкаф открыт, а вся одежда разбросана по комнате, где-то в углу валялась раскрытая аптечка. — Посмотри мне в глаза и повтори, что ты сказал, — потребовал Хаджиме, опустив омегу на кровать и нависнув сверху. — Прошу. — Что? — хрипло, рычаще на ухо, и парень, тихо вздохнув, замер на мгновение, которое переросло в нескончаемые секунды, в конце которых он зачем-то попытался вырваться — но нет, он крепко прижат к мягкой поверхности кровати, ноги ненавязчиво заблокированы чужим телом. — Что ты просишь?       Когда ты прижат всем телом и вас разделяет всего пара сантиметров, разум тут же проясняется и, подавляя уверенность и желание, выпускает наружу потаённые страхи, вскрывает старые раны. Он не пытался молчать, просто боялся ответить. Боялся, что вновь угодил в западню. Боялся, что потом случится непоправимое. Боялся, что после будет сплошная боль. Что он вновь от неё задохнётся. Слова отказывались срываться с губ, губы отказывались двигаться, мышцы отказывались слушаться, и Ивайзуми не оставалось ничего другого, кроме как немного его подтолкнуть.       Руки скользили по скулам и шее, и он лишь подавался вперёд, подставляясь под ласки. Глаза крепко закрыл, а обострённые чувства вынуждали его лишь вновь и вновь тихо вздыхать от каждого прикосновения — что к запястьям, что к шее, а особенно — к густым волосам. — Не можешь ясно мыслить? Просто дыши и открой глаза. Расслабься, всё хорошо.       Встреча взглядов. Ореховые и стеклянные. Испуганные глаза в обрамлении мягких ресниц и спокойный взгляд с аурой контроля. Его ровное дыхание на приоткрытых от растерянности губах. Его холодный взгляд, упирающийся в почти разрушенную стену психологической защиты. — Сделай это.       Руки уже блуждали ниже, по каждому изгибу, каждому открытому участку кожи, изучая каждый миллиметр, словно запоминая, словно это был один единственный шанс, последняя возможность познать и испить. Пальто уже аккуратно отброшено, пальцы сжали водолазку, не слышно вопроса — он задался зрительно-ассоциативно, лишь короткий кивок — и ткань оказалась стянута с тела, и послышался уже новый, незнакомо-хриплый вздох. — Расслабься, милый, сделай вдох, — Хаджиме склонился над парой, медленно спускаясь поцелуями по телу, целуя родинки на плечах, пальцами гладя напряжённый живот, не спускаясь ниже чем нужно, чувствуя чужие руки на своих плечах. — Не зажимайся так, дыши. Я же почти ничего не сделал.       Он продолжил раздевать омегу и его взору наконец предстало молодое натренированное тело. Слегка выступающие ключицы, мужественная грудь, проглядывающие кубики пресса. Теперь всё это можно было трогать и гладить. — Тоору, — губы тронула лёгкая улыбка. — Ты прекрасен.       Руки прошлись по рёбрам, проникая под дрожащее тело, невесомо оглаживая успевшую вспотеть спину, пока губы исследовали ключицы, поднимаясь по шее — к приоткрытым губам, чтобы накрыть их нежным поцелуем, не причиняя никакой боли, не пытаясь добиться чего-либо, лишь успокаивая.       Руки не оставляли ни одного следа. У Хаджиме всегда были коротко подстрижены ногти, но он всё равно не позволял им даже коснуться тонкой, натянутой кожи. Руки контролировали сами себя, мягко прикасаясь то к чувствительной месту на затылке, то на груди, то останавливаясь у поясницы, словно спрашивая разрешения, пока Ойкава сам не расстегнул пуговицу на своих свободных брюках, промокших насквозь, отдавая свободу действий, на которую альфа просил разрешения уже множество раз прикосновениями, поцелуями, взглядами, полных нежности и понимания.       Ивайзуми не хотел быть резким. Не хотел болезненности. Он хотел невероятно нежно, невероятно эмоционально, невероятно физически-чувственно. Жаждал подарить ласку, наслаждение, безумие от легчайших прикосновений. И он давал это, умело надавливая на выступающие тазовые косточки одной рукой, пока другая медленно стягивала мягкую ткань с кожи. И снова шорох одежды, падающей на пол, и снова нежные поцелуи в шею, в грудь, пупок — и касания лишь кончиками пальцев.       Ойкава не мог говорить, сам уже запрокидывая голову под нежные прикосновения пальцев к коже. Каждая родинка покрыта десятками поцелуев, каждая впадинка на коже получила двойное количество ласки, каждая улыбка получила улыбку в ответ. Каждая новая такая улыбка сбивала с ног. Каждый взгляд, пущенный из прикрытых чёлкой глаз, прожигал насквозь, давая почувствовать себя желанным. Каждый подобный взгляд заставлял задыхаться в судороге, дрожа под чужими руками, запрокидывая голову и изгибаясь, не слышно умоляя не останавливаться.       Их разделяла лишь тонкая ткань нижнего белья. Лишь тонкая ткань, сквозь которую было так легко почувствовать запах возбуждения. Лишь тонкая ткань, влажная насквозь. Лишь тонкая ткань, которая легко поддалась пальцам, и упала на пол без единого звука. Лишь тонкая ткань, которая уже не была преградой между губами Хаджиме и полностью обнажённым телом Тоору.       Ойкава едва мог дышать, почувствовав, как мягкие и влажные стенки рта сомкнулись вокруг, как губы заскользили вверх и вниз, и ему оставалось лишь хаотично вцепляться в мягкую поверхность кровати.       Каждое прикосновение вырывало тихие вздохи с губ. Каждое движение заставляло дрожать. Каждый поцелуй вынуждал кусать губы, жмурясь и выгибаясь, лишь шире разводя ноги и невероятно быстро доходя до грани. Каждый раз, когда язык проходился по его плоти, омега не сдерживал стоны, дрожа и кусая губы, отдаваясь наслаждению всем телом и разумом, забывая обо всём, замирая лишь в том моменте, где чужие губы владели его чувствами, где чужие руки вынуждали достичь такого состояния.       Он слишком чувствителен — это слишком очевидно. Альфа снисходительно улыбнулся, что тот такой честный и очаровательный во время течки, одним быстрым движением языка обводя головку — и связующий запрокинул голову, дрожа под новыми быстрыми движениями. Больше не в силах терпеть, он запустил руку в слегка влажные и жёсткие волосы, оттягивая.       И Хаджиме послушно отстранился, разогнувшись и полностью вытянувшись. И хищно облизнул губы, дразня и наслаждаясь таким раскрытым и млеющим от каждого невесомого касания перед ним капитаном, истекающим и медленно плавящимся. — Ты так пялишься… — хрипит Ойкава, закрывая ладонями лицо и краснея от кончиков ушей до пальцев ног. — Ставлю на то, что заставлю тебя кончить первым. — Ты правда так думаешь? — в голосе скользила явная усмешка. Немного подумав, он стянул с себя футболку, которая почти сразу оказалась рядом с остальной одеждой на полу. — Давай, мой хороший, разведи ножки.       Омега послушался, всё также закрывая лицо, и доигровщик удобно устроился между ними. Омега не сопротивлялся, лишь отдавался во власть сильных рук Ивайзуми, которыми он бродил по всему телу, спускаясь всё ниже. Наконец он пальцем прошёлся между сочащихся смазкой половинок, победно ухмыляясь и надавливая на тугое кольцо мышц, не проникая внутрь, лишь легко касаясь, не причиняя дискомфорта. — Вот здесь, — он наклонился и подул в ушко, заставляя тело под собой содрогнуться. — Я войду в тебя здесь, — и водил подушечкой пальца, слегка надавливая и слыша всхлип.       Тоору извивался, тихо постанывал и скулил, когда Хаджиме ввёл указательный палец и начал потихоньку растягивать его. Постепенно он привыкал, позволяя вице-капитану вставить средний, а затем и безымянный палец внутрь. Вскоре он сам насаживался на них требовательно, чувствуя, как стенки послушно раздвигались. В порыве наслаждения, захваченный волной безумного возбуждения, жмурился от каждого прикосновения, цепляясь за руку альфы, как за спасательный круг в шторме эмоций и незнакомых ощущений. И каждая новая вспышка эмоций — новый стон. Кусал губу почти до крови, тянул альфу на себя, но тот лишь наклонялся за тем, чтобы слизать проступившие капельки пота. Пальцы у него внутри будто кружили, сходились и расходились, задевали что-то, от чего у связующего цветные вспышки перед глазами возникали и всё тело подбрасывало от удовольствия. Ивайзуми лишь молча следил за его реакцией и повторял чуть медленнее, осторожнее. Капитан дрожал и если бы мог кричать, то крик давно бы вырвался из его горла. Он метался из стороны в сторону, пытаясь ускользнуть от такого острого и резкого, доселе невиданного удовольствия, но доигровщик, давно примостившийся между разведёнными ногами, лишь придерживал за бёдра, не позволяя такой роскоши, отчего Ойкава сдавленно скулил, потому что ему оставались какие-то жалкие несколько секунд, чтобы кончить. — Хватит, — слёзно умолял шатен, наслаждаясь ощущениями и смыкая пальцы за чужой шеей и подтягиваясь, чтобы получить такой необходимый сейчас, как глоток воздуха, поцелуй. — Ничего не хватит, — ответил вице-капитан в перерывах между бесконечным смыканием губ. — Сам же потом об этом пожалеешь. Интересно, ты дрожишь даже внутри. Боги, Ой-Ой, ты такой похотливый, такой развратный… И когда только ты успел стать таким, м? — Кто бы говорил, — прошипел омега, а после спустился ладонью вниз, по груди, животу, и коснулся паха, сжимая напряжённую плоть. — Поздновато изображать из себя джентльмена, особенно с таким-то стояком. — Внутри тебя так тепло, ты так счастливо щебечешь, — словно игнорируя, пропуская мимо ушей и не обращая никакого внимания на сжимающую руку, продолжил брюнет. — Так сжимаешь мои пальцы, смотри не оторви. Это, конечно, не последнее, что я могу тебе дать, но так я больше не смогу ласкать тебя совсем и подготавливать. Ты такой умопомрачительно узкий, знаешь? Сколько бы я тебя не растягивал, тебе будет мало, не так ли? — Не говори странных вещей, — возмущаясь, бубнил себе под нос связующий, но руку не убирал, лишь сильнее сжимал и проходился пальцами, сжатыми в кольцо, вверх-вниз так. — Почему же? — Хоть ты и девственник, но так уверен в себе, — Тоору действительно было мало. Внутри были только пальцы, от них уже было хорошо, но этого явно недостаточно. — Хватит с меня твоих культяпок. Они настолько тонкие, что я не смогу их оторвать, даже если захочу. — Понял. Но что же нам делать дальше? Хочешь глубже? Уже даже двигаешь бёдрами… Пальцев ведь недостаточно, верно? Может быть, что-нибудь побольше? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я обещаю хорошо с тобой обращаться здесь… — утробно протянул альфа, прижимаясь пахом к промежности, срывая с губ громкий вздох неожиданности. — Говорю же, прекрати болтать. Лучше поработай тем, чем тебя наградила природа! — отчаянно скулил он, двигаясь бёдрами навстречу. — Скажи всего одно слово, не будь таким упрямым. Раскройся для меня.       Прикосновения замедлились. Время застыло напрочь, будто подыгрывая альфе. Словно всё вокруг замерло, и парень закрыл глаза, наслаждаясь чужими прикосновениями к бёдрам и ногам, нежными поцелуями и десятками, сотнями прикосновений и поцелуев к родинкам, покрывающим его ноги и бёдра. Каждая получила невероятное количество нежности. Нежнейшие поцелуи и мягкие касания сухих губ и пальцев. Тоору выгнулся в новой волне наслаждения, когда Хаджиме пальцами вновь обнаружил правильную точку воздействия, надавливая. Всё, больше сохранять свою гордость не имело смысла. — Скорее, ну же, — сорвалось наконец заветное для обоих с губ. — Что именно? Чего ты хочешь? — спросил он, приспуская собственное бельё и пристраивая болью ноющий член, который смазкой сочился, к истекающему кольцу мышц. — Хочу, чтобы сюда вошёл Ива-чан, — как в бреду прошептал омега и ногами его обвил, требуя своего. — Своим девственным членом.       Да… Ойкава Тоору не изменился. Он до сих пор самоутверждался за счёт чужих ошибок и проблем, просто чтобы почувствовать себя лучше.       Но Ивайзуми было уже всё равно. Напряжение стало невыносимым, лёгкие сдавило, живот напрягся. Он чувствовал этот сладкий запах пота, стекающего по чужому телу. Касаясь, больше не мог терпеть этот бархат и нежность кожи. Оттягивать больше не имело смысла. Он сдерживался сколько мог, но капитан под ним, готовый и жаждущий, требующий, умоляющий — это слишком для самоконтроля. Он с цепи себя отстегнул добровольно, прощально махая рукой всему своему терпению, которое успел выработать, и всей выдержке, которую успел скопить, и наконец толкнулся внутрь, вошёл не спеша, на половину, давая привыкнуть к новым ощущениям, а Тоору ртом воздух хватал и требовал безмолвно — скорее, резче, не жалея. И он впился в эти губы, ловя стон своими, вышел почти до конца — и толкнулся резко, до искр в глазах, что у шатена, что в собственных.       Жарко. Их сердцебиения словно слились в одно. Ритмичные движения, быстрый темп и необузданная страсть двоих заполнили всё пространство комнаты. Ивайзуми врывался в омегу безжалостно, а тот лишь вперёд подавался, с восторгом его встречая. Разводил половинки в стороны, выходя из лона, и двигал членом между ними, дразня, собирая головкой смазку и вновь медленно погружаясь, всё ещё держа ягодицы раздвинутыми.       Ойкава потерял всякий стыд, со слезами на глазах цеплялся за него и умолял не останавливаться, заставлял двигаться быстрее, принимая в себя истекающий смазкой член и абсолютно не имея понятия как правильно это делать, крепко-крепко зажмурив заплаканные глаза. И доигровщик как заворожённый касался мозолистой рукой влажной щёки, проводил большим пальцем по мокрой дорожке, а затем по искусанным губам. «Можешь впиться в меня ногтями, если хочешь», — шептал, а после делал резкую фрикцию, доводя омегу до исступления, повторяя действие. Шатен открывал глаза и смотрел доверчиво, туманно, дышал сбито, ногтями спину полосуя и двигаясь навстречу так же яростно. Внутри всё плавилось, низ спины словно таял.       Ивайзуми шею зацеловывал, метил, кусал, тонкую кожу всасывал под ним стонущего, вспотевшего и растрёпанного капитана, позволяя ему замкнуть руки на своей шее. — Могу я остаться внутри тебя? Ты справишься? — осмотрев своё творение, спросил альфа, чувствуя приближение разрядки. — Да, пожалуйста, — связующий выгнулся сразу же в руках, когда после недолгой паузы брюнет толкнулся до основания, накрывая чужие губы своими. Парню же ничего не оставалось, как зарыться рукой в волосах, продолжая стонать в поцелуй. — Хочу, чтобы ты всё до капли оставил внутри меня. — Что ж, тогда ты не уйдёшь.       У обоих напряглись мышцы живота. Тоору успел кончить шумно, бурно и не один раз, позволяя себе стонать, не сдерживаясь, цепляясь за руку брюнета, ища возможности остаться в этом бушующем океане ощущений, выгибаясь и не оставляя ни единого сомнения в своей чувствительности, прежде чем Хаджиме позволил себе наконец ускориться, тихо рыча, упереться лбом в его плечо и сильно толкнуться вперёд, изливаясь внутрь. Тёплая вязкая жидкость тут же заполнила всё нутро, а излишки стекали на простынь. Узел на члене разбух, что означало вязку. Альфа и омега крепко сцепились, то и дело вздрагивая от микрооргазмов и прерывисто дыша.       На секунду Ивайзуми успел пожалеть об этом. Потому что Ойкаве становилось безумно больно, когда он чувствовал, как глубоко внутри что-то пульсировало. Хоть он и стонал протяжно и утробно, но метался, всхлипывал и дёргался под ним, вцепляясь ногтями то в его плечи, то в простыни. Поэтому, когда брюнет чувствовал, что его член вновь начинал пульсировать, а Тоору пытался отстраниться, напрягаясь и вытягиваясь по струнке всем телом, альфа старался отвлечь парня, осыпая шею поцелуями. Каждый миллиметр лица покрывался ими десятками раз, с губ срывались обещания разбудить нежными поцелуями в плечико, руками, обвивающими живот и хриплым утренним голосом. Омега вновь и вновь достигал пика, а доигровщик держал его, давая возможность насладиться моментом, вынуждая задержаться в урагане эмоций чуть дольше, успокаивая и позволяя вернуться в реальность в нужном темпе.       И этого оказывалось достаточно. Тогда боль отступала или пропадала вовсе, и время замирало, и лишь слышались тихие вздохи, пока одним за одним исчезали из памяти болезненные воспоминания. И чудо повторялось — вновь и вновь боль, обида, ярость, все негативные эмоции, воспоминания растворялись, оставляя за собой пространство, мгновенно заполняющееся наслаждением от прикосновений.       Когда дыхание становилось равномернее, а в глазах вновь появлялось здравомыслие, первое, что происходило — румянец покрывал его щёки, придавая ему потерянный, даже невинный вид. Хаджиме прижимал к себе это хрупкое создание, тяжело дышащее в его руках, защищая от неизвестно откуда взявшегося смущения. Когда знакомые руки прижимали обнажённое тело ещё ближе, позволяя успокоиться, восстановить дыхание, почти дремать, Ойкава вспоминал.       Вспоминал собственные вздохи от легчайших прикосновений.       Вспоминал, как собственные руки цеплялись за чужие, умоляя о продолжении.       И Ойкава наконец понял, насколько же сильно он влюблён в Ивайзуми. Понял, насколько в нём нуждается. Понял, как много тот для него значит. Как он обожает эти руки, которые не могут никогда остаться на месте. Обожает, когда он смотрит на него, пусть этот взгляд и менялся, становясь то тусклее, то ярче, пусть время от времени он и вовсе не смотрел на него, — это всё не важно. Понял, чьи глаза он теперь будет всегда искать в толпе. Понял, что нуждается в его защите.       Ойкава понял, что любит его.       После сцепки Ивайзуми, запыхавшийся и довольный, удобно устроился на кровати и, поцеловав измученного Ойкаву в лоб, уложил на себя обмякшее тело. — А я, вообще-то, продукты принёс. Ну, фруктов побольше, каких-то сладостей… — вспомнил Тоору, удобно устраиваясь в объятиях альфы и начиная засыпать. — Ага, потом разберу, — зевнув, проговорил Хаджиме, аккуратно перебирая чужие волосы. — Спи.       Ойкава почти послушался, сразу же перекатываясь на другую половину постели и прикрывая глаза, потому что слишком жарко и липко. И улыбнулся, когда альфа подполз ближе, чтобы примостить голову ему на плечо и поцеловать в макушку, мягко отстраняясь и почти сопя. Тогда шатен решил попробовать. Он несколько раз неслышно прочищал горло и открывал рот в нерешительности. До тех пор, пока… — Я люблю тебя, Ива-чан.       Доигровщик вздрогнул и открыл глаза. Закатное солнце плясало на чужих волосах, освящая, кажется, каждую прядь, наполняя её золотым светом от корней до кончиков. В растерянности он лишь кивнул, и растрепавшаяся чёлка упала ему на лоб, покуда он безмолвно устраивал у себя на груди капитана.       И этого оказалось достаточно. Потому что Тоору тоже кивнул и улыбнулся со слезами на глазах, окончательно засыпая.