Меньше всего Моно ожидал, что после увиденного весь и так серый мир резко погрузится в темноту. Не думал он, что все надежды и мечты безвозвратно рухнут, похоронив под обломками тот самый жизненно-необходимый источник, дающий несчастному ребёнку утоляющую жажду веры в свет и счастье – что оно вообще существует где-то далеко, только бы дойти, завоевать его.
Моно словно обухом по голове ударило, стоило ему по подозрительному запаху крови, не предвещающему ничего хорошего, зайти в запущенный школьный туалет. Стоял небольшой сумрак, разбавляемый бледновато-голубым светом города из окна, отвратительный смешок фарфоровых детей, чьи ботинки бездушно звонко стучали по разбитому кафелю на полу, а перенасыщенный кровавый запах смерти знатно душил и наводил мандраж, заставляя зашуганное нутро тошнотворно сжаться в трепещущий ком.
Дикая волна оглушающе обрушилась на него, бледное лицо под бумажным пакетом исказилось в гримасе безумного ужаса, когда большие глаза сквозь круглые прорези заметили двоих фарфоровых учеников, хладнокровно возвышающихся над бездыханным телом в сером прохудившемся свитере, пропитавшемся кровью. Они хихикали, издевательски пинали свою “игрушку”, отчего полоска света от лампы из коридора выхватила из темноты белое, как полотно, девичье лицо в обрамлении растрёпанных вороных волос. И тогда весь мир вокруг замер, в голове возник белеющий туман, затмевающий рассудок и здравые мысли.
Дыхание встало поперёк горла металлическим штыком, и Моно, словно разъяренный бык на арене, с медленно вскипающим гневом, поднял взгляд на виновников только что случившегося горя – убийц его единственной подруги. Руки его затряслись в резком бешенном припадке, плотнее обхватывая рукоять кувалды, пламя ярости обожгло внутренности, кровью застучав в вздувшихся венах на висках, точно стук молота по раскалённому металлу раздавался в внезапно возникшей тишине из далёкой одинокой кузницы. Градус ярости стремительно рос, отчего вздулись жилы на шее, Моно громко и тяжело дышал, сквозь алую призму и горячую пелену смотря на двух безмозглых марионеток.
Они убили Шестую?.. Они убили Шестую… Они убили Шестую. Они. Убили. ШЕСТУЮ!
Моно с диким воплем бросился на них, больше не чувствуя усталости после беспрерывной битвы с другими фарфоровыми учениками. Ослепляющая ярость словно вдохнула в него новые силы, заряжая мышцы горящим адреналином, сожгла страх в сердце перед этим миром, дала волю эмоциям фейерверков выплеснуться из недр покорёженной души и подгоняла его холодным шёпотом, словно демон-искуситель:
“Уничтожь их. Разбей их тупые головы вдребезги. Они ведь уничтожили твой смысл жизни. Погасили твой единственный лучик света, который заставлял тебя идти дальше. Уничтожь их в ответ. Отомсти за Шестую!”.
Не успели и ученики даже толком обернуться и предпринять попытки атаковать, как со свистом на них обрушилась кувалда и с хрустом раздробила их фарфоровые черепа. Моно даже сам не понял, как он так быстро и с лёгкостью расправился сразу с двумя врагами, оттого сладкий дурманящий вкус триумфа на языке позволил гневно и победоносно взглянуть на тела кукол. Ярость и чувство мести до сих пор бурлили в крови, мысли заполонил рыхлый пар, и Моно, не сдерживая себя, продолжал кувалдой разбивать осколки фарфора, превращая их в жалкую труху, и давить из ногами, не жалея свои ступни и раздирая их в кровь.
Вскоре враги были повержены – от них лишь осталась фарфоровая крошка. И ярость подобно отливу медленно отстранилась, возвращаясь обратно в море внутреннего мира под светом уходящей луны. Вместе с этим оголился берег внешних ощущений, туман в голове рассеялся, и в нос жгуче ударил запах крови, а огрубевшая кожа на пятках разошлась неприятным зудом. Отходя, Моно бездумно и рассеяно глядел в струящееся голубоватым светом окно, чувствуя, как смертельная усталость тягучей смолой охватывает его тело. И сквозь незримую истому вдруг птицей вспорхнуло осознание произошедшего, чёрными крыльями грубо хлопнув в груди.
Шестая!
Взгляд опустился вниз, и из горла вырвался истошный вопль про виде бездыханно лежащей истерзанной ручонки в бледновато-голубом отсвете. Ручонка, которую он до этого так крепко и надёжно держал, которая своим лёгким холодом вселяла уверенность и храбрость и которая однажды смогла вытянуть из пропасти, теперь безжизненно лежала в луже крови с некоторыми переломанными пальцами.
– Ш-шесть… – дрожащим голосом произнёс Моно и медленно на чуть подкашивающихся ногах подошёл к телу подруги.
Он безнадёжно опустился на колени, невесомо подрагивающими пальцами притронулся к миловидной щеке, едва задевая намертво сомкнутые на вечные сон веки. Моно совсем не верил – и отказывался верить, – что это неприметная девочка, убегающая до этого с ним плечом к плечу в лесу от Охотника, теперь лежала без жизни перед ним на полу. По телу принеслась сильная дрожь, вырывающаяся истерика удавкой стянула горло, и Моно осторожно приподнял Шестую и неуверенно, как бы испуганно, приобнял её верхнюю часть тела.
Она была такой холодной, как те самые фарфоровые дети, сломанная, измученная, и, судя по тёмным следам на костяшках рук и ступнях, Шестая спасала себя и отчаянно боролась за свою жизнь. Старалась себя уберечь, но приспешники кошмара оказались сильнее… Смотря на осколки, Моно с огромной обидой и болью понимал, что его месть ничего толкового не принесла. Он выплеснул злость, усмирил ярость, отомстив этим ходячим кускам фарфора, но этим он не вернул Шестую. Она не зашевелилась, не открыла свои пепельные, вечно спрятанные под чёлкой, безэмоциональные глаза, не взяла и не возьмёт больше никогда своего нового друга за руку, чтобы вместе с ним убежать от всех этих кошмаров и монстров.
– Шестая… – сквозь всхлипы снова подозвал Моно, как будто он до сих пор надеялся, что она всё-таки очнётся. – Прости меня…
Он не успел. Пришёл слишком поздно. Из-за этих чёртовых детей и их дотошной учительницы он опоздал, упустил все драгоценные минуты, данные ему на спасение напарницы. А он не смог её спасти, не нашёл в себе лишние силы поднажать, перебороть свою никчемную слабость и заткнуть куда подальше бессмысленный страх. Теперь Шестая мертва, и всё из-за него.
Глотая горькие слёзы, Моно со сдавленным воем уткнулся в грудь Шестой, отчего пакет безнадёжно слетел с его головы, глухо шлёпнувшись об кафельный пол – зарылся носом в её мягкий, несколько колючий свитер, ощущая родной запах слежавшейся шерсти и приторный могильный аромат васильков. А он только нашёл её, приобрёл в этом обреченном мире друга, такого же несчастного существа, беззащитного и побитого страхами, вынужденного страдать и бояться чуть ли не до скончания своих веков. И рядом с ней Моно чувствовал себя всемогущим, стремился оберегать свою новую подругу, не задумывался об опасностях и всех внутренних переживаниях, стоило только сжать такие маленькие и хрупкие ладошки в своих мозолистых ладонях. Всё тогда казалось для него незначительным и маловажным, за ней он следовал, как за лучиком света, радовался и впервые искренне улыбался, когда Шестая находилась с ним рядом. Но и её мир кошмаров решил забрать навсегда, вновь обрекая и так измученного ребёнка на студеное одиночество.
– Прости меня… Прости-прости-прости!.. Я правда старался успеть, спешил изо всех сил, но… – в отчаянной терзающей тоске захлёбывался Моно, омывая слезами окровавленный свитер подруги, но всё-таки рыдания охватили его с головой. Моно оторвался от груди, где навсегда замерло крохотное сердечко, и вскинул залитое слезами лицо к голубому квадрату окна.
Он рыдал. Рыдал безысходно и бесшумно, дабы не привлекать лишнее внимание. Тело его содрогалось от всхлипов, в груди всё рвалось на части, срывая вместе с мясом едва распустившиеся цветы надежды, руки крепко прижимали обмякшую тушку дорогой для него девочки, и Моно терзался воспоминаниями о их первой встрече в хижине Охотника. В таком же тёмном подвале, под таким же бледновато-голубым свечением луны он помнил её зашуганный силуэт среди парящих пылинок под столом, как она настороженно и с недоверием выходила к нему на четвереньках и с особой опаской протягивала навстречу свою дрожащую ладошку. Моно помнил повидавший слишком много взгляд Шестой, помнил её бледное, одновременно испуганное и удивленное лицо, которое вселило ему в душу трепещущий долг защищать и оберегать во что бы то не стало.
Однако теперь эти глаза больше никогда не посмотрят на него… Никогда…
Моно ещё долго рыдал над телом подруги, ронял слёзы на её безжизненное лицо, неуклюже пальцами заправлял непослушные пряди волос за уши и ласково с заботой поглаживал скулы, вытирая с них запёкшуюся кровь. Моно ненавидел себя, готов был убиться на месте, прошибить себе голову кувалдой, сигануть из окна вниз и пойти следом за Шестой. Он больше не видел смысла идти дальше в одиночку и выживать. Он больше не хотел жить.
Позже Моно, еле подняв своё обремененное тело на дрожащие ноги, встал с пола вместе с мёртвой девочкой на руках. Он вышел из туалета, бездумно заковылял по пустым мрачным школьным коридорам мимо дверей кабинетов и металлических шкафчиков, не волнуясь о присутствии учеников, их учительницы рядом и напрочь забыв про наличие ловушек. Ему было плевать сейчас на всё, лишь слёзы продолжали безмолвно падать с щёк на макушку Шестой, чья голова беспрекословно лежала на его плече. Так Моно с незримо тяжёлым сердцем плутал где-то несколько минут, временами опуская взгляд на подругу и мокрыми губами прикасаясь к её холодному лбу (в эти моменты он до скрипа стискивал зубы и жмурил глаза, дабы не впасть в истерику и рыдания).
Через некоторое время Моно нашёл какую-то кладовую, заваленную всякими тряпками и картонными коробками. Дверь была заколочена досками крест-накрест, но в ней находилась небольшая пробоина, через которую Моно свободно зашёл туда, аккуратно придерживая голову Шестой, чтобы та не стукнулась.
Там он положил её в одну из коробок, в последний раз коснулся губами до её лба, вновь попросив прощение и прощаясь с ней. Душа его стала совершенно пустой, Моно даже не слышал, как бьётся его сердце, словно оно замерло месте с сердцем подруги. Он накрыл Шестую чем-то на подобие пледа, постоял около “могилки”, до сих пор не способный ужиться с такой потерей. Только он выбрался из одиночества, как снова упал в эту же бездну, только теперь Моно из неё больше не выберется.
Он вышел из кладовой и снова бесцельно пошёл по коридору. Было бы здорово, если бы на него накинулась орава учеников или учительница перегрызла ему горло своими зубами…
