Волки да Лисы

У Сереженьки Разумовского глаза красные от слез и ненависти, когда Костя Павлов рвёт в клочья сборник сказок Пушкина и задорно смеется, поглядывая на своих отмороженных дружков с нарисованными карикатурными улыбками. У Олега щемит что-то в груди и замирает сердце, когда он видит тонкого рыжего мальчишку, сжимающего в маленьких руках разорванные пожелтевшие от времени страницы, по его щекам текут злые слёзы, он дрожит и трясётся под мерзкий гогот, и Волков для себя твёрдо решает, что должен вмешаться. Он резким движением выбегает из-под руки воспитательницы и со всей силы ударяет кулаком Павлова в челюсть. — Волков! — кричит Марья Ивановна, но Олег её не слышит: он бьет гадёныша ещё раз, чувствуя тупую боль в костяшках, покрытых вязкой кровью и неизвестно, кому она принадлежит. Серёжа испуганно распахивает глаза, Олег встречается с ним взглядом и замирает. Тёмные, почти чёрные минуту назад глаза, в одно мгновение становятся почти прозрачно-голубыми, «может, показалось» — проносится мысль в голове Олега и, задумавшись, он пропускает сильный удар в нос и отлетает на пол. В ушах стоит звон, и перед глазами всё размывается, но он, шатаясь, встаёт на ноги, опираясь на свежевыкрашенную белую стену, Олег заносит руку для удара по лицу, промазав, он бьет кулаком ему прямо под дых. — С-с-сука, — шипит Павлов, сгибаясь и опадая на пол. Олег тяжело дышит, с торжественной и почти счастливой улыбкой он рассматривает каждую оставленную ссадину, каждый кровоподтёк на самодовольном лице мрази, а затем он переводит взгляд на испуганного и дрожащего Серёжу, боковым зрением отмечая шокированную воспитательницу. Она, видимо, совсем не ожидала от всегда послушного, тихого и примерного Олежи Волкова, что он устроит мордобой средь бела дня, поэтому даже не стала его останавливать, когда он полез лупить Костика. Разумовский растерянно смотрит на него, а затем неожиданно улыбается уголками губ, и отчего-то Олегу на душе легко как-то становится и совсем не страшно, что его ожидает дальше, он улыбается Серёже в ответ, широко и совершенно счастливо, чувствуя, как с его плеч падает груз вины. Он помог. Он спас. Он защитил. — Волков! — кричит пришедшая в себя Марья Ивановна, подбегая к нему и больно хватая за плечо, — ты совсем ополоумел? Костя Павлов выпрямился, вытер рукой кровь с лица (кажется, Олег перестарался, когда зарядил ему по лицу) и хмыкнул, криво ухмыльнулся и кивнул Волкову. — Совсем рехнулся? Прямо как твой дружок, да? — издевательски протянул Костик гнусавым голосом. Олег стиснул зубы и сжал зачесавшиеся кулаки. — Рот закрой, — твёрдо произнёс Олег, в его голосе послышались металлические нотки, — ты своё получил, тебе всё мало? Могу добавить. Воспитательница крепко схватила его за плечо, испугавшись, что Олег снова полезет на Павлова с кулаками, но тот даже не дёрнулся с места, хоть с Костика полного ненависти взгляда не сводил. — Ты об этом ещё пожалеешь, — шипит Павлов, задевая его плечом, проходя мимо. Олег лишь хмыкает. — Ай! — вскрикивает Олег, когда медсестра проводит смоченной ваткой по ссадине на скуле. Он даже и не думал о том, как много следов оставил на нем Костик, на одном лишь лице была целая россыпь из красных ссадинок и начинающих чернеть синяков. — Терпи, — твёрдо сказала Ольга Ивановна, с укоризной глядя на него исподлобья, — как кулаками махать, так ты первый, Волков. Олег тяжело вздохнул и виновато пожал плечами. — Он первый начал, — обиженно произнёс он, понимая, как по-детски глупо это звучит. Ну а что он скажет? Зачем он вообще с кулаками набросился на задиру Костика? Олег сам не знает, честно говоря. Разумовского до боли жалко было, тот и так никак не мог принять, что он теперь в детдоме живет, по ночам на соседней койке ворочался, утыкаясь носом в подушку, а дождавшись, пока все уснут, тихо всхлипывал и плакал, дрожа под тонким пледом. Олегу казалось, что он всё время ревел: глаза у него были блестящие от невыплаканных слёз, сломанные дрожью худые руки не влезали в рукава слишком большого свитера, голос его был надломленный и тихий, даже во сне он неразборчиво шептал, то ли причитал, то ли звал кого-то. Целыми днями лишь книжки читал, то сказки, то стихи какие-то про себя бормотал, изредка у окна сидел, вглядываясь куда-то в горизонт, часами мог сидеть так, пока Марь Иванна не заорёт «Спать!», будто ждал кого-то. А может и правда ждал, надеялся, что его заберут отсюда домой, где зимой тепло, а обеды всегда горячие, где чужие руки не бьют до кровоподтёков, а нежно гладят. Олег ждать давным-давно перестал, рано понял, что никто не придёт и не заберёт его, так что чего сопли жевать, нужно забыть прошлое и строить настоящее, выгрызать зубами будущее. Он почти не помнит лица матери: казалось, что с каждым днём, который он проводил здесь, он забывал ее, отдалялся. Олег даже не может вспомнить, какого цвета были её глаза — такие же карие, как у него или светлые, как у Серёжи. Серёжа. Опять всё к нему сводится. Маленький, рыжий и с умными взрослыми глазами, он был весь будто сотканный из этих сказок про ведьм и колдунов, что-то в нём было такое жуткое, отпугивающее от него всех ребят, но одновременно такое притягательное, что Олега заставляло с интересом поглядывать на него, жадно ловить взглядом каждый жест и шевеление губ, бормотавшие то ли мысли вслух, то ли древние заклятья. А ещё, Серёжа странный. Серёжа рисует мягкими карандашами и углём чёрных птиц с жёлтыми глазами, кричит во сне и с прожигающей ненавистью смотрит на каждого, кто причинил ему боль. Дверь тихонько скрипит и распахивается, из неё осторожно выскальзывает мальчишка в зелёных носках с оленями. Олег удивлённо распахивает глаза, когда видит перед собой Серёжу Разумовского с дрожащим уголком губ и сжатыми в кулаки маленькие руки. — А ты тут какими судьбами, молодец? — фырчит Ольга Ивановна, отвлекаясь от Олега, который тому только и рад. Серёжа неуверенно водит плечом, виновато смотрит на Волкова, словно именно он оставил все эти синяки на нем. — Я... — неуверенно начинает Разумовский, смотря куда-то в сторону, — я пришёл сказать... спасибо. У Олега внутри что-то кольнуло и ёкнуло, когда Серёжа, поборов свою нервозность, садится рядом с ним, неловко касаясь его колена своим. Коленки у Серёжи угловатые на худых ногах, у Олега они красные и немножко синие — от большой любви по деревьям и заборам лазить. Разумовский по крышам не лазит, он книжки читает и что-то усердно пишет в тоненькой тетрадке, которую прячет под подушкой. — Да не за что, — пожимает плечами Олег. Серёжа поджимает губы, горбится и протяжно вздыхает, продолжая пялиться на свои ноги. Олег невольно тоже засматривается на его коленки. — Ты единственный, кто заступился за меня, — тихо говорит Серёжа, утыкаясь носом в вырез рыжего свитера. Ржавого цвета свитер превращает Разумовского в один сплошной оранжевый апельсин — и Олег тут же жалеет, что подумал о цитрусах: так давно он не ел их. А зачем он вообще за Разумовского вступился? Из жалости? Из человечности? Олег понятия не имеет, но точно знает, что это не было ошибкой, несмотря на все полученные в драке ссадины. Костику тоже досталось неплохо, по всей видимости, он теперь на Олега зуб точит. Ну ничего — в гробу он видал этого Костика. — Заступился, — соглашается Олег и тут же ойкает от неожиданности, когда Серёжа касается кончиками тонких пальцев царапины на его скуле, обжигая холодным прикосновением, — ты что делаешь? Разумовский ничего не отвечает, он берет смоченную каким-то раствором ватку и осторожно прижимает к его коже. У Олега замирает дыхание. Он даже не замечает неприятное пощипывание, широко раскрытыми глазами смотрит на Серёжу и пытается найти в его лице хоть какой-то ответ на все его многочисленные вопросы, но видит лишь странную уверенность во взгляде и сосредоточение в движениях бледных пальцев. Время будто бы замирает, и всё перестаёт существовать: не остаётся ровным счетом ничего и никого, кроме Серёжи Разумовского, его тонких музыкальных пальцев и сияющих восторгом голубых глаз. — Молодец, Разумовский, вот так и надо, товарищам помогать, — Волков дёргается, когда слышит голос медсестры. Он даже не заметил, что она оставила их двоих наедине, уйдя в подсобку. Серёжа, кажется, её присутствия даже не заметил или зачем-то сделал вид, он продолжил мягко обрабатывать ссадины на его лице, а Олег почему-то продолжал восторженно смотреть на его худые коленки. — Ты рисовать любишь? — зачем-то спрашивает он. Серёжа угукает, не отвлекаясь от своего занятия, Олегу почему-то хочется всего его допросить и узнать больше, чем знает любой другой в детдоме. Узнать, что снится этому странному Разумовскому, отчего он по ночам как резаный орет, почему ему нравится Пушкин, в то время как Олег читает только «Великий час океанов», что он рисует в своих тонких помятых альбомах и почему Костя Павлов лезет именно к нему. «Ну не может же быть все так просто?» — думает Олег прямо сейчас, смотря на занятого обработкой его ран Серёжу, — «ну кто ты такой? Ну что с тобой происходит?». — А что рисуешь? — медсестра шуршит своими бумажками, но Олег не обращает на это внимания. Разумовский пожимает плечами. Олег опять смотрит на его будто выточенные острым ножом коленки. А что в них особенного, в этих коленках? Да ровным счётом, абсолютно ничего, но почему-то они притягивали взгляд, и хотелось поразглядывать их, приглядеться. — По разному, — наконец отвечает Серёжа. — Ну например? Цветочки рисуешь? Деревья, дома, птичек? — продолжал допытываться Олег, с удивлением замечая, как Серёжа вздрагивает, когда он произносит «птичек». — Птиц не рисую, — быстро произнёс Серёжа, будто оправдываясь. Олег кивает, ничего не понимая. — А меня нарисуешь? — неожиданно для самого себя спрашивает Волков. Серёжа задумчиво хмыкает. — Нарисую. Так у них все и произошло. В один момент это все перетекло в какое-то подобие дружбы: Олег всегда ошивался рядом, ловя на себе злобные взгляды Костика, Серёжа против его компании не был, скорее, наоборот, с удовольствием позволял всюду ходить за собой хвостиком и отпугивать своим хмурым видом всяких придурков. — Что рисуешь? — Олег опускает взгляд в альбомный лист, который Серёжа тут же прикрывает руками. Он успевает увидеть только чёрный край бумаги. — Ничего, — тараторит Разумовский, вставая с места, но Олег крепко хватает его за руку. Сергей дёргается, пытаясь вырваться из хватки Олега, чертыхается, когда движением руки задевает лист бумаги, заставляя его упасть. Он наклоняется, чтобы поднять его, но Олег оказывается быстрее и опережает его. С альбомного листа на него смотрит чёрная ворона с желтыми прищуренными глазами. На заднем фоне — сгорающие в пожаре дети в цветастых куртках и шарфах, в одном из них он узнает до боли знакомое лицо Костика Павлова. Олег шумно сглатывает. Да тут не только Костик: он узнает в скорченных в гримасах ужаса лицах и Мишку Заидова, и Ваську Петрова, воспитательницу Марь Иванну, в серой толпе он различает синий шарфик заносчивой Веры, рыжую шапочку Лены, которая смеялась над Разумовским вместе со всеми. Его внутри передергивает от липкого страха, но он не меняется в лице, чтобы не отпугнуть Сергея. Серёжа мнётся рядом, нервно теребит пальцами края бежевого свитера и дрожит. Его глаза поблескивали, как блестят каждый раз, когда его задирают детдомовские старшаки. — Красиво рисуешь, — говорит Олег и пожимает плечами, — меня так сможешь? Лицо Разумовского вытягивается вперёд, и он до безумия смешно распахивает глаза в удивлении, но тут же собирается и медленно кивает. — Нарисую. А ты правда хочешь? — тихо спрашивает Серёжа. — Ты мне, кажется, обещал там, в медпункте, — Олег протягивает ему бумагу, и Серёжа забирает лист, случайно касаясь кончиками пальцев его ладони. — Ладно, — соглашается Сергей, — садись тогда. Олег удивлённо распахивает глаза. — Что? Сейчас? Но Разумовский уже достаёт из ниоткуда кусочек угля и альбом в твёрдом переплёте, устраивается на кровати напротив в позе лотоса и выжидающе смотрит. Олег сначала сидит на месте, но потом протяжно вздыхает и под ликующий серёжин взгляд садится рядом. Он не помнит, сколько они так просидели, кажется, полчаса или даже больше, но вот уже сейчас Серёжа протягивает альбом со смущенным лицом. Олег смотрит и замирает, потом отмирает и быстро-быстро моргает, проводит указательным пальцем по рисунку углём, слегка размазывая его по бумаге. Это он, это действительно он, тут есть всё: его горбатый нос, наморщенный лоб, уставшие тёмные глаза, шершавый бархат бумаги и уголь, Олег шумно выдыхает, переводит на Серёжу восторженный взгляд и шепчет изумленное: «эй, спасибо». Сергей робко кивает и что-то лепечет в ответ, но Олег просто поддаётся вперёд и заключает его в крепкие объятья. Серёжа тихо вздыхает, хватается пальцами за его плечи и утыкается носом ему в грудь, и Олегу отчего-то так тепло становится и уютно, будто он не на койке в детдомовской комнате с облезлыми стенами, а... дома? Олег совсем не помнит, что такое дом. Одноклассница Сашка по секрету рассказала, что дом — это когда приходишь домой со школы, а там на столе противный борщ, на плите стоит тёплый чайник, а папа забыл выключить в коридоре свет, когда уходил на работу. Олег совсем не помнит, кто были его родители, как выглядела его мама, любила ли она красную помаду, как сашкина мама, варила ли она невкусные борщи или покупала что-то быстрого приготовления. Он не помнит ровным счётом ничего, кроме золотистого ретривера в его спальне. — Хочешь поговорить? — спрашивает Олег, позволяя себе зарыться рукой ему в волосы. Рыжие пряди оказываются такими же мягкими наощупь, как и на вид, Олег продолжает гладить его по волосам, замечая, как ощутимо Серёжа дёрнулся в его объятьях. Волков осознаёт, что он, вообще-то, позволяет себе слишком много: конечно, он считал Разумовского если и не своим другом, то приятелем уж точно, но переходить его границы ему не хотелось. За время их общения он успел понять, что Разумовский — тлеющая спичка, а сам Олег — кислород, и он невольно провоцирует, провоцирует и провоцирует. Бросает вызовы, берет на слабо, не со зла, но из желания поддразнить аллигатора, посмотреть, укусит ли, если руку в пасть вложить. Серёжа не кусается, он мягко прикусывает, а потом зализывает красные следы от зубов. — Я ничего не сделал, — произносит Сергей ему куда-то в ключицу, — я ненавижу их. Олег тяжело вздыхает ему в рыжую макушку, но ничего не отвечает и продолжает слушать. — Они издевались надо мной. И смеялись. Они смотрели. Били, — он всхлипывает, и Олег смыкает челюсть, крепче прижимает к себе Серёжу, ненавидя себя за то, что не смог уберечь и не смог помочь. — Всё будет хорошо, — говорит Волков не своим голосом, не веря ни единому своему слову, но Серёже этого достаточно: он цепляется пальцами за его предплечья, оставляя следы-месяцы от коротких ногтей, тихо и размеренно дышит, прекратив плакать. Олег не помнит, сколько они так просидели. Серёжа что-то совсем расклеился, но Олег продолжал думать о Вере. Верка щебетала с Костиком и его друзьями, когда Серого тянули за длинные собранные в хвост волосы во дворе у детдома, хихикала, когда его били ногами, стараясь не оставить следы, весело улыбалась, когда его задирали её же друзья, и Олег задумался: чем Верка лучше Костика? Тем, что не марает руки? Он ложится на кровать, потянув за собой Серёжу, продолжая обнимать его и даже не замечает, как засыпает, уткнувшись носом ему куда-то в шею. В восемь лет Олег осознаёт, что дом — это когда ты не один. Когда он просыпается ближе к утру, рядом с ним никого нет. Олег обнимает руками подушку и засыпает снова. Сквозь полудрёму он слышит, как чья-то голова ложится на подушку тихо, будто что-то мифическое, касается его спины холодными пальцами и утыкается лицом в грудь. Олег открывает глаза и видит, как в рыжих волосах играют солнечные зайчики. — Куда ты уходил? — тихо спрашивает Олег. — Никуда, — шепчет Серёжа, — я был с тобой. Олег закрывает глаза и засыпает снова. Ему снятся желтые огни, чёрные перья и шум выстрелов. Почему-то он кричит во сне, нехорошее предчувствие душит его изнутри, он мечется по кровати, пока его не будят ледяные руки на лице. Серёжа обеспокоено смотрит на него, и его лицо так близко, что Олег может рассмотреть каждую веснушку, каждый блик в голубых глазах. — Что тебе снилось? — встревоженно спрашивает Сергей, прижимая его к себе. — Ты, — тихо отвечает Олег, и Серёжа вздрагивает, но продолжает гладить по спине. Он опять проваливается во тьму. На этот раз ему не снится ничего. Когда он просыпается поздним утром, Серёжа сопит под его боком. Олег аккуратно отодвигает его от себя, чтобы не разбудить. Он невольно засматривается на его спокойное лицо. Утром он узнает, что от заносчивой Веры не остаётся ничего, кроме вязанного синего шарфа.