Когда ветер поёт

Вы когда-нибудь бежали так быстро, что вся жизнь мелькала перед глазами и не хотелось абсолютно ничего, кроме как не чувствовать рвущую боль в груди? Бежали так, что земля и небо смешались, морду хлестал холодный ветер, а каждый вздох, казалось, только ещё более сокращает остаток пребывания в этом мире? Бежали так, как никогда? Я вот нет. До этого дня. Меня всегда учили — смерти не нужно страшиться. Смерть — венец нашей судьбы, и если пытаться её отдалить, она лишь придёт раньше. Она как хищник — если жертва не убегает, становится скучно. Сорвёшься в бег — жди погони. На небо сегодня легла тень. Тучи мрачными странниками бродили над головой, а я, мало от них отличаясь, снова пропадала в излюбленном месте. Бескрайнее поле кругом, а среди пастушьей сумки журчит мелкая речка. Вода холодная — она лениво коснулась моих лап и проникла сквозь шерсть, заставляя внезапно содрогнуться. Лёгкий бриз перебирал усы и приятно бодрил, немного покалывая грудь своей свежестью. В такие дни жизнь ощущается очень отчётливо. Бьётся в груди сердце, стоит поднять взор светлых янтарных глаз и обвести просторы — от края до края. На одном конце, зависнув аккурат над линией горизонта, заходит солнце, готовясь шагнуть своим горящим боком в надир. Скоро опустится ночь — среди лугов вновь раздастся стрёкот сверчков, я окружности чётко обрисует свет луны. Хотя в наступающую ночь вряд ли будет светить её диск — серое покрывало плотно накрыло небесный свод, заставляя мурашки то и дело пробегать по спине от вечернего холодка. А вот на другом краю поля в розоватом свете танцует под порывами пшеница. Пушистые колоски переплетаются в только им известном вальсе, напоминая море. Жёлтое море, колышущееся под морозным ветерком. Мне очень нравится сидеть возле реки и уставлять взор туда, за край земли — там сердце взбудоражится и устремится прямо вдаль, в золотые просторы, где лишь беспредельная свобода и вокруг дети солнца — эти прекрасные цветы. Да... Его отсюда не видно, но где-то там, минуя поле пшеницы и преодолевая горы, там, далеко... Я уверена, кроется бескрайнее поле подсолнухов, приходящее мне во снах. Я обожаю сидеть здесь под ночным покровом. Если небо ясное, кажется, звёзды следят за моим шагом. Но их зоркие взгляды ничуть не пугают — я знаю, они — это обличье моих предков, и те лишь оберегают своих наземных детишек от опасностей. Здесь уютно. Ночной ветер ерошит шёрстку, а лапы норовят пуститься в бег. Но я редко предаюсь этому чувству — куда лучше лечь на продрогшую землю у реки и смотреть отражение неба в своих глазах, зеркалящееся от воды... Эта бесконечная призма завораживает, но стоит коснуться лапкой воды в экстазе, то покрывшаяся частой-частой рябью вечность уходит туда, откуда и пришла — небесное чудо. Соплеменники не понимают, что можно так долго выискивать в громаде поля, встречать алеющий закат и короткую зорьку, пламенем встающую с востока утром — а я ищу здесь себя. И нахожу каждый раз, когда сердце замрёт и из горла вырвется-вырвется звонкий смех, уносясь едва уловимым эхом ввысь. Когда лунный свет скользит по чёрной шкурке, и я приглядываюсь к этим лучам, и не понимаю — виден ли тут пламень восхода или это коричневый отлив шерсти. Когда пройдёт ещё немного, и победно восток заполыхает своим пламенем, и мне кажется, это мой давний друг — он встаёт для меня, встаёт, говорит своими маревыми лучами: "Ещё не всё потеряно". И сладкая надежда разливается в груди, и мне хочется, — правда, хочется! — верить. Я стараюсь не терять воспарённости изо дня в день, но с каждым небрежно брошенным "Опять бездельничаешь, бездарь" душа приближается к пропасти уныния. Я не хочу — как же сильно желание увидеть огонь в знакомых глазах, дабы ушей хоть раз коснулись слова похвалы. Порой кажется, это невозможно. В племени меня не ценят, и грудь будто рассекается клинком от очередного нравоучения наставника. Но я из раза в раз пойду и сяду у речки — всем наперекор. Увидев удаляющуюся рыжую спину, вслед вновь полетят наполненные презренным шипением пожелания скорейшей смерти. Им не нужен лишний рот — им кажется, я ни на что не способна и так и есть. Не могу даже пару ударами ответить череде того, кто со мной тренируется в овраге. Не могу накрыть лапой худосочную мышку под злобное хмыканье наставника: "Неумелица, даже кожу да кости на улов ни в жизни не поймаешь. Котёнок, ещё сосущий молоко, и то будет лучше тебя". И опять, какой раз, показывает чёртову стойку. Я не спорю. Сородичей принято уважать, но и у меня бы не хватило терпения выслушивать дрожащие оправдания глупой ученицы (только вот некого мне терпеть — такая я у нас одна). И, шелестя поступью по траве, снова сжав зубы, даже не смогу сдержать всхлип. Согласна с ними — лишний рот и пустое место, тратящее травы из целительской. С моими больными лёгкими, не выдержавшими купание в ледяной речке (той самой) в начале учения, многого не сделаешь. Который раз, заходясь в удушающем кашле, отпрашиваюсь с тренировки, нетвёрдо хромаю к лекарю. Послушно глотая вслед насмешки ровесников, в обучении продвинувшихся на добрых пару ступеней дальше меня. "Больная". А в ответ ничего никогда не скажу, будучи слишком мягкосердечной. И правда — зачем племени такие и почему я продолжаю тут оставаться? Идти всё равно некуда, я же с таким здоровьем помру на следующий день в каких-нибудь трущобах. И, смотря на низкое родное небо над пастушьим лугом, сознания вновь неприятно коснётся мысль о несчастье. А за ней, тенью покрывая остатки надежды, следующая — о ещё одной своей слабой стороне. Неблагодарности. Не прогоняют и даже травы от кашля дают — хоть за это спасибо. А с новым рассветом уже и не болит в груди так сильно. Будто сладкое лекарство, там теплеет надежда. Вот и сегодня. Подёрнутые розовой дымкой, лучи ласково касались кожи и прогревали до самых костей. В дыхании ветра ясно различалось веяние весны, когда своим шёпотом он вновь заставил задрожать прибрежную травку. Полной грудью вдыхаю пробирающий холодком воздух... Вообще-то, мне нельзя сидеть на морозе ночью — с моими-то лёгкими, и от неосторожного вздоха рвущая боль старой подругой врывается опять. Но мне всё равно — всё равно, ибо никакая боль не заставит пропустить хоть один прекрасный восход. В янтарных глазах вперемешку с восторгом отражается сверкающий ореол. Смеюсь и обвожу взглядом небо, с которого за ночь сошли хмурые обрывки туч. Алые оттенки приятно ласкают взор, а губ касается улыбка. Наплевав на неприятные ощущения, внутри всё ликует, и миг этого чувства достоин любых страданий тёмных часов. Краем взора заметна тень. Она так и сочится недружилюбием, слишком выделяясь на фоне этого беззаботного утра. Благо, что я её заметила так быстро, — мелькает в мозгу, что никак не хочет констатировать ужасающий факт. На пустоши пришла собака, и своими красными от жажды крови глазами она смотрит, казалось, прямо в мою выжженную дотла душу. Да, меня всегда учили не бояться уйти на небо... Ну, или туда, что куда ниже сияющей выси — зависит от тебя. И я старалась, старалась, свято веря в то, что в свой назначенный час отойду легко. Но, когда смерть стоит аккурат в пяти метрах от тебя, ужасающим смрадом дыша в морду, трудно сохранять остатки былых учений. А в следующий миг, миг, когда я поняла, что могу прямо сейчас отдать концы, меня нарыла паника. И начался смертельный бег — мой самый главный в жизни бег. И нужно заставить лапы сбросить сжимающие тиски холодного, убийственного страха. Я сорвалась с места, а клыки зверя успешно схватили воздух там, где только что было моё тельце. Хотелось просто забраться в укромный уголочек и знать, что твоей жизни ничего не угрожает — и быть с безопасности, свернувшись в клубок от всего этого бренного мира. Наверное, это желание знакомо всем и каждому... Но его исполнение нужно заслужить. Я никогда не была решительной, но страх подстегнул меня плотно сжать зубы и перебирать лапами настолько быстро, настолько это возможно. Морду хлестал полевой ветер, а грудь разрывало от нехватки воздуха. Да уж... Забеги на длительные расстояния — забава точно не для меня и моей болезни. Но это пройдёт. Наверное. Сейчас нужно спасаться. Трава подминалась подо мной, когда я быстрее пули перелетела через неё и всколыхнула в резком порыве. В голове набатом стучало одно. Беги. Беги, мышиный помёт, быстрее! Рано ещё умирать тебе, тупица. Лапа налетела на острый камень, от боли из глотки вылетел стон, и рыжее тельце несколько раз перекувыркнулось по земле. Псина не медлила — подбежала ко мне и клацнула зубами, благо, я успела перекатиться, но зверь всё же успел зацепить плечо. Нежная кожа рассеклась, и кровь быстрым ручейком заструилась вниз. Но внимание на это обращать было себе дороже. Забыв про резь в груди и боль, пронзившую новую рану, я вскочила на ноги и побежала ещё быстрее. Успеть... Только бы успеть... Со стороны, верно, могло показаться, что над степью летит юркая горихвостка — так я неслась, подгоняемая смертельным страхом в лице громады пса. Сил не оставалось, но сдаться на верную погибель... Я ещё не слишком сошла с ума, дабы остановиться продохнуть — и причина этому протяжным боевым воем напоминала сзади о себе. Конечности казались свинцовыми, а лёгкие будто сжимали изнутри оковы. Я не могла сделать ни единого глубокого вдоха из-за усталости и ужаса — но замереть было ещё страшнее. И когда надежда уже начала теряться в лабиринтах отчаяния... Тогда на затворках памяти начали пролетать воспоминания. Я никогда не понимала, почему в племени меня не любят, тем не менее продолжая кормить и давать крышу. Меня всегда оскорбляли жёсткие слова ровестников — "Ты ничего не стоишь"; "Поскорее бы ты уже сдохла, отребье"; "Лучше бы наставник тебя на шкуру спустил. Толку бы и то больше было, чем от твоего сидения у реки и траты чабреца". И я всегда без сопротивления соглашалась с этим: да, бесполезная; да, зачем нам лишние траты на такую. Но сейчас... Сейчас... В этом вальсе со смертью, с рвущей болью и горящими скорым концом глазами... Я впервые полноценно ощущала счастье. Свежий ветер бьёт в морду, голова кружится от истощения, а небо так близко. И дышать стало легко-легко... Может, я уже там, возле своих почивших предков? Почему же перед взором так ясно видно море из смешавшейся в беге пастушки и степных душистых трав? Почему сзади уже не пугают хриплые рычания обезумевшего от погони хищника? Почему лапы будто заимели крылья и воспарили над промёрзлой землёй? И в мозгу ясным лучом прорезалась мысль. Я жива. Пока ещё. У нас это принято называть вторым дыханием — но это нечто намного высшее. Это вторая жизнь. И её я не намерена потерять. Здравый смысл, глас души или что-то иное, — в тот миг это было не так важно, — чётко зазвучал в сознании. Да, пусть я и бездарный рыжий комок шерсти, не умеющий совершенно ничего; кое-что я всё-таки умею. Жить. Жить и бороться за эту жизнь на полную. Значит, чего-то я да стою. И лапы разогнались до немыслимой скорости, и мир вокруг смешался в непонятное пятно. Но внутри так ясно цвело неведомое мне доселе чувство... Жизнь познаётся в минуты смерти. Воистину. Я растерялась, когда передо мной предстало ущелье. Небесные силы, я же совсем про него забыла. В стороне пшеничного поля, как граничащая черта, расположилась глубокая дыра в земле. Её можно было обойти, но заняло бы это долгое время, а пятки уже опаляло смрадное дыхание. И тогда я поняла, что ведущими чертами в такие моменты являются ярое желание спастись, — показать, что ты достойная быть на этом свете во что бы то не стало! — и... и безумие. Именно поэтому я немного присела у края и сильно оттолкнулась лапами от каменистого обвала, молясь, чтобы сил задних конечностей хватило на то, чтобы преодолеть несколько метров. Смотреть вниз было страшно, ибо там не было ничего. Один белёсый туман и жуткие шорохи неизвестности. Сердце снова объял страх, и я зажмурила глаза, прощаясь с жизнью. Тело обо что-то сильно ударилось, и я дрожала и понимала, что всё. Мир охватило марево непроглядной темноты. ... А потом я внезапно поняла, что так темно, потому что я так и не открыла в панике плотно сощуренных очей. А лапы стукнулись сильно не об каменистый вал, кроющийся в жутком "внизу", а всего-то о землю другого края обрыва. И меня накрыло чувство какой-то ненормальной радости, и я еле удержалась от приступа истерического смеха. Потому что поняла, что спасена. Прямиком на том месте, откуда я совершила свой безумный полёт, большая группа котов нашего племени завалила собаку и изрядно трепала её. Когда зверь понял, что бой проигран, вырвался из цепкой хватки и унёсся в сторону земель Двуногих. Один тёмный силуэт оторвался от толпы и побежал в мою сторону, по-нормальному обогнув страшную дыру в поле. В густой серой шерсти и злых зелёных глазах я узнала наставника. Но также в этом яростном взгляде, кажется, промелькнуло искреннее переживание за мою судьбу. — Гром и молния, лисья башка, ты чего творишь?! — его разрывающий пространство крик долетел до моих ушей, и я прижала их, тихо радуясь возвращению в столь знакомую обстановку. — Жить надоело, что ты через ущелья сигаешь? А я стояла и улыбалась. Улыбалась тому, что понимала, — он волнуется, поэтому и злится. А раз так... То значит, он дорожит мной. И осознание тепло разливалось в груди, а на его обидные слова я не по обычаю вздыхала и утирала слёзы, а тихо захихикала. — Чего лыбишься, головой приложилась? — воин подошёл ко мне и осмотрел, а я только сейчас почувствовала боль в правой лапе. — Да ты ранена, пойдём скорее к лекарю. Он подставил мне своё крепкое плечо, и я с радостью облокотилась, похромав с его помощью в сторону лагеря. Улыбка же не сходила с губ. — И в следующий раз... — я прислушалась, ожидая продолжения. Что в следующий раз? Бежать звать подмогу в лагерь? Но тогда я бы подставила опасности слабые звенья племени — котят, королев и стариков. Может, тогда в следующий раз лучше броситься в пасть собаки, героически избавляя племя от муки в виде моей рыжей морды? Да, такой ответ определённо походил на обычные слова от родичей... Но сказал он иное. — В следующий раз беги быстрее, Соловушка. Я не поверила своим ушам. Весь мир сегодня будто перевернулся. Учитель очень редко называл меня по имени, чаще дурочкой или неумелицей, а бывало и того похлеще. Неужто и правда испугался? — Ладно, пострелёнок... Идём. — Да, идём... — неосознанно повторила его слова, а голова кружилась — то ли от боли в лапе, то ли от ощущений внутри, которые с жгучей рези успели смениться тягучей, как мёд, усталостью. Если честно, мне понравилось бежать. Именно так — ни о чём не думая, в слепом порыве спасая свою жизнь!.. И пускай даже я чуть не умерла, и пускай чуть не завалилась во время этого танца со смертью посреди жухлой травы, — пускай. То чудесное второе дыхание, это тепло, цветущее в груди.. Право, даже миг этого стоит любых страданий. И две фигуры с резными краями от лучей розового светила на восходе удалялись в сторону своей обители, а густую шёрстку чуть колыхал ветерок, навевающий ароматы весенней поры. Да. Сегодня я поняла, что значит счастье. Счастье — обрести покой после множества страданий, понимая, что прошлая жизнь не такая уж и пропащая, какой казалась в искажающем очертания лунном свете густой ночи. Почему я так уверена? Я это знаю. Счастье не настолько далеко, как поют золотые горы.