Мелкий, ты меня достал!

Дверь кабинета закрылась, оставив Годжи в коридоре с Джессикой и ухмыляющимся капитаном. Воздух между ними казался густым, как кисель. — Ну вот и договорились! — рявкнул бугай, хлопая ладонью такой величины, что Годжи инстинктивно отпрянул. — Завтра на рассвете отплываем. Ты, красотка, будь готова. Я лично за тобой зайду. — Не нужно беспокоиться, — тут же вступилась Джессика, заслоняя Годжи собой. — Мари сама доберётся до дока, ей ещё вещи собрать надо. — Вещи? — Капитан прищурился, его взгляд окинул Годжи с ног до головы. — Ладно. Только не опаздывай. Прилив ждать не будет. Он повернулся и зашагал прочь, его тяжёлые сапоги гулко отбивали шаг по каменному полу. Годжи выдохнул, лишь когда звук шагов полностью стих. — Иди собирайся, — мягче сказала Джессика, положив ему на плечо свою рабочую, исцарапанную ладонь. — И не слушай его. Моряки они все такие… грубые. Ты держись. Годжи кивнул, изобразив слабую, благодарную улыбку. Внутри же всё сжалось в холодный ком. Завтра на рассвете. Значит, сегодня ночью нужно вытащить Усоппа и проникнуть на корабль. Он побрёл к своей комнате, чувствуя на спине воображаемые взгляды. Каждый встречный дозорный казался подозрительным, каждый окрик — началом разоблачения. Паранойя, его верная спутница, шептала: «Слишком просто. Он слишком легко согласился. Он что-то замышляет». Добравшись до комнаты, Годжи запер дверь на ключ и прислонился к ней спиной. Тишина. Только прерывистое дыхание Усоппа доносилось из-под кровати. — Всё? — донёсся из-под кровати приглушённый, полный страдания шёпот. Раздалось кряхтение, и из-под спального места показалась сначала длинная кисть руки, затем другая. Усопп ухватился за край матраса и, с силой, совершенно непропорциональной его тщедушной комплекции, начал вытягивать себя наружу. — О-ох… Мать моя женщина… Я тут все самые важные части тела отморозил… И отлежал, кажется… Он выполз окончательно и, сидя на полу, потирал поясницу, скорчив гримасу боли. Его нос ещё сильнее покраснел от холода каменных плит. — Ты представляешь, что такое сидеть три дня под кроватью? В пыли! В темноте! Я, возможно, уже подхватил какую-нибудь плесень лёгких! Или радикулит! Или оба сразу! Меня потом Чоппер лечить будет до следующего года! Годжи, срывая с головы парик, провел рукой по слегка влажным темным волосам и лишь покосился на него. — Подумаешь, трагедия. Мне вот с капитаном того корабля плыть. Ты хоть под кроватью был, в тишине. Усопп замолк на секунду, обдумывая. — Ну… Капитан он и есть капитан. Может, нормальный попадётся, — Он слабо на это надеялся, зная их везение. — Главное, чтобы не садист. — Не садист, — пробурчал Годжи, роясь в чемодане. Просто извращенец, маньяк и ходячее проклятие моей жизни. — Но… своеобразный. — А, ну если только своеобразный… — Усопп махнул рукой, но в глазах застыла тревога. Он полез в карман, нащупывая свой довоенный талисман — ржавый гвоздь, который всегда приносил удачу. — Ладно… И что, ночью пойдём? — Ночью. Как стемнеет, и вахта сменится, — коротко подтвердил Годжи. — А сейчас — тишина. Поспи. Это последний шанс побыть в тепле. Усопп, всё ещё потирая поясницу, с тоской посмотрел на аккуратную кровать, а потом на твёрдый, пыльный пол под ней. Словно взвешивая риски, он нерешительно потянулся к одеялу. — Ладно… Но если я просплю, и мы опоздаем — это не моя вина! Он укутался с головой, оставив на виду только кончик носа, и почти сразу его дыхание стало ровным. Годжи, глядя на этот торчащий из-под одеяла нос, сжал кулаки. Вот так. Мне — психологическая пытка в образе девицы, а ему — тихий час перед самым побегом. Справедливость, ау, ты где?! Он вздохнул и покачал головой. Оставалось только дождаться ночи и надеяться, что Луффи и остальные к тому времени уже далеко, и не решат устроить прощальный диверсионный рейд по базе. Эта мысль заставила его вздрогнуть. С его командой такое было более чем вероятно… Ладно, чёрт с ним с отдыхом. Как только последние отблески заката растворились в чёрной воде, Годжи резко дернул одеяло. Усопп, мирно посапывавший носом, с глухим стуком съехал с кровати на пол. — А?! Что? Кто?! — запищал он, беспомощно барахтаясь в коконе из ткани. — Вставай. Мы уходим, — голос Годжи был ровным, без эмоций. Он уже стоял посреди комнаты, раскладывая на столе содержимое своего чемодана. Усопп, потирая новообретённый ушиб, с тоской посмотрел на груду старого тряпья, которую Годжи вытряхнул ему под нос. Пахло машинным маслом, потом и чем-то затхлым. — Это что? — Твоя новая личина. Надевай. — Но это же… Это же роба какого-то уборщика! Или грузчика! И воняет она, будто в ней месяц дохлую рыбу таскали! — Идеально. Тебя в ней никто не захочет разглядывать. Быстрее. Пока Усопп с отвращением натягивал засаленную куртку и штаны, и пока он переодевался, Годжи запихнул его старую одежду поверх аккуратно уложенных запасов: мешочек с сухарями, завернутый в вощёную бумагу, чтобы не отсырели, две припрятанные с кухни фляги с пресной водой, короткий, но острый нож для разделки рыбы, легальный на кухне, отличное оружие в умелых руках, и плотную пачку белли — которые он успел стащить у парочки дозорных — туго перевязанную бечёвкой. Парик он аккуратно снял с гвоздя на стене, отряхнул от невидимой пыли и надел, подправив перед осколком зеркала. Движения были отработаны до автоматизма за три дня: легонько наклонить голову, чтобы пряди упали на лоб, закрыв половину лица и приглушив резкость черт. «Мари» была готова. — И каков твой гениальный план? — поёжился Усопп, казавшийся в робе ещё более жалким и тощим. — Действуем тихо и по-простому. Я легально поднимаюсь на борт как пассажир. Ты ждёшь вон там, в тени у скал. Я найду способ тебя поднять. — Поднять?! А если тебя поймают? А если меня поймают, пока я жду? А если… — Усопп, — Годжи повернулся, и в его глазах, едва видных из-под парика, мелькнуло знакомое нетерпение. — Каждый твой «а если» — лишний риск. Хочешь потратить на бесполезный треп еще больше времени, чтобы нас тут утром с почестями проводили? Только не к кораблю, а к командору на ковер. Канонир сглотнул, заткнулся и лишь судорожно полез в карман, нащупывая свой заветный ржавый гвоздь. Его пальцы дрожали. Он боялся, и Годжи прекрасно это понимал, но нужно хоть иногда не быть таким пессимистичным. Перед уходом Годжи окинул комнату последним, прищуренным взглядом. Никаких следов. Постель смята, как будто на ней ворочался во сне один человек. Ни клочка бумаги, ни забытой нитки. Он даже протёр влажным краем рукава ручку двери изнутри и смахнул со стола крошки от своего ужина. Выйти оказалось проще, чем он ожидал. Коридор был пуст, погружён в тяжёлую тишину. Годжи вёл безошибочно, его ноги сами несли по знакомому маршруту: два шага от двери, резко вправо к уборной; здесь всегда пахло хлоркой и сыростью, вдоль холодной каменной стены, мимо двери в кладовку со скрипучей петлёй. Они не пошли к ярко освещённым главным воротам, а протиснулись в узкую, почти невидимую щель в задней стене, которую Годжи нащупал ещё в первый день, когда якобы выносил мусор. Камни были шершавыми и холодными, оставляли на ладонях серую пыль. Свежий, резкий, солёный ветер с моря ударил им в лица, заставив Усоппа шумно вдохнуть. В пятидесяти метрах, у длинного, прогнившего в нескольких местах пирса, тёмным, угрюмым силуэтом стоял корабль. Небольшой, но крепкий, с низкими бортами и одной мачтой — типичное судёнышко для каботажных перевозок Дозора. На палубе, у кормы, мерцал одинокий закопчённый фонарь, отбрасывающий дрожащие жёлтые блики на чёрную воду. У сходней, слегка раскачиваясь, лениво переминался с ноги на ногу единственный вахтенный — здоровенный детина в потрёпанной, расстёгнутой на животе форме. Годжи оттащил Усоппа в глубокую, пахнущую тиной и гниющими водорослями тень под нависающими скалами. Под ногами хрустели ракушки и скользили мокрые камни. — Сиди тут. Я скоро. Он оставил чемодан у ног Усоппа, поправил сбившееся платье на плече и, сделав глубокий, беззвучный вдох, шагнул из укрытия на освещённый тусклым светом фонарей причал. Трансформация произошла мгновенно. Плечи ссутулились, вогнулись внутрь, спина сгорбилась, будто неся невидимый груз. Он засеменил мелкими, шаркающими шажками, скрестив руки на груди и вжав голову в плечи. Но краем глаза, из-под опущенных ресниц, он фиксировал всё: количество и натяжение швартовых, высоту борта; примерно два с половиной метра до леера, удобную тень от грузовой стрелы. Вахтенный, услышав шарканье, медленно поднял на него сонные, заплывшие глаза. — Эй, ты, — его голос был хриплым от недосыпа и, возможно, выпивки. — Куда прешь? Время видела? Тут военный корабль, гулять нельзя. — У меня есть разрешение от командора… Я плыву на этом корабле до Ватер Семь, — тихо сказал Годжи. Матрос что-то буркнул себе под нос, явно ругнувшись на привычку капитана подбирать «бесплатную наживку». Лицо его выражало предельное равнодушие и желание поскорее вернуться к дрёме. — Ладно, давай, проходи, — он махнул грязной рукой. — Каюты вон там, в надстройке, но вряд ли остались свободные. Капитан, ясное дело, свою не отдаст. Ищи себе местечко в трюме или в кубрике. Только чур не шуметь и под нос не лезть. Утром погрузка, все будут злые как черти. — С-спасибо, — прошептал Годжи, опустив голову ещё ниже. Он быстро проскользнул на палубу по скрипучим, слегка шатающимся сходням. Первый рубеж взят. Сердце колотилось ровно и сильно, выбивая чёткий, бодрый ритм — ритм действия, а не страха. Он не пошёл к освещённому люку надстройки, а замер в густой, непроглядной тени у основания грот-мачты, делая вид, что робко и растерянно озирается. Взгляд скользнул по шлюпбалкам, по толстым, покрытым ржавыми наплывами якорным цепям, уходящим в чёрную, маслянисто-блестящую воду. Идеально. Цепь. Звенья, каждое с его кулак размером, были шершавыми, облепленными острыми ракушками и скользкими водорослями. Готовая, хоть и неудобная лестница. Вахтенный, зевнув так, что слышно было даже в тени, отошёл к противоположному борту, прислонился спиной к холодному металлу вентиляционной шахты и, судя по тому, как его голова тут же склонилась на грудь, начал благополучно клевать носом. Раздалось тихое похрапывание. Мгновение — и Годжи был уже у леера. Он бесшумно вытащил из-под платья небольшой моток тонкой, но прочной бечёвки, которую стащил со склада такелажа. На конце была аккуратная, скользящая петля. Перекинув её через борт, он дал верёвке слабину. Не раздумывая ни секунды и не глядя вниз, он перелез через невысокий леер и, едва касаясь шершавых, холодных звеньев якорной цепи, буквально съехал вниз. Ледяная ночная вода обожгла кожу, просочилась сквозь ткань платья и штанов, вырвав короткий, сдавленный выдох. Он погрузился по грудь, оттолкнулся от скользкого борта и сделал два мощных, почти беззвучных гребка. Ещё несколько секунд — и его пальцы вцепились в скользкие, поросшие тиной камни у самого берега, в пятнадцати метрах от того места, где прятался Усопп. Он вылез, вода с него текла ручьями, платье тяжело обвисло, прилипнув к телу. Усопп, увидев эту мокрую, темную фигуру, бесшумно вынырнувшую из черноты прямо из воды, чуть не вскрикнул, зажав себе рот обеими ладонями. Его глаза в темноте казались огромными белыми кругами. — Т-ты как?.. Откуда?.. — Из воды, гений, — отрезал Годжи, выжимая воду из полы платья. Голос его был шипящим и резким. — За мной. И побыстрее, пока тот обалдуй не проснулся и не решил, что русалку увидел. Через две минуты Усопп, бледный как мел и трясущийся мелкой, лихорадочной дрожью, уже карабкался по той же самой цепи, отчаянно цепляясь пальцами в скользкие от влаги и острые от ракушек звенья. Он пыхтел, скрипел зубами от усилия и страха. Годжи поднимался следом, одной рукой подталкивая канонира за поясницу, другой страхуя верёвку, обмотанную вокруг запястья. Ещё полминуты напряжённой, почти невыносимой тишины, нарушаемой лишь сдавленным пыхтением Усоппа, плеском воды внизу и скрежетом железа под их весом, и они оба, мокрые, пропахшие морем и ржавчиной, перевалились через леер обратно на палубу, прижавшись спинами к холодному, влажному металлу надстройки. От вахтенного доносилось ровное, немного свистящее посапывание. — Т-трюм? — прошептал Усопп, и его зубы выбивали отчаянную, лихорадочную дробь. Он весь дрожал, будто в лихорадке. — Трюм. Но не главный, куда грузить будут. Ищем кладовку или отсек для старого хлама, — так же тихо ответил Годжи, уже отжимая воду с волос парика. Платье пришлось снять — оно хлюпало и оставляло мокрые следы. Он скомкал его и сунул за пазуху, оставшись мокрых, но тёмных и не таких заметных штанах и футболке. Крадучись, как тени, припадая к палубе при каждом скрипе доски, они двинулись вдоль борта в сторону кормы. План работал. Они были на корабле. Теперь оставалось только найти щель, куда можно забиться, залечь на дно и молча переждать. А утром, когда начнётся грохот погрузки и на борт поднимется тот самый капитан… Да, единственное что действительно его беспокоит. Хотя нет, скорее раздражает. Потому как он не может сразу прибить его и свалить, если тот начнет свои гениальные подкаты.

***

Первые лучи рассвета пробились сквозь туман, окрасив небо в грязновато-розовый цвет. На базе началось движение. Годжи, устроившись в укромной нише у кормы, откуда был виден и причал, и большая часть палубы, наблюдал. Дозорные, злые и сонные, под крики боцмана таскали из склада огромные, не по-людски тяжёлые ящики. Ящики были тёмного дерева, скреплённые полосами потемневшего от времени металла. Даже с такого расстояния Годжи чувствовал исходящую от них слабую, но знакомую вибрацию — кайросеки. Его пальцы непроизвольно сжались. Десять… двенадцать… пятнадцать… Чёрт, целое состояние. Из этого добра можно не только днище новому кораблю сделать, но и часть корпуса усилить. Или продать кусок, чтобы Нами не так сильно рвала на себе волосы, глядя на счета… С Усоппом он разобрался ещё до рассвета, загнав канонира в самый дальний, заваленный гнилыми верёвками и обрывками парусины угол в носовом трюме. Там воняло сыростью и мышами, но было тихо и, что важнее всего — далеко от основного грузового отсека. — Сиди. Не высовывайся. Есть захотел — постучи по переборке два раза. Но только если с ума сходишь от голода, — прошипел он тогда, сунув Усоппу свёрток с сухарями и одну флягу. — И не вздумай рассказывать тут своим воображаемым друзьям страшилки. Молчи. — Вот какого черта именно я?! — тихим шепотом прокричал он, бросая на Годжи гневные взгляды. — Вернемся, порошу Луффи, чтобы заставил тебя всегда носить платья, раз так нравится… Договорить он не успел, получив тяжелый подзатыльник. И стоило Усоппу снова открыть рот, Годжи предупреждающе поднял руку. Канонир, тихо бурча про несправедливость, принял свою участь и окончательно замолк. Платье, скомканное под пазухой, почти высохло от тепла тела, хоть и оставалось слегка влажным на ощупь и пахло морской солью. Годжи уже собирался надеть его обратно, когда услышал знакомый оклик снизу, с причала. — Мари! Эй, Мари, ты где?! Джессика. Она стояла у самого трапа, задрав подбородок, и вглядывалась в палубу, затенённую утренним солнцем. Лицо у неё было разгорячённое, влажное от пота — видно, уже успела на кухне поработать. Парню пришлось на ходу напяливать платье, выбираться из укрытия и спускаться по трапу. Ноги были чуть ватными от ночной прохлады и напряжения. — Джессика-сан, — позвал он, помахав ей. — Вот ты где. Уходишь, даже не попрощавшись как следует? — в её голосе прозвучала не привычная ворчливость, а что-то вроде упрёка, смешанного с грустью. — Совсем у нас не понравилось? Годжи почувствовал неожиданный укол в районе солнечного сплетения. Совесть? Да, похоже на то. Он заставил себя опустить взгляд, изображая смущение. — Нет… всё было хорошо. Просто… я очень спешила. И боялась, что вы уже заняты. — Занята, не занята… — Джессика махнула рукой, а потом неловко, почти по-матерински, похлопала его по плечу. Рука была тяжёлой, рабочей, но прикосновение — тёплым. — Ладно уж. Береги себя там, на большом острове. И смотри, чтобы этот верзила-капитан тебя не обижал. Если что — дай знать, к нам всегда можно вернуться. Такую лентяйку как ты ещё поискать, конечно… но ты мне понравилась. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько простой, грубоватой доброты, что Годжи на миг забыл, что он тут шпион и вор. Он улыбнулся ей в ответ, и улыбка получилась почти что искренней. — Спасибо. За всё. — Да брось, — Джессика отвернулась, смахнув что-то с лица, будто пылинку. — Иди уже, а то передумаешь еще и захочешь остаться. Годжи усмехнулся и попрощался, затем снова поднялся на борт, ощущая странную смесь облегчения и лёгкой, непривычной тяжести. Получилось. Даже слишком хорошо получилось. Он никогда не думал, что сможет вот так сыграть роль и вызвать у кого-то настоящие, неподдельные чувства. Притворяться он, оказывается, умел куда лучше, чем планировать авантюры для своего сборища психопатов. Нет, планы-то у него в голове складывались отличные, логичные, почти безупречные. Вот только исполнители… Правду говорят, хочешь сделать хорошо — сделай сам. Проходя по палубе к надстройке, он краем глаза заметил того самого «верзилу-капитана». Тот замер у открытого грузового люка, отдавая короткие, отрывистые команды грузчикам. Его огромная фигура, залитая утренним светом, казалась высеченной из гранита. Мускулы играли под мятой рубахой. И в этот момент капитан, словно почувствовав на себе взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились. Всего на секунду. Годжи тут же отвел взгляд, стараясь сохранить нейтральное, «девичье» выражение лица. Но было поздно. Капитан улыбнулся. Не той натужной, глуповатой ухмылкой, которая была у него в кабинете, а чем-то другим. Широко, демонстративно, обнажив ровные белые зубы. И помахал ему рукой, медленно, будто приветствуя старого знакомого. По спине Годжи побежали ледяные мурашки. Противные, против воли. Он кивнул в ответ, коротко, сухо, и ускорил шаг, ныряя в тёмный проход, ведущий в кубрик. Годжи он все больше не нравится. С самой первой встречи в той проклятой бане и до сих пор. В груди клубилось странное, смешанное чувство: отвращение, брезгливость, настороженность и… что-то ещё, что он не мог определить. Что-то, что шептало: этот человек — не тот, кем кажется. Вон и Луффи тоже дурачка валяет, а на деле — тот ещё манипулятор и социопат, умеющий добиваться своего ледяным взглядом и стальной волей. Этот бугай… он из той же оперы? Или это просто паранойя, которая сжирает его изнутри после относительно спокойных трёх дней? Как бы там ни было, Годжи прислонился к холодной переборке в полутьме кубрика, прислушиваясь к грохоту погрузки наверху. Корабль скоро отчалит. Его авантюра переходила в новую фазу, и главным противником в ней был не безликий Дозор, а вот этот улыбающийся урод со слишком пронзительным взглядом. Он давно гнал от себя эти мысли, но не получалось. Та комната, тот лабиринт… откуда он взялся и зачем? И почему там были именно они? Этот «капитан», Алана… или кто она там на самом деле, и тот второй извращенец в лифчике? Опыт, нажитый за годы просмотров аниме и всякого кино в прошлой жизни, нашептывал одно: чем причудливее и нелепее новый персонаж, тем больше шансов, что он вылезет потом в самом неожиданном месте и сыграет важную роль. В этом безумном мире, где логика давно сдала билет в один конец, это правило работало железно. Теперь вот, этот мускулистый урод, попавшийся ему и там, и здесь… это не могло быть простым совпадением. Годжи зажмурился, с силой потерев виски. Паранойя снова набирала обороты, но на этот раз она подкреплялась холодной, неприятной логикой. Они что, следят за мной? За всеми нами? Или это я сам, своим вечным невезением, как магнит, притягиваю к себе всех местных психопатов? На палубе грохнул последний ящик, кто-то рявкнул: «Отдать швартовы!». Корабль содрогнулся и медленно, нехотя, начал отползать от пирса. Путешествие началось. Интересно, как там ребята?.. Надеюсь не вляпались в новые проблемы. Хотя… Зная Луффи и остальных… Они точно вляпались во что-то. Зуб даю!