Исповедь почтальона

До пяти лет я жил с матерью в Рок-Хилле, у полоумной тётки Личи, потом два года в Брэдли, округ Лафайет, еще незабываемый год — в Спрингфилде, Луизиана. К 12 годам я успел пересечь границы всех конфедеративных штатов, выучить все железнодорожные маршруты американского Юга, узнать уйму людей и немного — алфавит. В августе 2002-го, вернувшись из авторемонтной мастерской — мы тогда перекочевали в Робертсдейл, штат Алабама — я застал дома незнакомого чёрного, который таскал мать за волосы и бил ее нашей же бейсбольной битой. Я проломил ему череп электрической плитой, и жалею только о том, что сделал это в Алабаме, а не в Рок-Хилле. Там бы это просто вписали в статистику, а здесь до смерти затаскали бы по казённым учреждениям. Знакомый матери организовал всё так, словно мы не при чем, а чёрный просто не вписался в двери нашей комнаты, когда принёс пиццу. Хорошо иметь среди знакомых копов, не зацикленных на торжестве правосудия. Чтобы нас не нашли чокнутые братья покойного, тот же коп посоветовал нам уехать ненадолго чуть дальше Алабамы. А когда через сутки копа прирезали, мама сообщила, что «чуть дальше Алабамы — это в Эдинбурге. Я-то думал, что Эдинбург — дыра западнее техасского Мидлентона, а оказалось, что это огромный город…каких я в жизни своей не видел. После 10 лет жизни там я уверовал, что Эдинбург — единственный город, который мне суждено смотреть и узнавать. До бесконечности. Еще много жизней подряд. И я сам не знаю, что мне в этом, радость или печаль. Вы меня наверняка видели, но не заметили. Я — почтальон. И неважно, что в 13 лет я убил человека: зато сейчас я разношу рождественские открытки и считаю, что ради одного такого дня в году можно избавить мир от кого-то не особенно ему нужного. Моей матери 41, она чудачка, чаще сидит на кухне и ждёт меня, глядя в окно, утверждая, что для неё это лучшее времяпровождение. Она завела эту манеру с тех пор, как я пошел в школу, и если бы окно не открывалось, она давно бы просмотрела в нём дыру — настолько долго она способна глядеть в него в ожидании меня. Родственников у нас навалом, но они остались в Америке и ко всему они отказались знаться с матерью, стоило ей сообщить о том, что выкидывать меня из своей утробы она не собирается. В итоге они выкинули из дома её, предварительно обнадёжив, что если блудная дочь-сестра-внучка решит вернуться через пару-тройку лет, то родственникам она нужна так же, как еноты на чердаке. К слову, еноты часто попадали под раздачу, но матери повезло больше — ее все-таки не пристрелили. Об отце я знаю много и ничего: имя, тексты песен (он играл на гитаре и пел в рок-группе) и название бара, «Джинджер», откуда после драки он отправился не домой, а в тюрьму, потому что разбил о башку приятеля бутылку Блэк Джека и имел неосторожность продолжать выпивать до прихода полиции. Видимо, у нас это семейное — раскраивать черепа. Как зачёт — раз в жизни, но надо сделать. Судя по всему, это всё, что мне досталось от Тома Уэллера, потому что внешне я пошел в маму: невысокую остроносую брюнетку с повадками настороженного терьера. Во мне мало роста — всего пять футов и четыре дюйма, вес — 10 стоунов, зато я вожу любой транспорт, начиная от пикапа и заканчивая асфальтоукладчиком, и не боюсь никакой работы. Если бы я не покалечился на лебёдке, когда подрабатывал в доках Глазго, меня бы наверняка призвали на службу Её Величества. Но судьба распорядилась мной, как хозяйка чёрствым хлебом: не съела, побоявшись сломать зубы, и не выбросила, побоявшись греха, а отдала птицам. Случайности — они делают из повседневности головоломку. Я разгадываю ее с помощью моей работы. Изо дня в день. В моём свидетельстве о рождении значится имя Харви Уэллер, и для меня это единственное, что ясно в жизни от и до. Если бы Бэт Своллоу была более осторожной с парнями, то в воскресенье 17 сентября 1989 года спасателям из муниципальной службы второго округа Джорджтауна, штат Южная Каролина не пришлось бы доставать из поваленной ураганом телефонной будки новорожденного младенца и 16-летнюю школьницу, его насмерть перепуганную мамашу. так сложилось, что железнодорожную линию южных штатов я выучил раньше, чем алфавит: от Арлингтона до Уилсона. история моего появления в Эдинбурге похожа на микс уголовного кодекса США, сказки про трёх поросят и баптистской молитвы «Двигаться дальше…». Город знает меня лучше, чем люди в нём. Я — почтальон. Вы запоминаете лицо таксиста, продавца в супермаркете, портье или лифтёра? Даже если похож на известного актера — это ничего не меняет. Быть почтальоном в наше время всё равно, что не иметь никакого лица.