You want it darker?

2026

      — Глазам своим не верю! Я вас, парни, тысячу лет не видела! Где вы, чёрт возьми, были, пили чей-то чужой кофе? — Ронда стоит рядом со столиком в закусочной «У Ма», положив одну руку на бедро, а в другой держа графин с самым тёмным и горьким кофе, известным человеку.       Дин обаятельно улыбается официантке с искренней нежностью во взгляде.       — Ронда, ты не постарела ни на день. Увы, работа завела нас на запад года три назад, нам с Касом просто повезло, что мы проезжали мимо.       — Дин очень настаивал, чтобы мы остановились позавтракать именно здесь, — говорит Кас со знакомым смиренным видом.       — Какая честь! Что я могу предложить вам, дорогие? — Ронда принимает заказ и наливает им обоим кофе. Дин всё ещё улыбается, когда она уходит, с ностальгией оглядывая убогую закусочную. Здесь ничего не изменилось: от южного акцента Ронды до запаха фритюрного жира и облупившейся жёлтой краски на стенах.       На телефоне Каса звонит будильник. Он достаёт его из кармана и выключает, открывает свою сумку и что-то в ней ищет. Мгновение спустя он ставит пузырёк с таблетками на стол перед Дином с решительным стуком.       — Ты не принял свои лекарства утром, — говорит Кас. — Ты должен сделать это за завтраком.       Дин поднимает брови.       — У тебя что, стоит напоминалка для меня, вроде твоего расписания кормления животных?       — Да, — говорит Кас совершенно серьёзно. — Как ещё нам придерживаться правильного курса?       — Боже. Ладно. Ты худший. Спасибо, доктор, — бормочет Дин, высыпая свою ежедневную дозу на ладонь и проглатывая её, запивая водой.       — Я не доктор, — говорит Кас. Он снова смотрит на свой телефон. — Это была почётная степень. Совершенно формальная и даже отдалённо не относящаяся к какой-либо области медицины.       — Самый худший, — бормочет Дин, но тянется через стол и так привычно берёт Каса за руку. — Эй, думаю, ты это заслужил.       Кас рассеянно улыбается ему, всё ещё занятый экраном своего телефона.       — Спасибо.       — На что ты там смотришь?       — Нам нужно остановиться на обратном пути, чтобы забрать еду для Зигмунда. Я ищу подходящее место на нашем маршруте.       — Кто такой Зигмунд? — Ронда возвращается к их столику, опуская тарелки перед ними. Её взгляд задерживается на их руках, и если её глаза расширяются от удивления, то и улыбка тоже.       Дин не отпускает.       — Это ваш ребёнок?       Дин говорит «Да» в тот же момент, когда Кас говорит «Нет».       Кас хмурится, смотря на него через стол.       — Дин.       Дин улыбается ему в ответ.       — Кас.       Кас только сильнее хмурится, поэтому Дин поворачивается и улыбается смущённой Ронде.       — Зигмунд — это его спасённый лобстер.       Нарисованные брови Ронды поднимаются ещё выше.       — Его кто ещё раз?       — Ага. Спасённый лобстер. Дело в том, что обычно они недолго живут в неволе, так что Кас сейчас пытается найти лодку, которая высадит этого парня на Аляске.       Кас вздыхает.       — Он ни в коем случае не наш ребёнок, — устало говорит он Ронде.       — Да ладно тебе, все твои спасёныши — твои дети.       — Так это же ты дал ему имя!       — А ты связался с «Гринписом», чтобы доставить его в пригодное для жизни место. Его просто снова поймают, чувак.       Ронда прочищает горло.       — Откуда вы вообще взяли спасённого лобстера?       Кас ковыряет вилкой свои яйца на тарелке, без намерения действительно начать их есть.       — Мы были в продуктовом. Он смотрел на меня.       Дин ловит взгляд Ронды и закатывает глаза, но просто похлопывает Каса по руке.       — Обычно магазинные лобстеры умирают довольно быстро, но, честно говоря, Зигмунд тот ещё живчик.       — Понятно, мальчики. Впервые в жизни я рада, что у нас нет лобстеров в меню, — Ронда качает головой, но задорный огонёк всё ещё горит в её глазах. — А как поживает твой брат, Дин? Вы всё ещё работаете вместе, в чём бы там эта работа не заключалась?       — Нет, можно сказать, что семейный бизнес перешёл скорее… в разряд хобби. Сэмми теперь социальный работник, и он отлично справляется. У них с женой есть ребёнок, — Дин отпускает руку Каса, чтобы вытащить из кармана телефон и показать фотографию Джуда, как смущающе гордый дядя, которым он и является.       — Этим летом ему исполнилось четыре. Клянусь, он так похож на своего отца в этом возрасте.       Ронда берёт телефон и улыбается, смотря на фотографию Джуда, смеющегося на руках Сэма. Возможно, Дин распечатал это фото и поставил его на каминной полке в рамочку, а, возможно, и нет.       — Так бы его и съела! — одобрительно говорит Ронда, возвращая телефон. — Рада слышать, что у вас, мальчики, всё хорошо. Не уходите, не попрощавшись.       Дин обещает, что они обязательно попрощаются, и Ронда покидает их, чтобы заняться другими клиентами. Дин улыбается, смотря на фотографию. Это откровенно хороший снимок, сделанный примерно месяц назад. Сэм щекотал Джуда, а тот извивался в его руках и визжал от смеха. Один из маленьких кулачков Джуда сжимает рубашку отца, оттягивая воротник и обнажая серебряную Звезду Давида, висящую у него на шее. Сэм широко улыбается, в уголках его глаз морщинки от смеха. Отец и сын выглядят такими счастливыми, как будто они готовы лопнуть от этого чувства.       Эта фотография заставляет Дина чувствовать невозможные, необъяснимые вещи каждый раз, когда он смотрит на неё.       Убрав телефон обратно в карман, Дин приступает к куче яиц, бекона и блинов, которые заказал. Он смакует свой горький кофе, налитый в надтреснутую кружку, торжественно благодаря Ронду, когда она останавливается, чтобы подлить ещё. Кас ест омлет с клубникой, время от времени поглядывая на Дина с такой знакомой нежностью во взгляде. Дин знает, что, должно быть, на его лице отражается квазипорнографическое удовольствие всякий раз, когда он добирается до поистине превосходной еды, но на самом деле ему всё равно. Прошло много лет с тех пор, как они останавливались в «У Ма», и он собирается по полной насладиться этим моментом.       Ронда возвращается, когда они оплачивают чек, держа в руках пакет с двумя коробками и два стаканчика с кофе на вынос.       — Кофе в дорогу, — говорит она, подмигивая. — И два куска пирога, как в старые добрые времена.       — Ронда, я готов тебя расцеловать, — отвечает Дин с таким благоговением, которого определённо заслуживает этот акт доброты.       Ронда смеётся, отмахиваясь от него.       — Ты всё тот же прохвост, да? Не думаю, что твой парень это одобрит.       — Дин делал и откровенно более порочные вещи ради пирога, — невозмутимо говорит Кас.       Дин толкает его локтем в бок.       — Не рассказывай об этом, чувак. Это всё-таки семейная закусочная.       Ронда просто улыбается и качает головой, когда они выходят за дверь.       — Передавайте мои наилучшие пожелания Сэму и остальным членам семьи. И обязательно заезжайте, когда снова будете в дороге.       — Никогда бы не подумал есть где-то ещё в этом штате, — обещает Дин. — Мы вернёмся на днях.       — Поторопитесь, лучше вам вернуться, пока я не померла от старости.       — Ронда, любовь моя, не знаю, что вы добавляете в этот кофе, но ты будешь всё так же молода, когда все мы окажемся в могилах, — говорит Дин, одаривая официантку последней улыбкой и маша ей рукой.       Заднее сидение Импалы наполовину завалено разнообразными раздаточными материалами, книгами и пустыми цветочными горшками. Дин осторожно кладёт пирог, чтобы его не раздавило что-то из этого, и садится на водительское сидение.       Приятно снова взять Детку в дорогу, даже если это поездка всего на несколько дней из Вайоминга в Мичиган и обратно. Дин, конечно, до сих пор берёт свою машину, чтобы проехаться и проветрить голову, но в эти дни это случается не так часто. Большая часть пробега Детки заключается в том, чтобы пару раз в год отвезти Каса в университеты по всей стране.       Кас, к своей огромной досаде, стал кем-то вроде знаменитости в мире садоводства. Правда этот мир оказался достаточно маленьким, и Кас известен только очень ограниченному кругу лиц, но всё же… Дин и Эйлин просто в восторге, слушая, как у Каса берут интервью для журналов о садоводстве или приглашают выступать в университетах. Кас, похоже, был совершенно сбит с толку, узнав, что его зачислили лектором на кафедру ботаники в университете Вайоминга, хотя Дин всегда считал, что из него выйдет очаровательный профессор. Дин присутствовал на паре лекций Каса и с интересом слушал, как он начинал говорить о температуре почвы и каким-то образом заканчивал мыслями о древнеримской металлообработке. Студенты любят его.       На самом деле во всём этом виноват Сэм. Он привёл своего друга с работы, чтобы познакомить его с Касом и показать ему сад и оранжерею, и глаза парня чуть не вылезли из орбит.       — Но это невозможно, — всё продолжал повторять бедный аспирант-ботаник, тыча пальцем во все растения, которые никаким образом не должны были расти в горах Вайоминга.       Растения с удовольствием проигнорировали эти слова и продолжили расти. Растения тоже любят Каса.       Дин иногда помогает с садом, но чаще он протягивает руку помощи центру спасения и реабилитации животных, который каким-то образом разросся вокруг них. Кас продолжал приносить в дом всякую живность — от птицы с повреждённым крылом до явно избитой коровы, чьё происхождение Кас отказался объяснять, и брошенных лисят, — пока Дин не связался с риэлтором, чтобы спросить, до сих пор ли свободен пустой участок земли площадью десять акров рядом с их владениями. Даже Касу было слишком сложно справляться с тринадцатью акрами земли и животными, поэтому он собрал все документы, чтобы создать официальную организацию, нанял ветеринара и менеджера, а позже к ним присоединились аспиранты по ветеринарии и зоологии, а также ботаники.       Сэм может смеяться сколько угодно, но Дин понял, что на самом деле не против настырных студентов, находящихся на его собственности. Все они так благоговеют перед Касом, как будто он не просто какой-то зануда с землёй под ногтями и листьями в волосах. Как будто грохот его голоса сотрясает что-то в самой земле, завораживая студентов, растения и животных. Как будто почтение Каса перед творением сеет семена поклонения ему; создаёт культ, следующий его методам почитания жизни.       Это благоговение немного передаётся и на Дина. И Дин может признать, что ему вроде как нравится возвращаться домой после долгого дня в больнице и спрашивать одного из ребят, прохлаждающихся во время перерыва, где Кас, только, чтобы услышать, как они шепчут, когда он уходит: «О боже, это он! Партнёр профессора Винчестера. Вы видели, какой он? Боже, не могу поверить, что он со мной заговорил…»       После того, как университет Вайоминга присвоил Касу почётную докторскую степень за его работу о техническом прогрессе в области патологии растений — или что-то в этом роде, Дин попытался вникнуть, но церемония была во время его выпускных экзаменов, и он едва стоял на ногах от усталости, но он почти уверен, что причиной всего этого стало то, что Кас (случайно?) доказал что-то о том, что корневые системы, функционирующие как коллективный организм, могут предотвращать болезни у определённых видов, — Каса начали приглашать выступить с докладами в других университетах. За исключением одной короткой поездки в Германию, Кас принимал приглашения только в континентальной части США, и Дин всегда отпрашивался с работы, чтобы отвезти его. Просто ему было приятно снова оказаться в машине с Касом, препираясь о музыке и мотелях.              Они делают крюк, чтобы заехать в специализированный магазин кормов в Айове, но кроме этого останавливаются только для заправки и туалета. Кас долго едет по просторам Небраски, пока Дин дремлет на пассажирском сиденье, прежде чем снова сесть за руль прямо перед границей штата. Они въезжают в Вайоминг после наступления темноты, встреченные тенью огромной статуи, которая охраняет храм Богоматери Мира в Пайн-Блафф. Тридцатифутовая Дева Мария возвышается над несколько беспорядочной коллекцией статуй поменьше. Случайно проезжающему мимо путнику, бросившему испуганный взгляд с шоссе, может показаться, что это двенадцать апостолов собрались у ног Иисуса, но нет.       Кас заставил Дина остановиться здесь однажды, потому что, конечно же, заставил, и в то время как Кас почтительно опустился на колени на один из ковриков перед статуей, Дин остался стоять в стороне. Он думал о Марии, о матерях, о своей маме, и почувствовал старый горький укол гнева, потому что, конечно, всё это не было совпадением. Даже имя его матери было выбрано Чаком.       Тогда, всего на мгновение Дину захотелось разрушить эту статую. Но сейчас он уже принял это за все эти годы, и, когда они проезжают мимо неё по дороге домой, Дин бросает лишь короткий злой взгляд на это изваяние.       Собаки приходят в бешенство, когда Кас открывает дверь, лая, прыгая и скуля, как будто их бросили одних на долгие годы, и никто из студентов Каса не присматривал за ними все три дня. Дин позволяет им прыгать на себя и лизать его лицо, похлопывая их по спинам. Он проходит с ними через гостиную и выпускает на задний двор, чтобы они занялись своими вечерними делами. Уже достаточно поздно, и последний волонтёр ушёл несколько часов назад, так что здесь только Дин, собаки и ветер, гоняющий холодный ночной воздух.       Всегда приятно возвращаться домой.              Всё по-прежнему непросто. Никогда не бывает просто.              Колледж на самом деле был не так уж и плох. Дин поступил, но даже не позволял себе надеяться, что продержится там восемнадцать месяцев, а в итоге закончил полные два года, которые были необходимы, чтобы стать дипломированным медбратом. Он не сбился с пути и всё такое. Был только один раз на втором курсе, когда он позвонил вечером Сэму, практически в слезах, и сказал, что собирается всё бросить.       — Нет, ты не сделаешь этого, — терпеливо сказал Сэм. Было только десять вечера, что поздновато для родителей маленького ребёнка, но довольно рано для одного из психологических кризисов Дина.       — Сделаю. Я всё равно провалю этот тест, так что вместо этого могу просто забрать документы утром.       — Дин, — раздражённо выдохнул Сэм. — Ладно, слушай, давай всё обсудим. Что случится, если ты завалишь этот тест?       Дин на мгновение замер, сердце бешено колотилось в груди, и его подташнивало от нервов.       — Я завалю курс, — пробормотал он, ненавидя это, ненавидя себя, ненавидя то, каким тупым он оказался, настолько тупым, что мог подумать, что сможет это сделать.       — Ладно. И?       — Что значит «и»? — огрызнулся Дин. — Если я завалю курс, то я не выполню требования и не получу эту дурацкую степень.       — Дин, — снова сказал Сэм тем голосом, которым он говорил с Джудом, когда у того случалась истерика. — Если ты завалишь курс, то ты можешь просто пройти его снова. Это колледж, а не вопрос жизни и смерти, чувак. Конечно, это отстой, но не всё или ничего. Ты можешь попробовать ещё раз, если правда этого хочешь.       Дин стоял на кухне, слепо смотря на своё отражение в тёмном оконном стекле. Казалось, что потребовалось очень много времени, прежде чем эти слова достигли его мозга.       — О, — выдохнул Дин и опустил взгляд на тетрадь по статистике, зажатую в его руке. — Но…       — Но, во-первых, — прервал его Сэм. — Даже если ты завалишь этот тест, в чём я очень сомневаюсь, это не значит, что ты завалишь весь курс. Завтра же статистика, да? До сих пор у тебя всё было хорошо с этим предметом. Если ты не сдашь, то просто поговоришь с куратором о том, что тебе нужно сделать, чтобы убедиться, что ты всё ещё набираешь проходной балл. Во-вторых, что тебе нужно сейчас сделать, так это прекратить учить. Ты уже знаешь всё, что будешь знать завтра утром. Поставь будильник, выпей половинку «Ксанакса» и ложись спать. Это будет лучше для твоего мозга, чем зубрить всю ночь напролёт, поверь мне.       Дин молчал, наверное, целую минуту. И Сэм ждал, просто дыша вместе с ним.       — Хорошо, — наконец сказал Дин. — Да.       В конце концов, Дин не завалил этот тест. Конечно, он не закончил колледж с отличием, но впервые в жизни закончил его. Он отказался участвовать в церемонии с шапочками, мантиями и всем прочим, но Сэм бросил конфетти ему в лицо на праздничном барбекю, и это было довольно приятно.       Дин устроился на работу в больницу Ларами летом, сразу после окончания учёбы. Технически, он работает неполный рабочий день, всего двадцать часов в неделю, но в больнице всегда не хватает персонала, поэтому он может взять достаточно дополнительных смен, чтобы работать на износ, если захочет. Он медбрат на подмену, что означает, что каждый день он работает на разных позициях, но как только его начальница познакомилась с ним поближе, то стала ставить ему смены либо в педиатрии, либо в отделении неотложной помощи.       Дину это нравится. Он думал, что, возможно, мог бы устроиться в педиатрию на полный рабочий день, но работа с болеющими и ранеными детьми очень изматывает. В отделении неотложной помощи, конечно, тоже много стресса, но это хорошее отвлечение. Его начальница постоянно обеспечивает ему смену деятельности и часто позволяет самому выбирать, куда он хотел бы отправиться.       Дело в том, что Дин действительно чертовски хорошо справляется с работой.       Кажется, никто не удивлён этим так, как сам Дин, который, да, ладно, он в курсе своих проблем с самооценкой, но, чёрт возьми, это настоящая карьера, которую он умудрился построить! Определённо, есть вещи, которые ему не нравятся, — в основном всё, что связано с личной гигиеной пациентов, — но всё это перестало казаться важным в первый раз, когда он запихнул активированный уголь в горло девочки-подростка с передозировкой в отделении неотложной помощи, и, зайдя проведать её после, держа её за руку, пока она плакала, он испытал нечто вроде удовлетворения. Ему нравится смешить детей в педиатрии, нравится завоёвывать доверие пациентов, нравится, что в конце концов людям становится лучше, чем было в момент их первой встречи. Он хорош в критических ситуациях, быстро соображает под давлением и может очаровать почти любого, чтобы тот пошёл ему навстречу и хорошо себя вёл. К тому же, он, по сути, всю свою жизнь был полевым медиком, так что с чем бы он не сталкивался на работе, он уже видал и похуже.       Где-то в тумане охоты и куче апокалипсисов он забыл, что на самом деле любит учиться. Это осознание удивило его в колледже и продолжает удивлять на работе.       Новые, приходящие к ним сотрудники — это, в основном, молодые люди лет двадцати с небольшим, только окончившие колледж, но Дин довольно хорошо ладит с ними. На самом деле ему вроде как нравится иметь коллег — у него их не было с тех времён, когда он работал на стройке, болтая понемногу с разными людьми. Он видит этих ребят каждую неделю, и они общаются, но Дин не чувствует необходимости выводить эти отношения на какой-то более глубокий дружеский уровень. Иногда он ходит вместе с ними в круглосуточную закусочную рядом с больницей, особенно после ночных смен, где они жалуются друг другу на то, как прошёл день.       В какой-то момент между тем, как он пару раз провожал девушек до их машин, когда они выходили со смены в четыре утра, починкой заглохшего двигателя машины коллеги на парковке и его любовью к классическому року, Дина прозвали «батей», а иногда и «дедулей». Он притворяется, что ненавидит это.       Друзьями по работе Дина стали пожилой анестезиолог Грэг и врач скорой помощи, которую все зовут Лу. Лу — это просто ураган, которая ворвалась в отделение скорой помощи в одну бурную субботнюю ночь, схватила Дина за халат и вытащила его под дождь, чтобы тот помог ей и другому врачу справиться с парнем, который был настолько не в себе, что умудрился порвать ремни каталки. Борьба с человеком, не осознающим собственной силы и всего, что происходит вокруг, без причинения ему вреда, по-видимому, создала между ними какую-то связь, и с тех пор Лу заставляет Дина слушать её плейлисты с инди-роком на Spotify.       Дружба с Грэгом завязалась более естественным для Дина путём — через сверхъестественное дерьмо. Он увидел татуировку Дина, защищающую от одержимости, в один из тех редких дней, когда Дин решил переодеться перед уходом домой.       Грэг спросил:       — Это тату против демонов?       Дин кивнул, и между ними возникла неловкая тишина, когда они молча смотрели друг на друга.       Грэг сдался первым, прочистив горло и окинув взглядом пустую раздевалку.       — Пару лет назад здесь была одна девушка, которой это тату могло бы пригодиться, — пробормотал он. Они обменялись парой историй о демонах, и так началась дружба.       В общем, это непростая работа, но она нравится Дину в том числе и именно из-за этого.              Гарт звонит Сэму через пару недель после возвращения Дина и Каса из Мичигана. Дин и Сэм время от времени общаются с ним, но это всегда связано с обменом новостями или консультациями по разным вопросам. Гарт годами не посылал им дела, потому что они с Чарли не хотели никоим образом втягивать братьев обратно в эту жизнь. Но в этот раз он говорит, что обнаружил что-то странное в Бельмонте, штат Аризона, и хочет, чтобы они занялись этим.       — Возьмите с собой Каса, — добавляет Гарт, прежде чем повесить трубку, чтобы отправить им загадочное сообщение с адресом особняка с привидениями.       На первый взгляд дело не кажется таким уж странным. Две старушки, которым принадлежит этот старый особняк, на самом деле сами каким-то образом связались с Гартом, так что всё просто, им даже не нужны псевдонимы и костюмы. У них даже есть довольно здравая теория о парне, который умер в доме столетие назад, и после нескольких предварительных вопросов о мерцающем свете и холодных местах Сэм предлагает посолить и сжечь кости мёртвого парня на местном кладбище.       Вот тогда-то всё и начинает становиться странным.       — Ох, — говорит более болтливая старушка, смотря на Сэма с беспокойством. — Мы не хотим от него избавляться. Только если он сам не страдает.       Дин и Сэм обмениваются взглядами. Кас смотрит на женщину, слегка хмурясь.       — Что? — спрашивает Дин, потому что кто-то должен.       — Хэмиш, если это он, на самом деле очень помогает нам, — искренне говорит Молли, владелица особняка, и Линн, её «соседка», кивает в знак согласия.       — Очень помогает… — с сомнением повторяет Сэм.       — О, да. Вы, ребята, чувствуете? — Молли взмахивает рукой. — Довольно прохладно, а? Вы же не думаете, что в настолько старом доме, как наш, есть система кондиционирования воздуха, правда?       — Я…       — Однажды я оставила газ на кухне включённым, а когда вспомнила и бросилась туда, все окна были открыты и сильный ветер дул прямо в доме, очищая воздух, — Молли нежно улыбается. — Так что, как видите, мы очень рады, что он с нами. Мы просто хотели узнать, есть ли что-то, что мы можем сделать, чтобы помочь ему обрести покой. Но мы не хотим принуждать его.       Дин и Сэм снова смотрят друг на друга.       — Дело в том, мэм, — говорит Сэм, — что призраки могут поначалу быть, эм, милыми, но чем дольше после смерти дух остаётся на Земле, тем более мстительным он становится. Рано или поздно он может навредить вам.       Требуется ещё несколько минут убеждений, прежде чем они оставляют дам разочарованными, но смирившимися с необходимостью избавиться от призрака.       В Аризоне жарко даже ранней осенью. После пребывания в доме с призрачным кондиционером, воздух снаружи кажется Дину особенно влажным. Он вытирает пот со лба и думает, что становится слишком старым для этого.       В те дни, когда Дин работает в больнице или просто знает, что ему придётся много стоять, он надевает наколенник на левую ногу. Дин не стесняется этого на работе, втайне он думает, что это выглядит круто на фоне его униформы, но на дело он брать его не стал. Нет смысла выделять свои слабые места мишенью, если можно этого избежать. Один удар по этой чертовой штуке, и Дин думает, что он, вероятно, упадёт.       Прошло… какое-то время Дин вообще не брал дел. В больнице он наткнулся на одного призрака и на строителя, укушенного оборотнем, которого после некоторых колебаний отправил к Гарту и Бесс. В Брекенридже был упырь, которым занялись два других охотника, находившиеся поблизости, и что-то, что казалось призраком в одном из городов-призраков вдоль железнодорожной линии в Вайоминге, но оказалось простым туристическим суеверием и парой резвых енотов. Это было всё сверхъестественное за последний год.       Сэм говорит, что отчасти это связано с какой-то новой системой, которую разработали Чарли и Гарт, отчасти с общим снижением количества монстров с тех пор, как ушёл Чак. Дин ничего не знает о новой сети охотников — наверное, он мог бы спросить, если бы захотел. Они с Чарли созваниваются по видеосвязи примерно раз в месяц, но говорят о музыке, книгах, трейлере фильма «Имя Ветра» и обо всём подобном.       Колледж отнял у Дина почти всё время и возможности в течение двух лет, а зарождающийся центр реабилитации животных заполнял все промежутки между учёбой, а теперь, когда у него появляется желание отправиться на охоту, или он начинает чувствовать себя дерьмово из-за безделья, он просто берёт себе шестидесятичасовую рабочую неделю. Это довольно тяжело, но к концу Дин всегда устаёт. Он всегда чувствует, что чего-то достиг, даже если это не совсем то же самое, что святая миссия.       Возможно, в этом есть ещё что-то, от чего отталкивался Хэнк. То, как чувство ответственности Дина было связано с защитой всего мира, да, но так же делало его особенным. Обязанность охотиться опустошала его, но чувство, что он был единственным человеком, которой мог выполнить эту работу, заполняло эту бездну. Возможно, засыпало песком вместо прочного бетона, но это заставляло его двигаться дальше.       Касу это не нравится, но даже Сэм соглашается с тем, что «трудоголизм» Дина на новой работе — это самое здоровое, что мог выдать его старший брат. А Касу на самом деле нечего предъявить, потому что он сам постоянно теряет счёт времени со своими растениями и животными. Не то чтобы Дин и Кас совсем не проводят время вместе, Дин специально устроился на неполный рабочий день, чтобы продолжать помогать ему по дому, или заботиться о Джуде, или чтобы просто быть там, где он нужен.       Суть в том, что здесь, на жаре Аризоны, Дин становится дёрганным. Всё, что было давно оставлено позади, возвращается в его тело, — адреналин, напряжение, зажигалка в кармане и спортивная сумка, наполненная оружием и патронами с каменной солью в Импале. Это не то чтобы неприятно, что его и пугает. Это ощущается, как тот раз, когда Дин полностью слетел с катушек.       — Итак, — говорит Сэм, когда они возвращаются к Импале, припаркованной в квартале от особняка.       — Сто лет — это слишком много для призрака, чтобы не свихнуться здесь, — признаёт Дин. — Кас? О чём ты думаешь?       Кас не произнёс ни слова во время разговора со старушками, и теперь он хмуро смотрит вдаль на угрюмое серое небо.       — Я не думаю, что нам стоит сжигать кости, — говорит он.       — Что? Почему нет?       — Потому что, возможно… — Кас замолкает. — Я хочу перезвонить Гарту.       Гарт берёт трубку на четвёртом гудке, и на заднем плане раздаётся детский смех.       — Привет, мальчики!       — Это закономерность? — спрашивает Кас, прежде чем Сэм и Дин успевают хотя бы поздороваться.       — Странно, да? — Гарт звучит максимально жизнерадостно. — Ага, это нарастает уже некоторое время. Сначала я думал, что это просто случайность то тут, то там, но теперь каждый призрак, с которыми мы сталкиваемся, оказывается не злее Каспера.       — Что за чёрт, Гарт? — Дин наклоняется через плечо Сэма, чтобы его было слышно.       — А вы думаете, зачем я вас всех отправил туда? — на заднем плане слышится детский голос, и Гарт отвлекается. — Нет, нельзя кусать брата. Неважно, что он сказал. Ненасильственное разрешение конфликтов, приятель. Простите, я здесь, — голос Гарта снова звучит громче. — В общем, я хотел узнать, что вы об этом думаете, услышав всё сами.       — И это… происходит постоянно? То есть, призраки больше не становятся, ну, знаешь… мстительными духами? Когда это началось? — Сэм переключается в исследовательский режим, Дин слышит это в его голосе.       — Чуть меньше шести лет, — говорит Гарт. — Начиная с ноября 2020 года все дела такие.       Некоторое время они все молчат. По улицам Аризоны дует лёгкий ветерок, лишь немного разгоняя тёплый воздух вокруг них.       — Так, ты думаешь…? — Сэм замолкает, не заканчивая вопрос.       — Джек, — просто говорит Кас и улыбается. Его рука находит руку Дина, и их пальцы переплетаются.              Дин плюхается в одно из кресел в кабинете Хэнка в следующую среду после их возвращения из Аризоны, и его руки уже нервно трясутся.       Хэнк, как обычно, откладывает свой планшет в сторону и одаривает Дина знакомой улыбкой.       — Есть ли что-то, о чём вы хотели бы сегодня поговорить, Дин?       Если бы кто-то сказал Дину шесть лет назад, что он по доброй воле будет ходить к психотерапевту раз в неделю в течение шести лет, то Дин бы просто посмеялся над этим. Он пропустил пару встреч из-за учёбы, работы и поездок с Касом на его лекции о растениях, но теперь он вроде как даже ждёт этого. Всё немного изменилось с тех пор, как он только начал ходить к Хэнку, — в начале Дин был просто в замешательстве, прокладывал себе путь по жизни с помощью тупого и слепого упрямства. Они потратили много времени на «распаковку травм», как это называет Хэнк, Дин сопротивлялся и сопротивлялся и даже несколько раз плакал. Сейчас они много говорят о том, как Дин справляется со всем изо дня в день, но иногда всё же возвращаются к тому дерьму, которое Дин несёт с собой через всю жизнь. Он обнаружил, что чем дольше принимает лекарства, тем лучше спит, и тем больше он рассказывает Хэнку, и тем больше давно забытых воспоминаний возвращаются к нему. Не все они ужасные, но, конечно, большая часть не так уж и хороша. Но есть и такие, как воспоминания о неудачных поделках, которые он мастерил с Сэмом, чтобы как-то развлечь его в мотелях; есть смутное воспоминание о матери, называющей его «прекрасным мальчиком», втыкающей цветы в его волосы; есть Джон, обнимающий Дина за плечи, когда ему было лет тринадцать, и говорящий, что он чертовски хороший стрелок.       — Ездил в Аризону на прошлых выходных, — говорит Дин, как обычно смотря на ковёр. — Было дело в Бельмонте, небольшой городок недалеко от Флагстаффа.       — Мм, — отвечает Хэнк, и этот звук всегда означает, что он слушает, и что Дин должен продолжать.       — Странное дело. На самом деле в итоге оказалось, что нам там нечего делать. Но… я просто думал, пока был там… — Дин неуверенно чешет шею. — Знаете, я вроде как всегда ненавидел Аризону. Один из моих менее любимых штатов. Там жарко и слишком много кактусов, и… Кажется, я ещё не рассказывал вам о Флагстаффе.       — Нет, — говорит Хэнк. — Не думаю.       — Да, ну, мне было шестнадцать, а Сэмми двенадцать. Боже, в том возрасте этот ребёнок был такой занозой в заднице. Все эти подростковые заскоки, знаете? И он всё время злился, чувствуя что я никогда не смогу дать ему то, чего он хочет. Ну, я не мог, потому что он хотел нормального отца, нормальную жизнь, перестать переезжать постоянно. Так что он постоянно злился, и когда ему было двенадцать, он… Мы жили во Флагстаффе, отец оставил нас там на несколько недель, и Сэмми сбежал от меня. Клянусь, я, блядь, везде его искал. Его не было две недели, и я подумал, что он мёртв, начал обзванивать морги, больницы… Оказалось, что этот маленький засранец прятался в старом заброшенном доме за городом с бездомной собакой, которую где-то нашёл. Он вернулся сам, когда у него закончились деньги, но… отец вернулся раньше.       Дин впивается ногтями в ладонь и на минуту замолкает.       — Что случилось, когда ваш отец вернулся домой? — мягко подсказывает Хэнк.       Дин делает вдох, и немного смущается от того, как прерывисто он выдыхает. Дело даже не в том, что они не говорили об этом раньше — не конкретно о Флагстаффе, а о стиле воспитания Джона, так сказать. Всё это время Дин достаточно неопределённо говорил об этом, на самом деле не осознавая, насколько плохо всё иногда было. Он почти уверен, что Хэнк сделал больше выводов о Джоне, основываясь на том, что Дин умалчивал, чем на том, что он рассказывал о своём отце: что Джон был строгим, любил дисциплину, что он воспитывал Дина как солдата, что он был праведным человеком, человеком с убеждениями, что он иногда бил Дина, но Дин убедился, что он никогда не бил Сэма, что ему не нужно было даже говорить Дину, что значит быть мужчиной, потому что сам Джон буквально источал маскулинность.       — Всё… Всё было плохо, — шепчет Дин ковру, чувствуя себя маленьким ребёнком из-за этого.       Сэм ничего не сказал, когда они были в Аризоне в те выходные, и Дин, честно говоря, не знал, вспоминал ли брат об этом или нет. В конце концов, это место было Раем для Сэма, по крайней мере, тогда. Долгое время Дин задавался вопросом, являются ли эти воспоминания о свободе и независимости всё ещё частью того, как выглядел бы Рай Сэма сейчас. Дин слишком боится спросить, дал ли он Сэму хоть что-то за последние пятнадцать лет, чтобы отметиться в его воспоминаниях чем-то большим, чем просто отсутствием.       Находясь так близко к месту, где всё это произошло, видя знаки на шоссе, указывающие на Флагстафф, Дин почувствовал, как всё это снова обрушивается на него. Он никогда не обсуждал случившееся с Сэмом, никогда никому не рассказывал, кроме Каса.       — Отец причинил вам боль? — спрашивает Хэнк, спокойный и прямолинейный, как всегда.       Дин сглатывает и кивает. Они уже говорили о том, что Дину далеко за сорок, и что он чувствует себя глупо, поднимая эту тему, потому что это больше не имеет значения. Не раз Хэнк мягко убеждал Дина, что травма его детства похожа на незажившую рану, которую оставили гноиться, — что то, что рана невидима, не означает, что не началось заражение, или что шрамов не осталось. Дин пытается ему поверить.       — Можете рассказать мне об этом? — снова подсказывает Хэнк.       Дин смотрит на свои ногти, чувствуя, как стыд и беспокойство нарастают в нём, как это происходит каждый раз, когда он приближается к разговору о чём-то подобном. Обычно в этот момент он качает головой или резко меняет тему, зная, что Хэнк не будет давить на него, даже хотя они оба знают, что Дин боится усилий, которые потребуются ему для обсуждения этой травмы.       — Это было не самое худшее избиение в моей жизни, — бормочет Дин через минуту, его руки дрожат. — Я имею в виду, что даже не самое худшее от отца. Но… но на самом деле это было гораздо хуже, потому что в тот раз он был трезв. Обычно всё плохое случалось, когда он был пьян, понимаете? И я знал, что после он всегда чувствовал себя плохо, и он знал, что я всегда его прощал. Но во Флагстаффе… Я… Я вернулся после того, как провёл весь день, прочёсывая лес на случай, если Сэм заблудился и умер, и отец ждал нас в мотеле. И мне пришлось… пришлось рассказать ему… Его лицо… Я никогда… Он избил меня, да, но ещё он наговорил столько дерьма.       Дин закрывает глаза, он помнит всё так ясно, как будто это было вчера. Джон душил его на кровати в мотеле, и Дин на секунду подумал, когда его зрение начало темнеть, а сознание затуманилось, что, возможно, отец всё-таки собирается убить его. Но хуже этого, хуже того, что Джон отпустил его ровно настолько, чтобы Дин сделал несколько отчаянных глотков воздуха, прежде чем перекрыть ему доступ к кислороду, было то, что в тот момент руки Джона на нём ощущались точно так же, как руки клиентов. Дин был просто телом — просто этой грёбаной пустой оболочкой для вожделения, ярости, сожаления или вины, или чего-то ещё, что кто-то хотел выплеснуть на него. Для Джона Дин был напоминанием об его умершей жене; лицо Дина было так похоже на её лицо, и с четырёх лет он исполнял её роль. Конечно, не в сексуальном плане, Джон никогда бы так к нему не прикоснулся, но эта роль была гнетущей и отягощенной таким количеством всего, что Дин не мог ей соответствовать. Это было похоже на клиента, потому что Дин не мог сказать «нет», и он так запутался и растерялся, связывая все переживания в своей голове, что казалось, что в нём было что-то чертовски глубоко неправильное, чтобы даже думать об этом.       Ещё хуже было от того, что Джон кричал ему в лицо, называл его ошибкой, никчёмным, куском дерьма, бесполезной тварью. Джон был охвачен страхом и яростью, и он не хотел этого, не думал, что так выйдет, но эти слова ранили Дина глубоко в сердце. После Джон, наконец, отпустил его, позволил ему повернуться на бок, прижав руку к шее и пытаясь снова начать дышать. И тогда голос отца стал тихим, ровным и холодным, как лёд.       — Если что-то случилось с твоим братом, то ты больше никогда меня не увидишь, пацан, — сказал Джон в спину Дина. Дверь номера мотеля со скрипом открылась и захлопнулась. Дин ещё долго лежал, свернувшись калачиком на кровати.       Именно эти слова, больше всего на свете, задели Дина. Они вонзились в его грудь и остались там, пульсируя в его сердце, разгораясь сильнее, чем когда-либо, когда позже в том же году Джон бросил его у Сонни.       Дин всегда знал, что он не такой, как Сэм, что Джон давно разделил их в своих мыслях и своих привязанностях. Но всё равно ему было больно это слышать.       Иакова я возлюбил, а Исава возненавидел…       Здесь, в кабинете Хэнка, Дин отстранённо задаётся вопросом, было ли и это тоже частью развития персонажей Чака? Чем были Дин и Сэм, если не библейским сюжетом, разыгрываемым снова и снова?       — Он сказал, что если мы не… что если что-то случилось с Сэмом, то он уйдёт. Знаете, просто бросит меня. Потому что как бы он мог смотреть на меня, если бы из-за меня убили Сэмми? И вообще, какой бы был от меня прок, если бы я не присматривал за братом? У меня была всего одна обязанность. Знаю, я уже говорил это раньше, но… чёрт возьми, я был согласен с ним. Я бы скорее всего умер, но я подумал, что он должен бросить меня, если я… если Сэм… — Дин трёт лицо. — Не знаю. Наверное, какое-то время я был немного не в себе из-за этого, даже после того, как Сэм вернулся.       — В этом есть смысл, — говорит Хэнк. — Возвращение Сэма не стёрло того, что сказал вам отец.       Дин снова кивает. Его горло сжимается, и смущение от того, что он сказал слишком много, переполняет его.       — Дин, — говорит Хэнк, как будто он может видеть, как это происходит. — Я уже говорил это раньше и повторю это столько раз, сколько вам нужно, чтобы услышать, что это не ваша вина. Вы не заслуживали такой боли, физической и эмоциональной. Я не виню Сэма, но ваш брат сам отвечал за свои поступки, даже когда ему было двенадцать. Никто не должен был винить вас за его решения.       Теперь у Дина дрожат и ноги, и он нервно дёргает коленом, ёрзая в кресле.       — Он был моей ответственностью, — бормочет Дин. Конечно, это уже всплывало раньше, много раз. Они потратили кучу сеансов на обсуждение их с братом отношений, и Дин чувствует, что да, в эти дни им с Сэмом легче дышится друг рядом с другом, но Дин не может полностью отказаться от своих старых чувств.       — Дин…       — Нет, я знаю. Знаю, — Дин на мгновение закрывает глаза, снова проводит рукой по лицу и заставляет себя встретиться взглядом со своим терапевтом. — Я был ребёнком, Сэм — самостоятельный человек, мой отец злился на себя за то, что не смог позаботиться о Сэме, да, я знаю.       Хэнк слегка улыбается и поправляет очки на переносице.       — Думаю, что вы в целом озвучили всё, что я собирался сказать, да. Я рад, что вы можете распознать эти вещи, даже если не всегда их чувствуете. Это действительно важно, и не каждый на это способен.       Дин закатывает глаза, втайне очень довольный этой похвалой. В первый раз, когда Хэнк сказал Дину, что гордится им, Дин провёл половину дороги домой в слезах.       — Просто… В последнее время много всего всплывает в моей памяти, — признаётся Дин. — Я всё продолжаю думать… Знаете, моему племяннику только что исполнилось четыре. И он такой невероятный ребенок, так сильно напоминает мне Сэма в том возрасте, но ещё он такой же озорной, как Эйлин. Он милый ребенок. И я всё продолжаю смотреть на него, думая: «Ему четыре года». Он всего лишь ребенок.       Дин замолкает. Он часто так делает во время их встреч. И Хэнк позволяет этим паузам длиться так долго, сколько необходимо, потому что понимает, что порой Дину нужно время, чтобы подобрать правильные слова.       — Он всего лишь ребёнок, — снова хрипло говорит Дин, и он не может сдержать слезу, скатывающуюся по его щеке. Он вытирает её. — И я… Он даже не мой ребенок, и я не знаю, что бы я сделал, если бы с ним что-то случилось. Я, блядь, даже думать об этом не могу. Но я смотрю на него и иногда задаюсь вопросом, как, чёрт возьми, мой отец мог сделать это.       — Сделать что? — спрашивает Хэнк, когда Дин не продолжает.       Дин прочищает горло. Он никому в этом не признавался, даже Касу. Он думает, что Сэм может знать, что Сэм может иногда думать о чём-то подобном, когда смотрит на Дина с Джудом.       — Мне было четыре, — снова шепчет Дин ковру. — Когда мама умерла, мне было четыре. Джуд не смог бы… Я не думаю, что Джуд смог бы удержать на руках шестимесячного ребёнка, понимаете? Ну, может, и смог бы, не знаю. Суть в том, что он ещё даже читать не умеет. Он знает букв шесть. Он не смог бы… Я не смог бы поручить ему заботу о ребёнке. Не то чтобы я когда-нибудь это сделаю, но он, вероятно, даже не поймёт, что я имею в виду. Но я помню… помню, как менял Сэму подгузники и следил за тем, чтобы он был накормлен, и… То есть… как, чёрт возьми, я делал это? Как отец позволил мне делать это? Я не помню себя настолько маленьким, но ведь я был таким, да? Я помню, как начал думать, что со мной что-то не так, что я не справляюсь, что я не могу быть тем, кем хочет видеть меня отец. Я чувствовал, что всё время лажаю, что не могу справиться с такой ответственностью… Но… но Джуд такой маленький, — Дин сдаётся и закрывает лицо руками. Он позволяет своим плечам вздрогнуть один раз, делая прерывистый вдох.       — Очень часто родители испытывают сильное эмоциональное потрясение, когда их ребёнок достигает возраста, в котором они были во время травматических для них событий, — говорит Хэнк. — Должно быть, трудно примирить то, что вы пережили в этом возрасте, с вашей потребностью защищать своего племянника.       — Я не родитель, — говорит Дин в свои руки.       — Вы знаете, что я имею в виду.       — Да, — Дин шмыгает носом и вытирает лицо рукавом. На маленьком столике рядом с его стулом есть коробка с салфетками, но он игнорирует их. — Чёрт. Я не знаю, док. Я бы сделал всё, чтобы он был в безопасности, понимаете?       — Вы верите, что тоже заслуживаете быть в безопасности, Дин? — осторожно спрашивает Хэнк, как будто понимая, что попадает прямо в больное место.       Дин отводит взгляд и не отвечает.              В начале декабря, в один из дней Дин приходит домой около семи вечера. Он замёрз и устал, после долгой смены просто накинул куртку поверх формы. Он открывает дверь, отмахиваясь от собак и их обычной радостной какофонии, и сбрасывает ботинки.       — Как работа? — спрашивает Кас с дивана в гостиной, и только в этот момент Дин наконец смотрит на него.       Кас сидит на диване в джинсах и розовом свитере и ест попкорн из жёлтой пластиковой миски. Единственный свет в комнате исходит от настольной лампы рядом с диваном и тёплого отблеска потрескивающего огня в камине. Дин стоит в дверях, собаки обнюхивают его, и он просто зацикливается на том, как мягко выглядит Кас в своём дурацком розовом свитере со своей дурацкой гигантской миской попкорна, которая, вероятно, заменила ему ужин.       Свитер текстурированный и такого пыльно-розового цвета, который у Дина никогда не хватило бы смелости надеть, но Кас выглядит в нём так чертовски мило, так нелепо уютно и тепло с его растрёпанными волосами, торчащими во все стороны.       «Я так чертовски сильно тебя люблю», — думает Дин. Иногда эта мысль поражает его вот так, ни с того ни с сего, настолько глубоко, что он чувствует боль в груди.       Кас замирает с горстью попкорна в руке на полпути ко рту.       — Что? — спрашивает он, потому что Дин просто стоит и смотрит на него.       Дин не знает, почему до сих пор это так тяжело. Он злится на себя из-за того, что ему приходится выдавливать из себя слова. Кас заслуживает лучшего, заслуживает слышать, что Дин любит его, каждый день до конца их жизней, если это то, чего Кас действительно хочет, если это то, что действительно делает его счастливым. Дину приходится наклониться и почесать Капитана за ухом, чтобы успокоиться, и это нелепо. Кажется, что он любит Каса целую вечность. Они умирали друг ради друга. У них есть совместная жизнь, общие корни, тесно связавшие их друг с другом.       В тот единственный раз, когда Кас уехал за границу, чтобы выступить с докладом, Дин буквально разваливался на части. Ни за что на свете он бы не сел на самолёт в Германию, просто чтобы Кас мог встретиться с Петером Вольлебеном и поучаствовать в симпозиуме по деревьям или что-то в этом роде. Эта поездка была всего на пару дней, но Дин так злился из-за всего подряд, пока Каса не было рядом, а когда Кас вернулся, то Дин просто не мог от него отлипнуть. Как будто он не мог перестать прикасаться к Касу, не мог вынести даже минуты расставания. Это было откровенно неловко. Кас клянётся, что ему тоже было тяжело без Дина, но Дин почти уверен, что именно он был тем, кто просто не смог с этим справиться.       — Ничего, — говорит Дин, идя по скрипучим половицам к дивану. Так глупо, что его сердце бьётся так сильно. Очень легко обхватить лицо Каса руками и гораздо сложнее произнести эти слова. — Просто я люблю тебя.       Кас улыбается ему, блаженно, по-ангельски, и тянет Дина на себя, чтобы поцеловать.       — И я люблю тебя, Дин, — бормочет Кас ему в губы, когда Дин садится верхом на его колени, и Кас запускает одну руку под его медицинскую форму. Дин не может ничего с собой поделать, думая, что Кас, срывающий с него одежду, невероятно горяч, возможно, это навеяно всеми просмотренными сериями «Доктора Секси». Ещё одно преимущество его работы.       — Я так сильно тебя люблю, — говорит Дин, потому что ему, наверное, стоит больше практиковаться. На этот раз Кас просто улыбается, и Дин цепляется за его дурацкий розовый свитер, цепляется за это чувство.              Канун Нового Года выдался необычайно тёплым. Сэм и Эйлин берут выходной и привозят с собой в Вайоминг Джуда, чтобы провести там ночь. Джуд просто обожает животных, особенно куриц, которыми он на данный момент буквально одержим. Кас сидит, скрестив ноги, на земле у курятника и позволяет Джуду держать в руках одну из самых спокойных куриц, пока Дин и Эйлин спорят о том, кто будет ответственным за гриль. Сэм, не обращая на них внимания, тайком подкармливает кошек и собак на кухне. Также в доме сейчас находится гусь, но Кас запер его в кабинете, опасаясь, что он может преследовать и/или напасть на их гостей.       Дин обнаружил это временное дополнение к домашнему хозяйству ночью после Рождества. Он проснулся с ощущением, что кто-то наблюдает за ним, и сонно сел на кровати; Кас спал рядом, одна из кошек лежала между ними, Капитан и Эрп развалились у ног Дина. Сорняк дремал на своём обычном месте, свернувшись калачиком рядом с кроватью со стороны Каса. Сорняк никогда не забывает, что именно Кас спас ему жизнь, найдя на обочине дороги, и Дин не может его за это винить.       Дину потребовалось мгновение, чтобы заметить чью-то тень в дверном проёме. На секунду адреналин пронзил его тело, прежде чем он фыркнул и позволил себе упасть обратно на подушку, хлопнув Каса по плечу.       — Кас.       — Ммм?       — Там гусь.       — Хм?       Дин ткнул Каса в грудь, снова закрывая глаза.       — Почему в нашей спальне гусь, чувак?       — Вывихнутое крыло, — сонно пробормотал Кас, прижимаясь ближе к Дину. — Агрессивен с другими птицами.       Дин уткнулся носом в грудь Каса, и тепло его тела и желание спать снова окутали его.       — Ясно. Иди нахуй.       — Утром, — пробормотал Кас, и Дин смутно припоминает, как усмехнулся, прежде чем снова заснуть.       Когда Эйлин выигрывает право готовить мясо, Дин берёт Джуда в амбар и позволяет ему помочь оседлать одну из самых дружелюбных лошадей. Большая белая лошадь в серую крапинку уже несколько лет находится в их реабилитационном центре. Наедине Дин называет её Лицо со шрамом, но в присутствии Каса приходится переключаться на Монтану, чтобы тот не злился и не расстраивался. У лошади ужасный шрам, пересекающий всю морду от лба до носа. Она пришла к ним испуганная и с запущенной чесоткой, но Дин сразу же влюбился в неё. Возможно, во всём были виноваты его давние мечты стать ковбоем, возможно, он слишком увлёкся длительным завоеванием доверия лошади, но Дин знал, что это было одно из тех животных, о которых он собирался заботиться самостоятельно. Было что-то в том, чтобы помочь исцелиться этому израненному животному, пережившему жестокое обращение, что, возможно, немного исцелило и самого Дина.       Когда Лицо со шрамом оседлана, Дин сажает Джуда перед собой и катает его по территории. Он проводит большую часть времени, ухмыляясь, удерживая своего племянника от падения и слушая его восторженный смех. Когда они возвращаются и умываются, Кас заканчивает со сложным расписанием кормления и полива на день, и по дому разносится аромат стейков и жареных овощей.       Позже, когда Сэм укладывает Джуда спать в одной из гостевых спален, взрослые собираются на улице, пьют чай или кофе без кофеина и едят ягодный пирог, который Дин испёк из замороженных ягод, припрятанных с их летнего урожая.       Одним из последних проектов Дина было строительство небольшого сооружения, похожего на беседку, прямо за пределами сада. Одновременно туда могут поместиться только два человека и синтезатор. Кас любит брать свой недавно купленный инструмент на улицу и играть растениям, независимо от того, как сильно Дин дразнит его по этому поводу.       — Альберт Эйнштейн играл на пианино для червей, — высокомерно сказал Кас, и Дину было нечего на это возразить, поэтому он просто построил ему беседку, чтобы защитить от дождя.       Кас всё ещё учится играть, но его исполнение оды «К радости» становится смутно узнаваемым. Эйлин, которая всё равно не слышит, составляет Касу компанию, и их смех вместе со звуками музыки доносится до Дина и Сэма, сидящих на ступеньках.       Сэм без предупреждения обнимает Дина за плечи. На его лице появляется улыбка, когда он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на ночное небо.       — Знаешь, мне здесь нравится, — говорит он. — Вы, парни, действительно превратили это место во что-то особенное.       Дину становится тепло от объятия брата и его слов. Он тоже улыбается, наблюдая за лицом Сэма, пока тот любуется звёздами.       — Да. Ну, по большей части всем этим занимается Кас, но мне вроде как нравится ему помогать.       Сэм сжимает его плечи.       — Ты тоже много делаешь, — говорит он, и тут же меняет тему, прежде чем Дин успевает возразить. — Мы с Эйлин всё-таки решили купить тот дом. Помнишь, тот, который я показывал тебе, с качелями из шин?       — Правда? — Дин делает глоток своего кофе без кофеина. Кружка в его руках тёплая, и он чувствует себя очень уютно в своей куртке, тепло просто окутывает его. — Вы, кажется, уже точно решили усыновить тех близняшек?       Сэм пожимает плечами.       — Мы хотим, чтобы у нас было достаточно места для них. Нам всё ещё нужно пройти проверки и всё остальное, но да. Да, мы очень этого хотим.       Дин кивает. Сэм и Эйлин уже несколько месяцев общаются с соцработником по поводу двухлетних близняшек, которым ищут семью.       — Вы оставите их имена?       — Думаю, да, — тихо смеётся Сэм. — Я сомневался по поводу имени Барбара, пока ты не заметил, что мы можем называть её Бобби. Конечно, я бы так ребёнка не назвал, но её уже так зовут… А Лесли просто очень милое имя.       — Не могу поверить, что вы двое собираетесь пройти через всё это снова, — легко говорит Дин, толкая брата локтем в бок, чтобы было ясно, что он просто дразнит. — Ты уже слишком старый, чтобы угнаться за малышом.       — Говори за себя, я вообще-то забочусь о своих суставах.       Они замолкают на некоторое время, наблюдая за своими партнёрами, сидящими в свете гирлянды, украшающей беседку. Большую часть времени Дин называет Каса своим партнёром, но иногда он всё ещё использует слово «парень». Сэма это раздражает, потому что он думает, что Дин до сих пор не может взять на себя обязательства или что-то в этом роде, но это не так. Дину нравится называть Каса своим парнем, потому что он так долго не мог этого делать. Он пытается наверстать все те годы, когда слишком боялся сказать это, привыкая к тому, как это ощущается, к тому, как это до сих пор вызывает лёгкий трепет в его груди. Также он никогда не поправляет своих коллег — и Сэма иногда, — когда они называют Каса его мужем. Технически они не женаты — у них не было свадьбы, и они не ходили в мэрию. Кас придерживается своей позиции, что им не нужен брак как религиозное или юридическое соглашение, и Дина это не беспокоит. Теперь Дин почти уверен, что их союз нерушим, и Кас уже взял его фамилию для документов, так что всё остальное не важно.       Дин не забыл, что сказал Кас шесть лет назад, когда они стояли на коленях на парковке, наблюдая, как умирает другая версия Дина. Дин не забыл о Ионафане и Давиде, о союзе между душами.       Теперь у Дина и Каса есть ещё по одной татуировке, выполненной белыми чернилами на рёбрах. Это енохианский, но на этот раз на коже, а не на кости. Дин не силён в лингвистике, но Кас объяснил, что это что-то вроде бесконечной формы глагола «выбирать». Он сказал, что в зависимости от подлежащего это может означать и «я выбираю» и «выбранный».       Это их соглашение: выбирать, разрешать себе быть выбранным.       — Эй, Дин? — выражение лица Сэма теперь кажется отстранённым, он смотрит куда-то вдаль, в темноту за пределами фермы.       — Да?       — Думаешь, Кас прав? Что то, что происходит с призраками, связано с Джеком, ну, или знаешь, с Богом, давшим им возможность искупить вину? Найти путь на Небеса?       Дин отвечает не сразу. Это милая теория. Даже слишком милая. Он думает о Касе, говорящем: «Хорошие вещи случаются, Дин» в день их первой встречи. Дин не верил в это тогда и даже сейчас не может по-настоящему в это поверить. Может быть, Чака больше нет, нет силы зла, управляющей их сюжетной линией, но это не значит, что есть и сила добра.       — Не знаю, чувак, — говорит Дин. — Это ты у нас веришь во всякое духовное дерьмо. Так что ты мне скажи.       — Эй, — Сэм хлопает ладонью по предплечью Дина, но руку не убирает. — Я верю в то, что нужно делать добро, хорошо? И я верю в то, что сказал нам Джек. Что его любовь всегда будет где-то там, во Вселенной. Я знаю, что для тебя это звучит бредово, но я верю в любовь, Дин.       Дину требуется приложить небольшое усилие, чтобы не фыркнуть в ответ на это. Он старается меньше издеваться над Сэмом, если это касается чего-то важного. Конечно, он всё ещё дразнит его из-за причёски и на прочие братские темы. Но никогда не из-за слов о любви, воспитании детей и вере. Дин пытается дать Сэму возможность иметь всё это.       Дин думает о руке Сэма, обнимающей его так, как не обнимала бы шесть лет назад, смотрит на Эйлин, которая активно жестикулирует, смеётся и заставляет Каса улыбнуться ей в ответ, как бы он не пытался от неё отмахнуться. В груди Дина есть трещина, из-за которой он так чертовски нежно относится к своей семье. Он любит их, любит их больше всего на свете.       Дин кое-что понял некоторое время назад, когда Кас снова заговорил с ним о призраках через несколько дней после их поездки в Аризону. Дин не знает, верит ли он в теорию Каса, не уверен, что достаточно оптимистичен, чтобы верить, что всё может быть вот так просто или справедливо. Дин даже не знает, верит ли он в то, что каждый достоин искупления. Что он знает наверняка, так это то, что Эйлин работает над новым «Зелёным курсом» с представителями из Вашингтона в рамках своей практики в области экологического права. Сэм стал полноценным социальным работником и заботится о детях, которые, по его собственному признанию, напоминают ему брата. Кас выращивает растения с такой нежностью, что они цветут, даже когда не должны были, подпитываемые его любовью, верой и словами, которые он им шепчет. Он принимает каждое раненое животное, которое попадается ему на пути, и ухаживает за ними, залечивая их раны, давая приют всем, кого нельзя вернуть в дикую природу — от гусей до капибары и нескладного лосёнка.       Дин, в свою очередь, больше не убивает людей. Он лечит их. Он помогает живым.       Все они ищут искупления.       — Я знаю, — говорит Дин, похлопывая своего младшего брата по спине. Он не знает, верит ли он в любовь, но в этот момент он её чувствует.       Кас оглядывается через плечо, всё ещё сидя за своим синтезатором, и улыбается Дину. Это та улыбка, которая всегда растапливает сердце Дина, та, ради которой он сделал бы всё, что угодно. Именно поэтому он позволил Касу продолжать приводить в их дом бездомных животных, поэтому он покупает Касу дорогущий грунт, поэтому он заставляет себя регулярно принимать лекарства, даже когда задумывается о том, что всё это для него значит.       Дин так чертовски слаб, когда дело касается счастья Каса.       Однажды Кас умер из-за своего счастья, но он заслуживает по-настоящему испытывать его. Никто не должен умирать из-за того, как сильно он любит. Кас заслуживает быть счастливым, и он заслуживает того, чтобы жить.       Дин ещё работает над своими чувствами мазохизма, мученичества и всего такого, и он ещё не совсем верит, что сам всего этого заслуживает, но он знает, что часть благополучия Каса — это счастье Дина, и, конечно, Дин продолжит жить. Когда он не может позаботиться о себе — а иногда он просто не может, независимо от того, насколько хороша его жизнь, или как положительно влияют на него лекарства, — он старается заботиться о себе ради Каса. Иногда он даже думает, что заслуживает, по крайней мере, быть свидетелем счастья Каса, видеть, как растут его племянник и будущие племянницы, наблюдать, как Сэм и Эйлин любят друг друга.       У Дина нет иллюзий по поводу того, что все они будут жить долго и счастливо, смысл не в этом, он верит, что все они заслуживают того, чтобы жить.              И они живут.       

***

      Комментарий от автора:       Во время написания этого фанфика я отправилась в Вайоминг. Всё закончилось тем, что я провела много времени в горах, гуляя в одиночестве и размышляя о том, как Дин ходит на терапию, и одновременно с этим пытаясь осмыслить свои собственные чувства.       Мир вокруг меня изменился, и я искала — ищу — способы смириться, справиться с непрекращающейся скорбью по жизням, унесённым пандемией, и также с потерями и переменами в моей жизни за последний год. У меня до сих пор нет ответа, как сделать это, но я поехала в Вайоминг по той же причине, по которой написала этот фик: чтобы справиться с травмой.       В течение шести месяцев (или чуть больше) написание этого фанфика было моим механизмом преодоления всего этого. Я прекрасно осознаю, что проецировала — и проецирую — свои эмоции на этот сериал, который не смотрела пять лет, чтобы справиться со слишком ошеломляющими событиями в реальной жизни. Эта работа была со мной в самые мрачные периоды, и я думаю, что она определённо помогла мне пройти через них.       Как уже было упомянуто в комментарии к «Пересекая черту», Дин в этой работе более сломлен, чем, возможно, был на самом деле. Я думаю, что он очень сложный персонаж, и что сериал оказал ему и всем нам медвежью услугу, не дав ему шанса научиться жить для себя. Сериал никогда не собирался дать этим персонажам надлежащий шанс разобраться с их травмами — у создателей просто не хватило способностей или такта разобраться со всеми проблемами после пятнадцати лет игнорирования их.       Я сожалею о младшем Дине (из «Пересекая черту»), но я хотела дать Дину и смерть, которую он заслуживал, и жизнь, которую он заслуживал. Мы должны были получить хотя бы одно.       Ещё раз спасибо всем, кто отправился со мной в это путешествие. Возможно, я просто буду писать другие концовки этого дурацкого шоу, пока не умру. Мы просто заслуживали гораздо лучшего.       Пожалуйста, берегите себя!