You want it darker?

      Касу приходится заново учиться понимать время.       Он был заперт в человеческой плоти достаточно долго, поэтому это не так сложно, и на этот раз это не ощущается как падение или наказание. Свет, который был в Кастиэле целую вечность, не исчез. Он может чувствовать его в своём человеческом сердцебиении, в том, как его тело отсчитывает секунды до своего неизбежного разрушения.       Иногда это неудобно, то, как дни могут тянуться вечно, или то, как иногда Кас может на мгновение посмотреть вдаль и обнаружить, что потерял часы. Он не беспокоится об этом. Это временно. Он вспомнит, как воспринимать время совершенно линейно, как нечто большее, чем частота, как это делают люди.       В бытие человеком есть много приятных вещей. Еда, сон, секс. Партнёрство. Кас цепляется за эти мелочи, ухаживает за растениями и животными, потому что ему больше не нужно заботиться о чём-то космического масштаба, чтобы чувствовать удовлетворение. Если он не может быть ангелом, — и он не сожалеет об этом решении, ни за что в жизни он не променял бы то, что у него есть сейчас, на свою благодать, — то он может стать своего рода святым покровителем земли, на которой живёт. Ну, не святым, возможно, но хранителем. Ухаживать, заботиться. Любить.       Есть что-то прекрасное в том, чтобы быть человеком, в том, чтобы выбрать быть человеком. Иногда Кас скучает по своей благодати, в те моменты, когда он видит раненое животное, которое не может вылечить, или когда Дину снятся кошмары, которые он не может заставить исчезнуть. Но Кас так долго наблюдал за миром, и только сейчас он по-настоящему чувствует его, чувствует себя его частью.       Единственное, о чём сожалеет Кас, — это Джек. Он лучше других понимает, какой оказалась судьба Джека, что всё это значило. Он понимает, что Джек взял на себя эту ответственность, что он сделал это с любовью, что сейчас он сам является воплощением любви во Вселенной. Это не такой уж и плохой конец, на самом деле это совсем не конец.       Но Кас был его отцом, пусть и не самым лучшим. Джек выбрал его, и Кас принял это. Он дал обещание Келли и не раз подвёл её. Он потерпел неудачу.              Когда Билли затянуло в Пустоту, она была разгневана. Она и так умирала, так что Кас просто приблизил её конец, но в короткие моменты сознания, когда они дрейфовали между Вселенной и бесконечным вакуумом Пустоты, Билли вложила свою косу в руку Каса.       — Глупо, — пробормотала Смерть. Она сорвала белое кольцо со своей руки и надела его на палец Каса, — что после всего, это будешь ты…       — Я не понимаю, — сказал Кас, пока Пустота затягивала их в себя, глубже, глубже, глубже.       — Поймёшь, — ответила Билли, закрывая глаза. Она умерла, как только ничто полностью окутало их.       Но Кас снова остался одинокой точкой сознания перед лицом всего этого огромного неисчислимого ничто.       После этого всё стало размытым. Сильный холод пробрал Каса до костей; сила, не похожая ни на благодать, ни на души из Чистилища, ни на что другое, что он когда-либо чувствовал, разворачивалась внутри него. Мощь и глубина этого заставили его глаза гореть.       Тогда он понял то, чего не знал даже будучи ангелом, даже после миллиардов лет существования. Детали исчезли, когда он попытался вспомнить их позже, его человеческий мозг ухватился за знание, которое наполнило его, не способный осмыслить его абсолютное значение.       Конечно, он понимал, что был Смертью, с кольцом на пальце, похожим на лёд, но это было похоже на бытие сосудом, — возможно, не для сущности, а для силы, которая текла через него. Это была сила, древняя, как само время, во времени и вне его. Кас, отчаявшийся за несколько мгновений до своей смерти найти способ помочь Винчестерам, собрал бы всю эту силу и сбежал. Но знание и мощь в его венах заставили его ждать, разобрали его на части, пока он не смог увидеть переплетающиеся и пересекающиеся нити Вселенной, пока настоящее не стало для него не более чем короткой вспышкой.       Он ждал.       Даже Пустота, казалось, затаила дыхание.       А потом…       А потом…       Книга Бога была открыта, и Кас мог видеть её, мог видеть сквозь время и пространство и то ничто, что окружало его в мёртвой зоне Пустоты, мог заглянуть за плечи Михаила и Люцифера — своих старших братьев, своих бывших кумиров, архангелов, которые должны были быть лучшими из них, — и прочитать то, что было написано на её страницах. Это не было словами в линейном, человеческом смысле; даже в моменты между бытием Смертью и человеком, ангельский разум Каса не мог воспроизвести это в памяти; концепции, записанные там, были слишком сложны для полного понимания.       Время вращалось вокруг книги Бога. В конце Смерть пожнёт его, это было ясно, но Смерть была мертва… Сила внутри Каса не была сущностью, не имела личности, и всё же она была связана с Естественным Порядком, с нитью, более глубокой, чем творение — или, возможно, это было само творение, даже если это была смерть и разрушение. Кас понял в не совсем телесных глубинах своих вен, что то, что он впитал в себя, было чем-то незавершенным и болезненным, чем-то, стремящимся стать целым.       Когда Кас появился на том пляже и завершил их историю одним взмахом косы Смерти, он пожал Чака, но не стёр его из бытия. Вкратце, во всём этом потоке знаний он понял, что не имеет значения, умер ли Чак, так же, как когда Джек произнёс Слово, не имело значения, что Дин когда-то убил Смерть, или что Царица Савская и Иешуа были давно мертвы. Кас понял так, как только мог понять своим человеческим разумом, что время и смерть там вообще мало что значили.       В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.       Бог был в Слове, и Слово было во всём, и всё было Словом.       Не просто всё, но и везде и всегда. Всё это, всегда, вечно.       Слово было разрозненным и расколотым, заключённым в прошивку Вселенной, запечённым в земле, начертанным среди звёзд. Слово было светом, расстоянием, временем, массой, энергией, синхронностью, гравитацией, парадоксом, бытием. Слово было у Бога, и Слово было Бог. Слово стало единым целым, и в его единстве было всё сущее.       Кас мог видеть это, как уровни, в которых были заключены Смерть, Амара и Чак, связанные с каждой из их межпространственных форм света, были снова привязаны к материальной благодати и душе их нефилимов.       Они называли её Царицей Савской, потому что даже ангелы не знали имени нефилима, правящего теми землями в древние времена. Говорить о ней на Небесах было запрещено, потому что это стало бы признанием любви между ангелом и человеком. Насколько Кас знал, никто так и не понял, какой ангел зачал её, и как звали её человеческого родителя. Кас задавался вопросом, смотря на неё те несколько мгновений, охваченный благоговением и стоя на коленях, не могла ли она, вопреки всему, родиться от Рафаэля. В её глазах был тот же опасный блеск.       Конечно, Кас знал, что все версии Библии и других священных книг были чрезвычайно неточны. Тем не менее, он всегда думал о Иешуа как о пророке — не мессии, а о хорошем человеке, преданном своим представлениям о Боге. Никто никогда не намекал на то, что он мог быть нефилимом, и Кас сомневался, что Небесам вообще было известно об этом. В Новом Завете сказано мало правды, но у Каса было ужасное, раздражающее чувство, что если бы Евангелию от Луки вообще можно было доверять, то он мог бы точно определить, кто был отцом Иешуа из Назарета.       Габриэль был послан Богом в Назарет… И сказал ей ангел: «Не бойся, Мария, ибо ты обрела благодать у Бога…»       Сэм и Дин по понятным причинам, возможно, были сбиты с толку тем, что человек, которого они знали как Сына Божьего, оказался сосудом для Смерти, а не для своего предполагаемого Святого Отца. Но для Каса это ответило на вопрос об «Откровении», в котором четвёртый Всадник, Смерть, иногда интерпретировался как сам Иисус Христос.       Но в самом конце всё это не имело значение.       Джек открыл себя Вселенной, освободил Слово и стал им.       Они хотели спасти мир, и им это более или менее удалось. Джек принял ношу, которую ему суждено было нести. Сэм и Дин воспользовались дарами, предложенными им Джеком, и положили конец циклам, в которых они были заперты с рождения.       Но Кас потерпел неудачу.       В какой-то потаённой части своей новой человеческой души он надеялся, что, может быть… может быть, Джек всё ещё мог говорить с ним. Кас до сих пор помнит, что говорил Джошуа о том, что, возможно, Бог общался с ним, потому что он был садовником, и они понимали друг друга.       Это не единственная причина, по которой Кас начинает что-то выращивать, но она таится в глубине его сознания, когда он укрывает семена влажной землёй и ухаживает за всеми своими растениями с искренней любовью.       Джек не появляется. Кас знает, что в каком-то смысле он там. Он может чувствовать его в мягком тепле солнечных лучей, падающих ему на затылок, в весенних дождях, в цветах, распускающихся навстречу раннему утреннему солнцу. Он видит своего сына в ослепительном блеске солнца, отражающегося от заснеженных горных вершин, слышит его в мягком трепете крыльев летучей мыши среди деревьев в ночи, чувствует его в прохладе земли босыми пальцами ног.       Но это не одно и то же, и Кас скучает по Джеку больше, чем может выразить словами Дину или кому-то ещё. Кас всё ещё разговаривает с Джеком, даже если никогда не получает ответа. Он задаётся вопросом, что делает Джек, о чём думает, сохранил ли он какую-то сущность или полностью растворился в энергии Вселенной. Кас думает, изменил ли Джек что-то в загробной жизни. Они иногда говорили об этом, однажды даже с копией двадцатишестилетнего Дина, сидя на кухне. Джека, кажется, заинтересовали идеи Эйлин о необходимости шанса на искупление, который откроет путь на Небеса всем, кто захочет им воспользоваться. Конечно, Джек больше не был просто Джеком, но Кас надеялся, что в нём осталось что-то от того молодого человека — ребёнка, на самом деле, — которого он так сильно любил, что может повлиять на подход к оценке пожизненного опыта людей.       Иногда ночью, когда Кас не может заснуть, он сидит снаружи, завернувшись в одеяло, смотрит на звёзды и молится. Он никогда не получает ответа, но, может быть, этого ответа достаточно.              — Кас, что случилось с мятой, чувак? — голос Сэма доносится до Каса с утренним бризом через фоновые звуки кур, собак и общего обыденного хаоса на ферме. Кас отрывается от грядок, поднимаясь с колен и подходя к тому месту, где Сэм убирает опавшие листья и зимний суглинок. Сэм указывает ручкой своих грабель на растение, о котором идёт речь, пока Кас снимает перчатки и вытирает вспотевший лоб. Быть человеком намного влажнее, чем он помнил.       — О, — говорит Кас, прищурив глаза и смотря на выглядящие невинными зелёные листья, которые только начинают распускаться с приходом тёплой весны. — На этой грядке раньше росли лекарственные травы, но мята вытеснила всё остальное, поэтому я позволил ей занять всю грядку и оградил периметр слоем картона, чтобы она оставалась внутри.       — Понятно, — губы Сэма дёргаются, как будто он подавляет улыбку, но Кас не зацикливается на этом.       Это туманный день ранней весны, и этим утром Сэм предложил ему свою помощь, так как Эйлин и Дин учились вместе в Колорадо — Эйлин готовилась к экзамену на адвоката, а Дин ко вступительному тесту, — а Джуд был в гостях у одного из друзей из его детского сада. В эти дни Кас и Сэм редко проводят время только вдвоём, и Кас наслаждается их лёгким общением. Он скучает по Сэму — не так, как Дин, конечно, но Сэм — его друг, и он вспоминает все ночи, проведённые с Сэмом в бункере за исследованиями, с нежной ностальгией. У Каса нет желания возвращаться к той жизни, но то время было основополагающим для его понимания жизни.       — Это впечатляет, то, что ты тут сделал, — говорит Сэм, оглядывая двор. Садовый участок разросся с шести грядок за пределами оранжереи до шестнадцати участков, огороженных проволочной сеткой. А ещё Кас посадил цветы перед домом. Он немного беспокоился о том, что Дин подумает о гортензиях, но тот просто моргнул, смотря на высаженные кусты, и сказал Касу, немного ворчливо, что они выглядят красиво.       — Спасибо, — говорит Кас Сэму, позволяя себе слегка улыбнуться. Часто кажется, что часами, которые Кас проводит, ухаживая за своими растениями, он отдаёт себя саду и оранжерее; приятно чувствовать, что плоды его труда ценятся. Такое ощущение, что в ответ сад отдаёт ему себя. И это похоже на благодать, в каком-то своём смысле.       — Как твоя работа? — спрашивает Кас, когда Сэм снова начинает собирать листья между грядок.       — Ох. Ну, хорошо. Сложно, но хорошо. Дети, с которыми я работаю, просто замечательные. Просто трудно, ну, ты знаешь, видеть, через что они проходят каждый день. А нынешняя правовая система просто не создана для того, чтобы помогать им или их семьям.       — Вы с Эйлин всё ещё думаете о том, чтобы стать приёмными родителями?       Сэм улыбается, вокруг его глаз и рта появляются морщинки, совсем как у Дина. Кас так отчаянно любит свою маленькую семью.       — Да. Думаю, сначала нам стоит подыскать дом побольше, так что, возможно, не прямо сейчас, но да, мы планируем сделать это.       — Ты будешь отличным приёмным отцом, — серьёзно говорит Кас. Он снова натягивает перчатки и продолжает пропалывать грядку, на которой остановился. Когда он сажает семена, он предпочитает делать это голыми руками, чтобы чувствовать влагу почвы на своей коже, но некоторые инвазивные виды могут быть довольно колючими.       Некоторое время они работают в тишине. Только когда Сэм добирается до линии грядок, где работает Кас, он снова начинает говорить.       — Эй, могу я спросить тебя кое о чём?       — Конечно, — говорит Кас, поднимая на него взгляд, стоя на коленях с корнями одуванчика в одной руке.       Сэм опирается на грабли с серьёзным выражением лица.       — Я тут подумал… вы говорили с Дином о детях?       — О, — Кас отводит взгляд от Сэма и бросает корни в старый ящик, который использует для компоста.       — Мы обсуждали это, — признаётся Кас. Он старается быть осторожным, говоря с Сэмом о Дине. Если кто-то и может понять эту ошеломляющую природу любви к Дину Винчестеру, пусть и немного в другом ключе, так это, конечно же, его брат. Но доверие Дина всё ещё неустойчиво, и иногда Касу бывает сложно отделить то, что Дин считает глубокой эмоциональной тайной, от простой повседневной информации.       — Я не ожидаю, что мы будем воспитывать вместе человеческих детей.       — А ты хочешь? — голос Сэма тихий, мягкий.       Кас думает о Джеке и о всех родительских ошибках, которые он с ним допустил.       — На самом деле я думал об имени для девочки, — говорит он. Это совсем не важно, но ему кажется, что люди делятся подобными вещами. — Мэри Джо. Сокращённо — Эм Джей. Ты же знаешь, как Дину нравится давать ласковые прозвища людям, которых он любит.       Сэм прочищает горло, и когда Кас смотрит на него, он видит печаль, появившуюся в глазах Сэма.       — Да. Да, Эм Джей это… Это мило, Кас. Мама бы… Я думаю, маме бы очень понравилось. И Джо тоже.       — Иногда я думаю, что мне бы очень хотелось, чтобы у Дина был ещё один шанс вырастить ребёнка. Настоящий шанс. Но… — Кас пожимает плечами. — Я разделяю его опасения. Я тоже совсем не уверен, что эмоционально готов к тому, чтобы снова стать родителем.       Кас поднимается и переносит ящик с компостом к следующей грядке.       — Дин назвал нас «парой бездетных отцов». И я полагаю, он прав.       — Эй, — резко говорит Сэм. Он бросает грабли, обходит грядку, разделяющую их, и хватает Каса за руку. — Он не прав. Он не должен говорить подобное дерьмо, особенно тебе, — Сэм вздыхает, отпуская Каса, чтобы откинуть волосы с лица.       — Дин жесток по отношению к себе, что и так ужасно, но он не может вываливать всё это на тебя. Ты был отличным отцом для Джека. Он был твоим ребёнком, чувак. Нашим ребёнком. И он не перестал быть нашим ребёнком только потому… — Сэм неопределённо разводит руками. — Так что не надо… Ты всё ещё отец. Джек всё ещё твой ребёнок.       Кас ловит себя на том, что испытывает это странное ощущение в горле, сопровождающееся резью в глазах. Теперь это случается всё чаще с тех пор, как он стал человеком. В этот раз он не плачет, но близок к этому.       — Спасибо, Сэм.       Сэм снова сжимает его руку.       — Слушай, Кас. А ты когда-нибудь… Не хочу лезть не в своё дело, но ты не думал о том, чтобы поговорить с кем-нибудь? Знаешь, с психологом… или священником, с кем-то, с кем тебе будет комфортно. С кем-то, кто поможет тебе, ну, разобраться во всём.       — Я ценю твою заботу, — искренне говорит Кас, безумно благодарный Сэму за поддержку и сочувствие. — Но… — он замолкает, делая слишком долгую паузу, так что Сэму приходится ему подсказать.       — Но?       — Но я был почти первозданной небесной волной, Сэм. Я… существовал задолго до того, как родились вы с Дином, теперь я даже не могу назвать это жизнью. Во мне было столько необузданного намерения и радиации, столько слепой веры. Раньше я был… как там говорил Дин? А, да, «древний ужас», — Кас качает головой. — Я был чем-то неописуемым, прости меня за подобное самомнение. Как я могу… Я дрейфовал среди звёзд тысячи лет. Я наблюдал, как первый матриарх семейства астр пустил корни в меловой период. Я был не ограничен временем и пространством, непостижимым и неопровержимым одновременно. Эоны существования, Сэм, втиснуты в эту прекрасную человеческую жизнь, в это мгновение. С кем я могу поговорить о том, каково это — чувствовать собственную душу? Как я могу это объяснить?       Сэм кивает, в его глазах сочувствие. Они совсем не как у Дина, но Кас любит глаза Сэма за их доброту.       — Ты можешь поговорить со мной, Кас. Если когда-нибудь захочешь. Я могу не понять, но я выслушаю.       Грудь Каса переполняет это прекрасное человеческое чувство удовлетворения, дома, семьи.       — Спасибо, Сэм, — снова говорит Кас. — Возможно, однажды я воспользуюсь твоим предложением.       — В любое время, чувак, — Сэм хлопает Каса по плечу и поворачивается, чтобы поднять грабли. — Знаешь, я должен познакомить тебя с одним парнем с работы, который ведёт программу по ботанике. Он был очень заинтересован, когда я много лет назад упомянул о твоей оранжерее.       — Я буду рад встретиться с любым твоим другом, — говорит Кас, надеясь, что это вежливый ответ. В глубине души он испытывает двойственные чувства по поводу расширения своего нынешнего круга общения. Ему нравится жить здесь, в одном из самых малонаселённых штатов, быть спрятанным в горах вместе с Дином, их животными и растениями. Он наслаждается их еженедельными ужинами в Колорадо, особенно обсуждениями экологических проблем с Эйлин и болтовнёй Джуда. Клэр иногда пишет ему смс, и она обещала, что они с Кайей навестят их, когда в следующий раз будут в этих краях. Сейчас Кас, наверное, менее одинок, чем когда-либо был в своей жизни.       — Сэм?       Сэм оглядывается. В его волосах застрял сухой листик.       — Ты спрашивал о детях по какой-то определённой причине?       Сэм пожимает плечами.       — Не совсем. Я просто подумал, что вы тоже были бы отличными приёмными родителями.       Кас кивает.       — Возможно, ты прав, но я не думаю, что тебе следует говорить об этом с Дином.       Сэм удивлённо поднимает брови.       — Почему нет?       — Потому что, — медленно говорит Кас, смотря вдаль, туда, где собаки гоняются друг за другом, виляя хвостами и гавкая друг на друга, — он согласится, если ты его попросишь, или если он подумает, что должен сделать это. И это разобьёт ему сердце. Он отлично справится, и я знаю, что детям будет хорошо с ним, но любить ребёнка, так, как любит Дин, а потом расстаться с ним… Ты можешь подумать, что я эгоист, но я не хочу, чтобы Дин снова пережил такую потерю и разбитое сердце.       Сэм на мгновение замолкает, задумчиво нахмурив брови. Он рассеянно поднимает руку и поправляет очки на переносице.       — На самом деле я не думал об этом в таком ключе, — признаётся Сэм. — Но ты, наверное, прав.       Сэм вздыхает и вытягивает свои длинные руки над головой, расправляя плечи. Встряхнув головой, он резко меняет тему и спрашивает, не хочет ли Кастиэль пообедать в одном вегетарианском ресторанчике в Ларами. Кас соглашается, и Сэм выглядит искренне воодушевлённым — с Эйлин в этом плане проще, чем с Дином, но она определённо не вегетарианка. Кас же, вероятно, мог бы им стать, если бы был предоставлен сам себе, несмотря на свою периодическую тягу к красному мясу.       Большую часть утра они работают в тишине, время от времени обмениваясь комментариями о книгах, которые прочитали, или какими-то местными новостями. Прежде чем пойти приводить себя в порядок перед обедом, Кас ведёт Сэма в амбар, чтобы показать ему гнездо, которое сплёл голубь на стропилах, и домик, который он обустроил для раненой белки с перевязанной лапкой. Белка настороженно смотрит на них, но это заставляет Сэма широко улыбнуться.       — Чувак. Это очаровательно.       — Это довольно мило, — признаёт Кас. — Он вёл себя на удивление хорошо.       — Что вы, парни, вообще собираетесь делать с этим местом? — Сэм указывает рукой на почти пустой амбар.       — Я ещё не уверен. Думаю, что был бы не против завести коз, но я… посмотрим, как пойдёт, — Кас кладёт горсть семян рядом с белкой и выводит их из сарая. — Прошлой ночью в курятник чуть не забрался койот, и Дин думает, что нам стоит завести сторожевую собаку, если мы собираемся иметь больше животных. Но меня беспокоит, как наши собаки с ней поладят, особенно Эрп. Она не любит делить с кем-то свою территорию. Думаю, нам следует взять осла-охранника.       Сэм издаёт тихий сдавленный звук, но когда Кас оглядывается, выражение его лица всё так же спокойно.       — Осёл-охранник?       — Да. Они очень заботятся о своём стаде.       — Понятно.       — Они очень преданные животные.       — Эм, да. Круто.       Они возвращаются к дому, и Сэм останавливается у задней лестницы. Он перекидывает руку через плечо Каса, и они стоят вместе, смотря на двор, небольшой лес на задней половине участка и горы вдалеке, которые обрамляют широкое открытое небо.       Сэм вздыхает через пару минут, сжимая плечо Каса, прежде чем отпустить.       — Спасибо, что заботишься о нём, — тихо говорит Сэм, как будто Дин может услышать его сентиментальный порыв, будучи на расстоянии многих миль. — Я так рад, что вы заботитесь друг о друге.       Кас чувствует, как к его щекам приливает тепло, и он улыбается Сэму. Долгое время всё это казалось невозможным. Кас никогда не осмеливался мечтать о подобном, не по-настоящему. Он не мог представить себе день, когда Дин стал бы открыто говорить о них — о себе. Кас не представлял себе будущее, в котором Дин будет держать его руку за столом во время семейных ужинов или класть голову на плечо Каса на кино-вечерах с Сэмом и Эйлин.       Кас никогда не представлял себе этого, но всегда хотел. И вот оно. Вот они.       — Я всегда буду заботиться о нём, — серьёзно отвечает Кас. — Так долго, как он позволит мне.              Одним тихим вечером в их фермерском доме в Вайоминге, Дин приподнимается на локте в их кровати, наваливаясь на Каса всем своим весом и нависая над ним. Кас любит его тепло, медь веснушек, то, как свет отражается в его глазах.       Они разговаривали, Дин мягко подтрунивал над Касом из-за того, что тот каким-то образом умудрился испачкать грязью затылок (и впоследствии и их постель), но сейчас они замолкают, просто смотря друг на друга.       Кас никогда не чувствовал, что он смотрит на Дина достаточно долго, или держит его в объятиях достаточно долго, или слушает его смех достаточно долго. Он хочет ещё тридцать или сорок лет этого, хочет умереть старым и умиротворённым рядом с ним, когда у Дина будет шанс прожить долгую хорошую жизнь, прожить на земле дольше, чем он провёл в Аду.       Дин проводит пальцами по коже Каса, останавливаясь, прижав подушечку большого пальца к морщинкам, собравшимся в уголке его левого глаза.       Дин улыбается ему, нежно и игриво.       — Старик, — говорит он.       Кас хватает Дина за запястье.       — Тебя это беспокоит? Что я старею?       — Ты спрашиваешь, буду ли я всё равно любить тебя, когда ты перестанешь быть молодым и красивым? — ухмыляется Дин, всегда такой красивый, стареющий так, что это словно делает его ещё красивее. — Конечно, детка.       Большой палец Дина мягко поглаживает уголок глаза Каса, и улыбка Дина исчезает, превращаясь в нечто больше похожее на смущение, вид, который он принимает всякий раз, когда намеренно пытается быть уязвимым. Кас не торопит его. Он бы ждал годами, только чтобы Дин посмотрел на него. Увидел его.       — Я, эм, они мне нравятся, — Дин подносит руку ко лбу Каса, разглаживая морщинки там. — Твои старческие морщины. Это заставляет меня чувствовать, что ты правда здесь.       Кас опускает руки на бока Дина, легко поглаживая кожу.       — Я никуда не денусь.       — Я знаю, — Дин целует Каса в уголок глаза, и Кас чувствует его улыбку на своей коже. — Я бы убил тебя, если бы ты бросил меня со всеми этими проклятыми животными.       Это заставляет Каса рассмеяться, и он отстраняет Дина от себя, чтобы снова посмотреть на него, не кося глаза. Он обхватывает лицо Дина руками и улыбается ему.       — Ты любишь этих животных.       — Заткнись.       Кас целует его, потому что может, потому что Дин тёплый, добрый и потрясающий, потому что Дин открывает своё сердце каждой заблудшей душе, которую Кас приносит в их дом.       Дин улыбается в поцелуй, от чего у Каса всегда сжимается его человеческое сердце. Это ошеломляет. Всегда ошеломляет — возможность видеть такого Дина, чувствовать Дина рядом с собой, просыпаться каждый день и знать, что он рядом, что он в безопасности.       Впервые с тех пор, как он вытащил его из Ада, Кас думает, что Дин, возможно, тоже начинает чувствовать себя в безопасности. Касу не нужно видеть душу Дина, чтобы понять, что что-то глубоко в нём начинает исцеляться.       Дин откидывается на кровать и притягивает Каса в свои объятия. Кас охотно подаётся ему навстречу, опуская голову на ключицу Дина, и подбородок Дина прижимается к его плечу. Кас только начинает засыпать в сонной тишине, когда Дин шепчет ему на ухо:       — Кас?       — Да, Дин?       Наступает долгая пауза, но Кас привык терпеливо ждать, когда Дин соберётся с мыслями.       Голос Дина хриплый, когда он наконец продолжает:       — Ты счастлив?       Кас сжимает руку Дина, лежащую на его груди, снова наполняясь теплом к этому мужчине, к этому моменту.       — Да, Дин, — шепчет Кас. — Я очень счастлив. Наверное, я не верю, что счастье… постоянно. Но в целом, с точки зрения того, доволен ли я своей жизнью? Да. Больше, чем я когда-либо мог мечтать.       Руки Дина напрягаются вокруг него, притягивая ближе. Дыхание Дина обжигает его кожу.       — Хорошо, — говорит Дин.       — А ты, Дин?       Наступает ещё одна долгая пауза. Кас чувствует, как Дин дышит рядом с ним, чувствует, как бьётся его пульс на запястье, прижатом к груди Каса.       — Я… — Дин замолкает, сглатывает и пытается снова. — Я, эм, боюсь, наверное. Что у меня есть всё это, есть больше, чем я когда-либо думал, что у меня будет, и я знаю, как легко могу всё это потерять. Но я всё равно… Ну, я не знаю, каким должно быть счастье, понимаешь? Но то, что я чувствую, наверное, это то, каким я себе его представляю. Я… Я не хочу ничего другого.       Дин замолкает, и Кас ждёт, давая ему возможность продолжить разговор, если он захочет. Кас знает этого мужчину лучше, чем он знает самого себя большую часть времени.       — Я люблю тебя, — наконец шепчет Дин, его дыхание немного сбивается. Это не то, что они говорят друг другу постоянно. Кас на самом деле не против — в эти дни он не сомневается в привязанности Дина и лишь изредка испытывает неуверенность в своих обязательствах. Касу не нужно слышать это каждый день, чтобы знать, что это правда.       Кас поворачивается в объятиях Дина так, что их лица оказываются в нескольких дюймах друг от друга. Он кладёт обе ладони на грудь Дина и смотрит ему в глаза, широко улыбаясь, как делает всегда в ответ на эти слова.       — И я люблю тебя, — бормочет Кас.       Дин целует его. И этот поцелуй нежный, терпеливый, добрый, любящий. Всегда любящий.