Не нужён

      Собственно, делать нечего, так как сам Антон очень сильно согласен со словами Димки. Он тоже не знает, что ему делать и как быть, поэтому, дабы не терять время зря, он пошёл на английский. Там он и от Попова отвлечётся, и в принципе от всего, так как он сидит один за партой, ведь, по словам Анны Ивановны, «слишком много болтает».       Шастун зашёл в кабинет, бросил портфель и пошёл в коридор, заметив там своих друзей из параллельного класса. Дрон и Журавль, в принципе, из этого класса были самыми адекватными. Такой себе лучик солнца в пучине разврата и алкоголя. Собственно, их классный руководитель — соц.педагог Ольга Игоревна, тоже не внушала Антону доверия. Он сам думал, что в принципе школьный психолог — идея мягко говоря так себе, но Дрон утверждает, что она лучше Павла Алексеевича в тысячу раз. Очевидно, пиздит.       — О, длинный, тебя не хватало! — крикнул Димка Журавлёв, увидев Антона издалека. Было бы странно, если бы не увидел — кабинет английского находится недалеко от кабинетов начальных классов, дети в которых, дай Бог, ростом Шасту по пояс. — Че, где был летом?       — Дома, где мне ещё быть? Мама предлагала в Сочи, но я не захотел, отправил её одну, — сказал Антон. — Бля, мелкий, ну ты же уже не мелкий, че ты в меня врезаешься вечно? — теперь Антон обращался к третьекласснику. На самом деле, ну ведь не мелкий уже!       — Иди в жопу, — крикнул мальчик ему в ответ и убежал.       — Бля, обнаглели совсем. Даже мы такими не были, — сказал Антон, глядя мальчику вслед. Сзади раздался дикий ор. — А вы то чё ржёте? Нет, да я правду говорю, я никогда бы никому из старших так не сказал, я их боялся до усрачки!       — Шастун, ты себя видел? Тебя кто боятся будет? Даже мой хомяк грознее тебя выглядит! — это всё ещё ржал Дрон.       — Черти, блять. Ещё и ржут. Просто черти, вот прям натуральные, — возмущался Шастун.       — Кстати, по поводу натуральных. Мне Поз сказал, ты с Поповым уже успел поругаться? — заинтересовался Журавль. — Я, конечно, за тебя всегда горой, но тебе бы не советовал вообще с ним связываться. У его семейки собака питается лучше, чем все мы вместе взятые.       — Не понял. Он типа какая-то важная шишка?       — Ну типа того. У него родители — крутые бизнесмены. Говорят, без криминала не обходится. Что, собственно, логично: деньги честным путём заработать трудно. Вернее, заработать-то можно, а остаться при этом живым — трудно. Встанешь у кого-то на пути, да и в гробик сразу.       — Честно сказать? Похую совершенно. Я надеюсь, что школу окончу и никогда в жизни Попова больше не встречу, так он меня бесит, конечно. Ничего блять ему не сделал, а он меня хуями покрыл на двести лет вперёд. Так ведь ему ещё и экскурсию это сраную проводить. Вопрос только один: нахуя? У нас школа не такая уж и большая, поди не потеряется. А если потеряется — то и чёрт с ним! Он нам нахуй не нужён, ваш Арсений, в этой школе! — возмущался Антон. Возмущался настолько громко, что из класса выглянула Анна Ивановна.       — Шастун, ты можешь не орать? И вообще, давайте в класс, урок уже.       — Анна Иванна, если бы я мог не орать, я бы не орал! — ответил Шастун, покорно следуя в кабинет. — Ладно, парни, свидимся ещё.       Зайдя в кабинет, он сразу обратил внимание, что его парта занята не только им, но и чьим-то чёрным портфелем какого-то известного бренда: Шастун в них не особо разбирался. Рядом с партой, очевидно, стоял хозяин этого портфеля. И это был тот человек, которого Шастун видеть не то, чтобы не желал, просто мечтал как раз таки не видеть.       — Блять, ты угараешь? — спросил Шастун у Попова. Да, это его портфель.       — Слушай, типа я сам до пизды этому рад? — снова зажёгся Попов. Он и сам, на самом деле, этому не рад: он бы с радостью сидел с кем-то другим. Но, увы и ах, свободное место было только рядом с Шастуном.       — Good morning, children, sit down, please! — сказала Анна Ивановна, и все сели. — Okаy, let's start our les… — вдруг она прекратила свою речь. — Шастун, вот я как знала, что с тобой никого нельзя сажать! Чего ты привязался к Арсению?       — Извините, ой, то есть sorry, — извинился Антон. Лучше он не будет ни с кем ссориться в первый же день, а с Поповым потом разберётся. Сам.       — Продолжаем урок. Так, тема нашего сегодняшнего урока: «My holidays». — продолжала учительница.       — Кстати, Шастун. Необъяснимо, но факт: я бы и не потерялся. Экскурсию мне уже провели, так что после уроков можешь смело валить, — вдруг сказал Попов.       — Да? Странно, кто же согласился помочь такой премерзкой персоне? — раздался шёпот Димки с задней парты, который Попов, к счастью, не услышал. Или сделал вид.       — Вновь хочешь меня подставить? — вопросил Шастун.       — В первый раз ты обосрался сам, когда не слушал Волю. Отвечая на твой вопрос: нет, просто в нашем классе есть очень очаровательные дамы, — сказав это, Попов повернул голову в сторону сидящей в стороне Алёны и подмигнул ей, вызвав у самой Алёны красный румянец, а у Шастуна — рвотный позыв.       — Какой кошмар. Ну, хорошо хоть время на тебя своё тратить не придётся, — сказал Шастун.       — Чё ты так возмущаешься по поводу Алёны? Ты к ней яйца подкатывать собрался? Так я же не мешаю. Знаешь, я чужое не беру.       — Конченный, — сказал Антон. На этом общение закончилось.       Урок плавно перетёк в обсуждение того, как кто провёл лето. Позов рассказал, что был с семьёй в Греции, Оксана ездила к бабушке в Тулу, а Серёжа Матвиенко был в Армавире. В общем, всё было чинно и мирно, ничего не предвещало беды.

***

      Школьный день подошёл к концу, и Шаст, Макар и Димка с Серёжей шли по школьному двору, обсуждая, конечно же, Попова.       — Да я вообще не понимаю, что Алёнка могла в нём найти. Этот Попов — просто сгусток мерзости и отврата в одном человеке. Да, он, может, и симпатичный, но по натуре — просто гадость. Хотя, он богатый, этим всё оправдывается. Но блин, где Алёна и где этот Попов? Небо и земля, — возмущался друг Антона Макар. Он давно хотел подкатить к Алёнке, но возможности не было, так как он сам ей не нравился.       — Макар, успокойся, Попов — просто папенькин сынок, который надеется на деньги отца. Вот спорим? — сказал Шастун.       — Ну, спорим, — раздалось за спиной у него. Шастун развернулся, чтобы посмотреть, кто так нагло вклинивается в беседу, как вдруг резко стало больно в носу и он оказался на земле. Спустя пару секунд раздался шум и несколько пар рук уже поднимало его на ноги.       — Шаст, ты как? Живой? — с волнением спросил Димка. — Блять, он реально конченный.       — Блять, больно, — прошипел Шастун. Стоило заметить, что бьёт Попов неслабо: нос был разбит, рубашка — в крови. Отель, блять — триваго.       Пока ребята поднимали Шастуна на ноги, Попов ушёл в сторону дома. Он бы мог стерпеть всё: оскорбления в его сторону, в сторону его одежды или даже ориентации, как это произошло утром. Но то, что он «папенькин сынок», он терпеть не собирался. Особенно от Шастуна, хер пойми как появившегося в его жизни и раздражающего с каждой минутой всё больше и больше.        Стоит отметить, что он сам и не понял, как это всё произошло. Он просто услышал свою фамилию и заинтересовался, а потом уже и понял суть разговора, когда услышал слова «Попов» и «папенькин сынок» в одном предложении. На самом деле Алёна вообще ему никак не сдалась, она не в его вкусе. Но он никогда не будет терпеть такое оскорбление в его сторону.       Мысли сильнее начинают лезть в голову к Арсению. Он уже не помнит, как добирается до дома и как открывает входную дверь. Он бросается на кровать подушкой в лицо и пытается не думать. Но воспоминания сильней.

Воспоминания Арсения

      Четырёхлетний Арсюша сидел на полу и собирал кубики. За стенкой ссорились родители. На самом деле, он к этому привык и не обращал особого внимания.       — Постеснялся бы, хотя бы, своим блядям звонить при детях! — отчаянно кричала мама. Она у Арсения красивая — такие же яркие голубые глаза и чёрные волосы. А ещё она очень добрая и покупает Арсению мороженое.       — Тебя не должно волновать, кому и куда я звоню, поняла меня? — кричал в ответ отец.       Дальше он помнит то, как мама прижимала его к себе и плакала, обещая, что больше этого никогда не повторится.       Следующее воспоминание — в комнату к отцу заходит высокая и стройная девушка. Семилетний Арсюшка заходит в комнату, услышав стоны: вдруг кому-то больно? Всё что он видит — голая женщина, привязанная к кровати, но не скажешь, что ей было плохо. Скорее, наоборот, очень хорошо       — Вышел отсюда, щенок! Кто разрешал тебе сюда входить? — грозный крик отца. Резкая боль в спине и ремень в руке отца. — Слышишь, если спросят, то ты ничего не видел! — тихий плач Арсения. Он помнит только то, как плакал от боли в спине и не мог ничего сказать матери. Было бы больнее.

***

      Арсений ненавидел своего отца. Сейчас тот делает вид, будто этого совсем не было, но отношения с сыном он так и не наладил. Да, сейчас они общаются, но прежней доброты и тепла в их отношениях нет. Но с матерью Попов всё ещё очень близок и дружен.       Арсений устал от вечных сравнений с отцом. С самого начала школы он вечно слышал какие-то упрёки и от учителей, и даже от бабушки с дедушкой. Он часто дрался, защищая себя и своих друзей, но не всегда выходил победителем. И доставалось за это. Больнее всего было видеть разочарование в глазах матери. И вновь слышать упрёки отца.

Марш в детский сад, дружный класс, дважды два Раз на раз, баш на баш, чё, зассал? Не пацан? Тока глянь на себя: тут фингал, там синяк Хулиган, стыдоба, как ты смел, кем ты стал?

      Арсений так и не смог его простить. А спина побаливает и до сих пор, хотя вряд ли это от ремня. Скорее всего, просто негативные воспоминания и самовнушение, но это всё равно отвратительно. Мерзко. Неприятно. В первую очередь для самого Арсения.       Арсений и не простит. Теперь никогда. Он был готов на это два года назад. Даже год. И каждый раз он приходил к отцу в надежде на это. Но чем шире ты раскрываешь объятия — тем легче тебя распять.       Сейчас же вместо надежды на это в душе Арсения пустота. Так всегда: умирает надежда — возникает пустота.       Арсений обещал себе, что не будет это вспоминать. Но вновь всё испортил Шастун. Ему казалось невозможным то, что он видит этого человека первый раз в жизни, но от него уже одни проблемы. Каким-то неведомым образом он перевернул всю душу Арсения и вывернул то, что никто и никогда не должен был выворачивать.       И Арсения это бесило.       — Сука, Шастун. Какая же ты сука, — сказал Попов самому себе. — И друзья твои — суки. Всё твоё окружение — суки, — продолжал Попов, глядя в потолок.       Арсений был не злопамятным. Вообще-то он по натуре добрый человек.       Но только не по отношению к Шастуну.       Решив сесть за домашнее задание, Попов заметил, что случайно забрал учебник Шастуна.             Знаешь, я чужое не беру       — Блядство.