Сокровенное чудовище

      — Ты теперь куда?       Макс ещё пару секунд очумело смотрит на воду, после чего с усмешкой спрашивает у Козлова:       — А разве есть варианты?       Машина медленно булькает ещё пару раз, пуская круги по воде. Титова всё ещё не видно. Откуда-то из подсознания, почти из детства, пробивается строчка из учебника по ОБЖ, в которой значится, что человека можно вернуть к жизни за 15-20 минут после утопления, и у Кольцова живот сводит невидимый таймер.       — Мне теперь все дороги в одно место ведут.       Тик-так, Денис, тик-так. Давай. Ну, давай же, выплывай!       Максим выдыхает. Прерывисто, со смешком. Отступает на пару шагов, ставит одну стопу сзади, беря разбег. Вдыхает глубоко, до рези в грудине, и бежит, взлетает с разбегу, крича:       — Н-ААААА-Х-УУУУУЙ!!!       Козлов давится дымом, роняя недокуренную сигарету. Ржёт, следя, как зависший в воздухе на секунду распластанной лягушкой журналист скрывается под толщей воды. Ржёт долго, вдосталь, чувствуя, что это последнее, что он сделает по своей воле вперёд на очень долгие года. Вряд ли новый Хозяин даст им ту же волю, что и прежний. Все они, молодые руководители, рьяные да ебанутые, почти как эти москвичи.       — Ну нахуй, так нахуй, — давит сапогом упрямый уголёк, поворачиваясь к машинам, и начинает чесать затылок. Со своей-то понятно, а гелик куда девать? — Ой, да пошло оно всё…       Ага, совершенно верно. Туда же, куда и Хозяин, и ебанавт в шубе, и его припизднутый дружочек.       Нахуй.

***

      В полёте Макс жалеет всего о двух вещах: первой — что не додумался ебануться с обрыва раньше, и второй — что времени хватает только на одно слово, и бьющееся о череп «твою-мать-титов-мать-твою-денис» так и остаётся невысказанным.       Сам полёт он помнит отлично. Как тело зависло в воздухе на пике прыжка, став невесомым, лишившись всех оков, как ветер забился под футболку, холодя сердце, как руки очумело крутились, пародируя крылья.       А вот как падал в воду и вытаскивал Дениса — нет. Как отрезало. Помнит только какую-то девчонку, не из Топей точно, там вообще детей не было, а этой соплячке на вид не больше десяти. Помнит, как та брезгливо сморщила нос, фыркая на него, и укатила на велосипеде. А откуда? Куда? Что за девчонка? — хрен её знает. И всё…       Денис, к сожалению, помнит больше, но толку от этого мало: места после удаления опухоли освободилось, и мозг поспешил заполнить его воспоминаниями, подробными, но такими же непонятными, как всё время пребывания в Топях.       Помнит, как воздух выбило ударом о руль, помнит, как Сонька открыла дверь и внутрь хлынула вода, помнит, как из-за чёртовой шубы заклинило всё, что только можно, и он не мог выбраться. Помнит такой искренний, но приглушённый из-за воды крик «НАХУЙ» перед тем, как перепонки заглохли.       Помнит, как появился Макс, с раздутыми от воздуха щеками, и ещё какой-то парень. Помнит, как его выволакивали в шесть рук, и шубу, тянущую ко дну, но сил, чтобы снять её, не было. Помнит синюю вспышку на грани кислородного обморока…       Помнит, уже где-то на берегу, снова того странного парня — мальчишку ещё, лет тринадцати. Странного, смуглого, мокрого, но с топором в руках. Топор, кстати, не удивляет, как и старческие, выжженные глаза на молодом лице — нагляделся в Топях, спасибо, на таких вот моложавых древних и живых мертвецов, на семь жизней вперёд хватит. Педика рядом с ним помнит – отрасти Кольцову кудри, посади на месяц на хлеб и воду, выряди как путана, глаза накрась да рядом поставь — братом-близнецом будет. Только и есть разница, что один – серый, то есть, черный, другой — белый, оба голубые.       Помнит, как эти двое матерились, почему-то на английском, поминая через слово какую-то скрипку. Помнит, как затихли, поняв, что он пришёл в себя. Помнит, как мальчишка покосился на обух, прикидывая, не ударить ли, и Денис улыбнулся, понятливо вырубившись.

***

      В себя оба приходят уже в больнице. Точнее, Макс очухивается, услышав смех — Титов ржёт, как конь, несмотря на загипсованную грудину и переломанные рёбра. Максим дёргается и шипит, чувствуя, как жутко хочется почесать ногу — ту самую, что у самого закрыта гипсом.       Денис поворачивается на матерок, ухмыляется, сообщая:       — Добрай раницы, Макс! — и указывает рукой на дверь, в проём которой уже заглядывают медсестры. Титов машет им ручкой и снова начинает ржать.       Кольцов по буквам читает отзеркаленную «яыцамінаэР», косится на врачей и койки с телами рядом и понимает: попал.       Куда хотел, туда и попал.

***

      В больнице в Смолевичах, и в Беларуси, в частности, они задерживаются на месяц, как раз пока заживают переломанные кости, утрясаются формальности и вправляются на место почти слетевшие от мистической мути крыши. Какого хрена их находят на берегу близ деревни Каменки, когда вообще должны бы в Архангельске, не знает ни Макс, ни Денис, но оба этому рады.       До телефонов добираются только на третий день, когда их переводят в травматологическое, и то, спасибо личному обаянию. Денис первым делом звонит матери, Максим — на радио, собираясь устроить скандал. То ли легкое сотрясение, то ли далеко не лёгкий психоз, но ему даже плевать на то, чем это может обернуться: Кольцов жаждет скандала, и ему плевать на всё. Попытаются убить? Валяйте, он и сам этого недавно хотел, раз сдуру в реку сиганул!       Но скандал быстро переходит в истерику, когда Максиму сообщают, что он им не звонил, и в целом, дней десять от него вообще вестей нет. Титова в это время ругает мать, которая никак не могла до него дозвониться, поэтому парни быстро переглядываются, обрывая разговоры, и затихают.       Нахуй. На-хуй. Эти два слога за несколько дней стали им и молитвой, и мантрой, и основным методом действия. Нервные клетки, резко ставшие в организме с дефицитом, дороже, а их и так приходится мотать на белорусскую милицию и таможню, честно пытающихся выяснить, как они здесь оказались.

***

      — Знаешь, а ты был прав. Ну, про то, что покойники не сразу понимают, что они мертвы.       Денис на секунду отвлекается от рыжей шкурки, но после возвращается к чистке. Мандарины, принесённые курьером вместе с прочим, приходится чистить на двоих, потому что у Кольцова ещё и кисть вывихнута, и несколько пальцев выбито, повязку только через неделю снимут. Впрочем, в телефоне копаться, выведав у симпатичной медсестрички пароль от вайфая, Кольцов и одной рукой может.       — Я их отыскал, остальных. Сонька же в день похорон сестры вместе с её парнем разбилась, отец шины мотоциклу прострелил. Эля повесилась, после того, как её жених любовничка грохнул, а она – его. А Катьку только пару дней назад нашли, когда соседи тревогу из-за запаха забили. Таблеток наглоталась…       Денис кивает, отправляя одну из долек в рот. Сладость сока смывает вязкую, тинистую горечь с корня языка, и дышать становится легче.       — Интересно, а как мы с тобой убились? — Титов смотрит в окно, на пышные тополя, на чистое иссиня-голубое небо без всяких багровых облаков. До заката, до вечера, далеко, и призраки не идут на имена, не тревожат живых.       Максим косится на него строго. От того, чтобы запустить в Дениса подушкой, останавливает только то, что он на ней лежит. На ней да на коленке Титова — кровати узкие, и они сдвинули их вместе, едва оказались наедине в крохотной палате на двоих. Сдвигал Денис, пока Макс бдительно приглядывал за дверью, балансируя на костылях.       Всё равно спать, не чувствуя рядом кого-то другого, кого-то живого, они пока не могут.       Без кошмаров – не могут.       — Утопились. В Топях. Двойное самоубийство, — мрачно цедит он, но протянутую дольку губами забирает аккуратно, не кусается.       — Романтично, — кивает Титов. — Осаму Дазай одобрил бы.       Журналист только прикрывает глаза, чтобы их не закатить. В больнице не так уж и плохо, не хуже обещанного монастырского спа: на процедуры водят, еда вкусная, особенно драники, интернет ловит неплохо. Правда Титов, зараза, судя по всему, решил просмотреть все новинки аниме за десять лет, и Макс теперь по ночам вскакивает не от собственных криков, а от боевых выкриков пучеглазых рисованных япошек. Он как-то в отместку попытался включить порно на полную, но Титов только фыркнул, с головой прячась под одеялом, а утром спрятал линейку, которой Максим чесал ногу под гипсом, и пришлось идти на мировую.

***

      К выписке полиция кое-как состряпывает дело о том, что Титова пытались похитить недруги, а Кольцов просто попал им под руку, как свидетель. Доблестные белорусы даже кого-то ловят, закрывая дело. Максим быстренько пишет статью о пребывании в плену и контрабандном людском трафике через границу, Денис через мать и знакомых выправляет им документы для билетов, и в аэропорту они расстаются, пожимая руки почти спокойно. Макса ждёт открытый билет с любым местом назначения и датой, Дениса — вроде как Москва. «Вроде как». Потому что возвращаться в столицу нет ни желания, ни цели.       Титов смотрит на номер, что помнит наизусть, единственный, кроме материнского, и жмёт на звонок. Когда гудки сменяются знакомым голосом, невольно улыбается.       — Привет, брат. Приютишь меня в своей башне?       Ответ он знает ещё до того, как он звучит.

***

      Денис до сих пор не понимает, почему мать усыновила именно его, а не Серёгу. С братом у неё не было бы таких проблем: Разумовский хороший мальчик, он не бьёт по пьяни морды и не дразнит ФСБ, он не матерится, даже мысленно, не рубит головы висельникам. Не ебётся со старухами-ведьмами, не дрочит на кудрявых журналистов, и опухоли у него точно нет.       Единственную причину, что Титов может придумать, так это то, что мать не хотела усыновлять двоих: Волков бы одного Разума не отпустил.       А то и троих: Серёжа уже сам не оставил бы Дениса в приюте одного.       Хотя, не особо-то они и расставались, два года до универа Титовы ещё жили в Питере, Денис даже школу не менял, а поступать в Москву укатили все трое. И всю учёбу Денис привычно делил комнату в общежитии с Серёжей, вместе они провожали в армию Волка, вместе встречали.       Вместе же и начали богатеть, создавая свои проекты. Тоже вместе, и «Вместе» — соцсеть Разумовского стала испытательной площадкой для «ТруТока», быстро позволив мессенджеру выйти в популярное.       Лично они не виделись несколько месяцев, но созванивались регулярно, даже чаще, чем Денис с матерью. Брат, пусть и не по крови, был и оставался одним из немногих (точнее, всего из двух) близких людей.       Именно поэтому Денис ничего ему и не сказал. Знал, что Серёжа от волнения, от страха и от горя может уйти в могилу вместе с ним.       А лишать мир сразу двух гениев — подло. Даже для него.       Разумовский встречает его лично, приезжая прямо в аэропорт. Обросший, худющий, словно сам месяц на больничной койке пролежал. Денис хватает его за холку, пригибает к себе, стукается легонько лбом. Серёжа, как всегда горячий, как маленькое солнце, отдаёт тепло охотно, сдирая с души окоченелую мутную корку. Титов заграбастывает его в объятья, прижимает к чертовой пятнистой шубе, с которой он скоро срастётся, и наконец-то понимает — жив. Он жив.       — Прости, что не успел на презентацию, — он и так сел на ближайший рейс, но всё равно опоздал. Ладно, он и не думал, что попадёт на неё. Точнее, не думал, что доживёт.       Разумовский вздрагивает, обнимает в ответ крепче, тихо-тихо улыбаясь куда-то в шею. Дэн не видит его улыбки, но чувствует так же явно, как выступающие драконьим гребнем позвонки на его спине, скрытые одной рубашкой.       — Не важно. Это не важно. Пойдём.

***

      В офисе Марго уже стол им накрыла. Честь по чести, всё как Титов любит, добротно, дорого-богато, с шоколадными батончиками из автоматов за спиной вперемешку. Денис ещё мельком замечает на экране какую-то статью о суде, но та под нервным взмахом Разума пропадает, сменяясь мордашкой Марго, услужливо спрашивающей, нужно ли что-то ещё.       Дэну бы какого-нибудь экзорциста или дезинсектора, чтобы тараканов с призраками из черепа выгнать, но с этим ему даже ИИ не поможет. Поэтому обходится быстрым душем и ныряет в пестрый халат да узорчатые тапки — подарок от Волкова в их первую, оплаченную за собственные деньги поездку к морю. Олег тогда турок чуть с ума не свёл своей меткостью, разорив половину тиров, выигрывая им всякое, вроде плюшевых медведей и этих халатов. Разумовский потом игрушки половине отеля раздаривал, но халаты Денис с Волковым отстояли, те действительно были удобными и красивыми, хоть на взгляд Разума излишне пестрыми, поэтому сам Серёжа свой носил исключительно в кругу близких.       Вот и сейчас брат нервно запахивает халат, ютится на краешке дивана, мнёт в руках банку с газировкой. А Титов уже предвкушает одну из своих любимых забав: «спои Разума так, чтобы у него башку сорвало». Любимая-любимая, но поиграть в неё (не говоря уже о победе) выходит до обидного редко, когда всё совсем плохо.       Потому что Серёжа — хороший мальчик, чертов рыжий ангелок. Но если его кто доведёт, мало не покажется, огребёт сразу от троих: Волкова, самого Дениса и их кроткого агнца, внезапно обернувшегося серафимом.       За всеми этими идеями гуманизма и доброты, многие забывают о том, что Содом и Гоморру спалил именно ангел, а не черти, да и Христос из храма торгашей выгонял не проповедями.       Вот и сейчас Титову до чесотки в костяшках нужно знать, кому придётся бить морду. Кажется, Кольцов всё-таки заразил его, маньяк морально-адреналиновый.       Сергей раскалывается уже на половине бутылки. Трясётся, сжимая руки, вскидывает голову, дышит грубо, рыком, и говорит-говорит-говорит. Про сбитую Лизу, про Гречкина, про чёртов «самый гуманный суд в мире»…       А Денис улыбается, клыки щерит, обнимает брата, до синяков сжимая плечо. Ему даже жаль, что он не в Топях, где человеку можно голову отрубить, а никто и не почешется, лишь попросят стащить в пакет, чтобы багажник не забрызгала. Жаль, жаль, ведь подонка можно и не один раз убить, доводить, загонять, чтоб как отец Илья — сам в петлю лез да о смерти молил…       Хотя, есть у него парочка задумок. Материалы по делу Разум наверняка все скопировал, чокнутый журналист у Титова на быстром наборе имеется, пару парней, чтобы довезти до глухомани в Архангельске чмыря тоже отыскать можно будет.       Гречкин ещё пожалеет, что сам в клетку не полез, запираясь изнутри.

***

      Руку, одно мгновение лежащую на его макушке, Денис чует даже сквозь сон, и мычит, сообщая, что никуда не попрётся, не-а, не в этот раз. Знакомый прикол, ещё из приюта, когда Волков проверял, спят ли они, перед тем как снова сбежать на заработки подпольными боями. И если серого опять понесло на разборки, то утром они с Серёгой выговаривать ему за синяки будут вместе. Просыпается Дэн немного позже, от лезущего под веки света, моргает, прижимая к себе источник тепла ближе, утаскивая на бёдра.       Диван Разумовский выбирал по всем правилам, ортопедический, чтобы не только выглядел стильно, но и спать было удобно, даже вповалку, как сейчас. Под боком Титова, свернувшись клубком и обняв за талию, словно в поисках тепла, спал брат. Дэн знал, что это не так: Разумовский всегда, всегда был тёплым, теплее любой печки. И не мёрз никогда, и почти не болел, не брал его холод, как заговорённого. В приюте, в особо холодные зимы, они чуть ли не дрались с Волковым за то, чтобы спать с Серёжей на одной койке. Обычно всё заканчивалось тем, что Разумовский просыпался от их возни, лупал голубыми глазищами сонно, и они кое-как устраивались втроём: Олег слева, Денис справа, Серёжа, жаркий огонёк, посередине, обнимаемый в четыре руки, с тихом смехом греющий их ледяные ступни своими.       Машинально пригладив волосы на рыжей макушке, Денис, открыв один глаз, поворачивает голову на свет. Сообразительная Марго давно вырубила верхний, поэтому откуда свечение идёт в этот раз, Титов соображает не сразу.       — Олег? — невнятно бормочет он. В холодном свете стеллажей, заменивших барельеф за столом глаза Волкова кажутся хищно-жёлтыми. У Серёжи были похожие, в детстве, когда тот лунатил.       Застегнув странную перчатку, Олег подносит палец к губам, хитро и мягко подмигивая. Успокоенный, Денис кивает, обнимает Серёжу крепче, смыкает веки и засыпает снова, теперь уже до утра.       Что бы Волков ни задумал, утром он вернётся.       Он всегда возвращается.