Сокровенное чудовище

      Утром зеленовато-серый, то ли от похмелья, то ли от неаппетитных подробностей, Серёжа тупо смотрит в экран со статьёй о смерти Гречкина. Денис, заглянувший ему через плечо, откусывает от бутерброда с маслом и мёдом, довольно жмурясь. Где-то он читал, что смерть от сожжения заживо — одна из самых мучительных, поэтому, даже благодарен неизвестному, из-за которого не придётся марать руки самому.       Серёжа трясётся, смотрит прозрачными, как стекло, голубыми глазами. Столь ужасная смерть, пусть даже человека, которого он искренне презирает и ненавидит, выбивает мысли из колеи своей жестокостью. И тем, что сам Разумовский вчера чуть ли не желал ему смерти вслух.       Питер Дениса не разочаровал. Болото-болотом, а тухнуть ему не даёт, не застаивается, вечно в нём что-то происходит!       Титов смеётся, трёт Серёжу по плечам, обнимает, успокаивающе чмокая рыжего в макушку.       — Ну что, начнём культурную программу?

***

      В Эрмитаже Разумовский собирает целую толпу школьников, с воодушевлением рассказывая о творчестве Боттичелли, что выходит у него куда интереснее и познавательнее, чем у экскурсовода. Ден, ради которого лекция и начиналась, прислушивается вполуха, наблюдая за ругающейся парочкой. Интересные персонажи, правда, не колоритнее тех, что вытаскивали его из реки, но тоже будто из Топей сбежали: один седой, другой с железкой на полморды, и, как назло, оба в его вкусе, хоть до Кольцова и не дотягивают.       Титов косится на телефон и вздыхает. Жутко хочется позвонить Максу, а ещё — позвонить и пригласить его в Питер с собой шляться по дворам-колодцам, нарываясь на приключения пятой точкой, познакомить с Разумом и его платиновой блондинкой…       И уже почти пофиг, что одно знакомство с братом и Марго для него равнозначно родительскому благословлению. Денис знает, что он так и остался неизлечимо больным, разве что теперь болью кроет не голову, а сердце — по одному кудрявому идиоту.       И в ремиссии Титова удерживает только то, что о Топях и о Кольцове Денис Сергею ещё не рассказал. Некогда было, только-только сам успокоился да брату не дал в истерику впасть с этим Гречкиным, чтоб его черти вечность жгли.       Вечером. Вечером, когда оба, слишком усталые и счастливые, чтобы психовать, он обязательно всё расскажет.

***

      Из Эрмитажа они сбегают. Нет, их не выгоняют, наоборот, даже директор, услышав о Разумовском, выбирается из кабинета, чтобы поговорить с миллионером, и, услышав об этом, Серёжа бледнеет, по стеночке отступая к выходу. Уже на улице Ден перехватывает его руку, тянет Разума за собой, и они бегут, перепрыгивая ограждения и рытвины — откуда только они на Дворцовой площади взялись?       Денис смеётся, заливисто, всем рвущимся на волю сердцем, улыбается, слыша робкий смех брата за спиной. С Серёжей всегда так, небо — ближе, солнце — ярче, мир — добрее. Словно в сказке, уж он-то, из одной уже сбежавший, это точно знает.       Останавливаются только где-то ближе к Казанскому, пробежав через пару арок в глубину дворов. Ден жадно кусает шаурму, пока владелец ларька наводит кофе. Серёжа же уже вовсю подкармливает своей «шавермой» прибившуюся к нему пятнистую дворнягу. Звери вечно к нему тянулись, особенно птицы и собаки, чуяли светлую душу. Помнится, они так как раз и сдружились, выхаживая втроём одну собаку…       Титов срывается с места раньше, чем осознаёт это, ныряет в арку за силуэтом, и только когда припечатывает мужчину к стенке, до него доходит. Точнее, когда слышит сердитое:       — Блять, Титов, совсем ебанулся что ли?! — сердится Кольцов только первые несколько секунд, потирая затылок, а затем они оба прыскают, скатываясь в смех.       С Максом смеяться легко. Не так, как с братом, Дена смех не окрыляет, но освобождает. Ломает что-то внутри, корёжит, подчиняет, но это даже приятно.       Кольцов руки тянет, лапает, проверяя, не очередной ли глюк – привет от Топей. Денис подставляет шею под ладонь, сам хватает за плечи, жмёт, дышит как можно чаще. От запаха Макса кроет хлеще, чем от тайком выкуренной за приютом первой сигареты или бутылки мутного самогона натощак.       — Макс, а ты тут как? — Макс скалится, а Денису хочется языком ему по кромке зубов, губы искусать до красноты, до истомы, до собственного вкуса, слизанного с чужих губ.       — Да так, есть одна горячая наводка. Круче, чем Топи может выйти, – журналист подмигивает, Ден улыбается в ответ, и разговор стихает сам собой. Титов всё ещё чувствует его руки на себе, чувствует, как замедляется дыхание, как густеет воздух, и взгляд сам собой от глаз опускается всё ниже и ниже, к губам.       — Ден? Ты тут? — Сергей замирает на границе света и тьмы, вглядываясь в арку. Денис с беззвучным стоном утыкается в плечо Кольцову. Как-то за всей этой чехардой он совсем забыл о том, что Разумовский — тот ещё обломинго, причем, рыжик сам о том не в курсе. Ну не нашлось идиота, который рискнул бы его этим признанием расстроить! Ден мычит, упираясь лбом в грудь Кольцова, пару раз кивает, стукаясь о грудину макушкой, после чего поворачивается и кричит:       — Скоро буду, подожди меня, ладно? — и хоть знает, что момент упущен, поднимает голову.       Максу очень хочется набить ему морду. Или укусить. Уж это, спокойно-бешеное выражение он отлично изучил за месяц проживания в одной палате. Титов столько времени вместе с кем-то только с братьями проводил, и даже те немногочисленные особи, что всерьёз претендовали на его тушку на более или менее длительный срок, до стадии сожительства не добирались, отбраковывались раньше. Поэтому, хорошо успел изучить журналиста.       Внутри снова стало щекотно, а Максим так и не выпускал его из рук, сжимая всё крепче. Титов с жадностью подумал о том, что останутся синяки. Однако, Кольцов до обидного быстро взял себя в руки, точнее, опустил их, отступил в сторону, мягко улыбаясь при злом до дрожи взгляде.       — Ладно, мне пора. Если что, свидимся на днях. До связи.       Макс прошёл сквозь арку, пропадая в очередном дворе-колодце. А Титов, выдохнув сквозь зубы, повернулся и вышел обратно.       Буквально за углом ждал Серёжа, уже со стаканчиком кофе. Розовый от смущения, с поникшей, как усталый подсолнушек головой, он робко поднял взгляд и спросил:       — Я тебе помешал, да?       Денис рассмеялся, растрёпывая его чёлку.       — Ты никогда не мешаешь. А сейчас, возможно, и помог, – на Разумовского Макс реагировал так же, как и на Соню, а значит, шансы Титова росли. Осталось только определить, кого Максим ревновал к кому и почему, поэтому Кольцову было даже полезно немного помариноваться без Дениса.       Он к нему тоже привык. А отвыкнуть, одичать, Титов ему не позволит. Он — самая дурная из привычек Макса, хуже никотина, алкоголя и блядства, хуже въевшихся в подкорку первобытным ужасом Топей.       Каждому кто-то нужен. И Денису нужен Макс.

***

      Вечером они с Серёжей садятся на диван коленкой к коленке, Ден берёт его ладонь в свою, выдыхает, и признает:       — Знаешь, у меня опухоль в мозгу. Неоперабельная. Точнее, она была.       Вот он. Вот, чего Денису не хватало весь месяц для исцеления — принятия. У брата глаза — что блюдца, с синенькой воландской каёмочкой, что так обожают детоубийцы, трясущиеся губы, руки, пальцы и тихое, чтобы не мешать рассказу, не сбить с мысли, с нити, дыхание. Несколько раз Разумовский размыкает бледные губы, чтобы что-то произнести, но замирает, завороженный следующим словом, так ничего и не произнося. Когда Денис заканчивает свою страшную сказку, Серёжа попросту обнимает его, валясь вместе с ним на диван целиком.       Денис стискивает его в ответ, чувствуя, как горячие ладони успокаивающе гладят лопатки. Уголки глаз жгут слёзы — не стыдные, мелкие, точно речной жемчуг, которым хохочущие мавки осыпают убегающих по воде грешников. Очищающие.       Напротив собственного, бухающего тяжело и ровно — сердце Серёжи. Не птицей, нет, но чем-то живым, своевольным, чуточку сварливым из-за скорости ударов. Денис опускает мокрые ресницы, убаюкивающе приглаживая рыжие лохмы. У Разума с детства волосы легкие, мягкие, пушатся неимоверно, хорошо хоть послушные. Девчонки из приюта вечно просили маленького Серёжу заплести ему косички — тот обрастал неимоверно быстро, вроде только месяц прошёл, а волосы уже по плечи.       — А он кудрявый — жуть! Никогда не думал, что влюблюсь в кудрявого, — не до конца осознавая смысл, бормочет Денис. Серёжа смеётся ему в плечо, приподнимается, робко спрашивая:       — Значит, тебе и мужчины нравятся?       Вопрос, в целом, понятен — Серёгу он знакомил только с дамами. Ага, как и Волкова — только с парнями. Отбраковывались все и сразу, потому что Ден ни разу не встречал человека, который не хотел бы переспать с Олегом, и не влюбился бы в Серёжу.       Он и сам такой.       Титов просто пожимает плечами, честно признавая.       — А хрен его знает. Мужчины, женщины… главное же не это.       Для Дениса — уж точно. Главное — чтоб хотелось, чтоб крыло, чтоб от каждого взгляда внутри искрило. Вон, Разумовский — всем хорош! Добрый, красивый до дрожи, до неверия, умный, богатый, верный… Денис его действительно любит, но нет, не искрит. Искрило только в детстве, когда паяли у трудовика очередную школьную приблуду, отрабатывая освобождение от физкультуры.       С Волковым искры были. Мало, одна всего, не искра, так – всполох солнечный в волосах, но им и того хватило. Денис всегда разгорался быстро, а Олегу хватило и сил, и выдержки поддерживать пламя как можно дольше. Оба хоть и были сопляками, когда всё началось, только-только яйца опустились, но отлично понимали, чего желают, кого и как. Они слишком давно друг друга знали, чтобы испытывать стыд или смущение, слишком давно и слишком хорошо, даже когда прикосновения стали значить больше, чем любые слова.       Неумело, но не нелепо, жадно и редко досыта — урвать возможность побыть вместе дольше, чем полчаса-час, получалось нечасто. Денис кусался, царапался, целовался вволю, до крови, не отделяя боли от удовольствия, не различая своего и чужого, голодный до знаний, до ласки, до всего. С той-то поры и пошла любовь Волкова к тёмной одежде и водолазкам со свитерами — иначе ходил бы пятнистый, как ягуар. Сам он таким не был, и хоть к собственничеству был склонен как и Титов (а то и сильнее), но меток почти не оставлял, он был другим: точечным, эффективным, крышесносным, точно снайперский выстрел. Аккуратный, подавляющий в своей заботе, он отдавал столько же, сколько и получал, и Денис часто просто скулил от удовольствия надорванным голосом, прижатый к его груди, чувствуя, как растекается, точно горячий воск, ощущая его зубы на своей холке. Олег метил его не синяками, не засосами, собой метил: запахом, прикосновениями, повадками. И жмурил довольно звериные глаза, когда на следующий день, ещё плавкий, ещё мягкий, ещё сонный Денис укутывался в его шмотки.       Они узнавали себя, изучали, так же, как тела – губами и руками. Торопливо, но часто, при любой возможности, взахлёб. Дениса протаскивало со свистом по гормональным горкам, и кто знает, что бы было, не будь Олега, не удержи тот его рядом. Пубертат с ним тоже обходился жёстко, но косвенно — пару раз пришлось накладывать швы, когда Титов снова перебарщивал с метками. У Волкова от сложности человеческих отношений, от собственных бзиков, вскипали мозги, но он сам себе запрещал срываться, поэтому усиливал контроль, как только мог. У Титова никогда после него не было партнёра, чьё желание сожрать его целиком было настолько ощутимо. Не в грубости, не в близости, не в контроле — в одном лишь взгляде. Не было того, кто также сильно хотел его узнать, хотел быть с ним.       Наверно, потому-то с личной жизнью и не вязалось — зная, насколько можно близко подпустить человека: под кожу, костяным крючком в нутро, жилами срастись, сложно было довольствоваться меньшим. Олег был и оставался братом, и никто заподозрить даже не мог, кем ещё они были. Титов высмеивал его жажду силы, Волков подкалывал его за разгильдяйство, оба заботились о Сергее, как и он — о них, но стоило Разумовскому исчезнуть, а взглядам пересечься…       Денис до сих пор помнит, как не раз был прижат к стене, как опирался сам, беря разгон, чтобы запрыгнуть на Волкова, обхватить бёдра тощими, цыплячьими ногами, втискиваясь в личное пространство, в зону вдоха, в горячую грудь. Притереться, прикипеть, перенимая тепло, выдохнуть жарко, смачно в шею, слизывая соль, и вместе с руками на теле почувствовать, наконец-то почувствовать, насколько он кому-то нужен! Он знает, что Олег любил его, всегда любил — и когда сам, первым потянулся к губам, всерьёз отвечая на очередной дебильный денисовский подкол, и когда касался переполненной возбуждением плоти, сжимал, нежил, вплавлял в себя. Когда брови ломал, неловко, смущённо, сосредоточенно-смешно, раз за разом смачивая пальцы выпрошенным у девчонок кремом, растягивал сам себя, пока Денис на него, как на звезду порно, обдрочиться не мог. И когда ночью, под одним одеялом лёжа на боку, душу вытрахивал, зажимая Титову рот ладонью, чтобы никого не разбудить, а Ден, на секунду вглядевшись во мрак, заметил золотые глаза Серёжи и кончал, точно умер от оргазма — тоже.       Зато Разумовский после той ночи лунатить перестал. Как отшептали. Денис не сдержался, аккуратненько потом выспросил, но Серёжа ничегошеньки не помнил, но это было нормально — он вообще о том, что вставал, не помнил, и никогда в себя не приходил, пока утро не наступало. Слышал, смотрел, слушал, слушался, — но собой не становился.       С другими было по-разному, но всегда, всегда нужна была искра.       А Макс сам — словно лесной пожар. И боязно, и колется, и сдохнуть можно быстрее, чем цели достичь, но…       — Просто немного неожиданно, — прикусив губу, признал Разумовский. Ден пфыкнул, крутя на пальце чужую рыжую прядь.       — Ой, подумаешь. Зато вас с Волковым, кажется, даже воспитательница пыталась свести!       — Меня? С Олегом? – удивление в его голосе настолько искреннее, что Денис вскидывает взгляд. В голубых глазах брата — по-детски открытое недоумение, совсем как и вопрос. — Зачем?       Титов ржёт. Ржёт, сбивая кулаки о диван. Олееежа, во идиот!       Нет, всё-таки, Волков его любил. Любил, даже когда говорил, что больше не сможет быть рядом, потому что стал начальником службы безопасности Сергея, и они уезжают в Питер. Денис думал, что вот, наконец-то, хоть ему обломилось. Ан-нет! – Волков оставался собой — чересчур честным идиотом, добровольно пребывая в рамках бро-зоны. Честно, Титов считал, что хотя бы эти двое за несколько лет меж собой всё утрясли и прояснили, но…       Разумовский, птица счастья завтрашнего дня, обломинго рыжее! И за что они оба его так любят?       — Забудь, — зря он стал ворошить прошлое. Тем более, это была не его тайна. Не только его. – Лучше скажи, как у тебя на личном фронте, а то я даже вспомнить не могу, когда ты в последний раз с кем-то встречался.       Серёжа вспыхнул. Ярко, как могут только рыжие, до пунцовых помидорных пятен на коже. А Ден аж привстал на локтях. Так-так-так…       — Серёж, ты вообще с кем-нибудь встречался? На свидания ходил? Ну хоть целовался?!! – плохой он, конечно, брат, раз не знает таких вещей, но, вообще-то, Титов думал, что Серёжа с Волковым давным-давно стали сладкой парочкой, просто не афишируют это, сдерживаясь даже при нём. Всё равно, на том уровне, на котором их троица позволяла себе демонстрировать отношения при других, не разобрать, какая связь, какая любовь: братская, дружеская или романтическая. Одно лишь её наличие.       С каждым вопросом Разумовский краснел всё сильнее, и всё чаще поглядывал на диванные подушки — не иначе как вёл расчёт безопасного удушения надоедливого и слишком любопытного брата. Но врождённое человеколюбие и доброта одержали верх, и Разумовский вздохнул, краснее ещё сильнее, и тихо, на грани слышимости, произнёс:       — Есть… Есть кое-кто, кто мне нравится. Кажется. Не знаю, насколько сильно, но… Я был бы рад, иметь такого друга, – Титов кивнул, чтобы продолжал, и Разум вздохнул, ложась удобнее. — Это один из волонтёров в фонде. Появляется редко, но мы несколько раз работали вместе.       — И что, этот кто-то до сих пор не заметил, как на него смотрит сам Сергей Разумовский и краснеет?       Серёжа выдыхает со смешком, качая головой, и челка снова падает, скрывая лицо. Но даже сквозь волосы, Денис видит, как теплеет небесная, святая синь, полнясь нежности.       — Кажется, этот кто-то просто не понял, кто я. Но так… даже честнее.       Денис постукивает пальцами по его руке, вторя песенке в голове. Кто-то… Кто-то — это хорошо. Серёге нужен этот кто-то, кем бы он ни был — Разумовский в одиночку чокнется. Серёжа хихикает, подхватывает ритм, мыча, но до слов не добирается — телефоны обоих разрываются сигналом уведомления.       Несколько секунд они лапают диван, лапают друг друга, ища мобильники, после чего Разумовский не выдерживает первым:       — Марго, что там?       — Сейчас, Сергей, — ну кто бы сомневался, Разум, если бы мог, синхронизировал бы Марго с собственным гениальным мозгом.       По экрану идут странные, багровые помехи, сменяясь резкой, режущей контрастом глаза, картинкой.       Вскочивший было Сергей валится обратно на диван, отшатываясь от костяного клюва. Денис склоняет голову вбок, беззвучно шепча. После всего произошедшего с ним, он на раз ловит все грубоватые в своей четкости символы, между строк читая пустоту, присыпая ту пеплом от взрыва, проявляя вдавленные в бумагу смыслы.       Занятно. Из Топей выбрался, а мистическая хрень из его жизни — нет.       Макс… Да уж, горячее некуда.       Хоть бы не обжёгся.