Толстовка

      Музыка оглушает, но даже так слышен громкий смех Чонина, имеющий поражающее сходство с визгом гиены. Вообще-то они не планировали напиваться, но тогда, в десять утра на кухне, ребятам показалось, что это хорошая идея — наконец-то отдохнуть в свой официальный выходной. Однако сейчас, сидя в душной комнате, заполненной кучкой изрядно надравшихся деток, Чан искренне сожалеет. Ещё сильнее он сожалеет, когда его лучший друг пытается станцевать что-то эротическое, держась за его бёдра, то ли чтобы быть заманчивым, то ли чтобы не упасть. Феликс виляет бёдрами, как корова на поле, мычит, кстати, так же, стараясь подпевать песне, играющей на фоне. Опускается на колени, оглаживая ягодицы и спускаясь вниз, хочет резко, в такт музыке, поднять взгляд и сексуально облизнуться, но, кажется, его лишь плющит от накатившей боли в висках. В голове явно вертолётики, да так быстро летают, что Ли ещё и укачивает. Хёнджин замечает весь развернувшийся театр одной звезды и толкает ржущего Сынмина, чтобы тот помог ему. Они прислоняют австралийца к стене, ближе к окну, где свежий воздух. А Бан, кажется, наконец расслабляется и падает с деревянной табуретки на пол, пытаясь то ли отдышаться, то ли проржаться. У бедного, похоже, истерика. Руки трясутся, а горло горит от нервного хохота. Скоро рядом с ним оказывается и его друг, который медленно, как лизун, со стены сползает на пол.       С этого-то и надрывается животик макнэшки. Ну, и с двух полных стаканов виски. Ли Минхо самый лучший хён, а ещё безмерно щедрый. Во второй раз Чонин в этом убеждается, когда старший без лишних слов отдаёт ему свою толстовку, заботясь о том, чтобы младшему не было холодно в сырой футболке. — Серьёзно, кто притащил сюда чай? Кто вообще пьёт чай на вечеринке? — негодовал Ян, пытаясь вытереть каркаде с белой ткани. Как и ожидалось — безуспешно. — Я сорвал голос! Боже, это было моим последним спасением! — с посаженным голосом драма Чанбина была куда смешнее, чем все его эгьё вместе взятые. — Мелкий, хватит прохлаждаться, надевай уже толстовку.

***

      В спальне Сынмина и Хёнджина, на кровати кого-то из них, он уже не в состоянии вспомнить, чья она, сидит совсем-совсем пьяненький горяченький и слегка потненький Хан Джисон. И, если честно, ему сейчас совсем-совсем не очень. Он бы уже лёг спать, всё равно где, хоть на коврике с надписью «Welcome» у двери, да подкатывающая, как Феликс к Чанбину, тошнота совсем не способствовала сну.       Рэпер пытается разглядеть комнату, чтобы хоть как-то отвлечься от неприятных ощущений. И, конечно, натыкается на небытие. Полный кромешный мрак. Мешанина из цветов. Вокруг рябит и кружит. Как вовремя, Джисон ведь так давно не катался на карусельках, вон, теперь восполнит утрату. И идти никуда не надо.       Надо открыть окно.       И это единственное правильное решение, которое он сегодня принимает. Но, по иронии судьбы, идея не переходит в действие, просто потому что рук и ног он не чувствует. Сил встать нет, да и уверенности, что его тушка не распластается на ковре в следующую секунду тоже. Поэтому, приходится взять себя в руки и позвать на помощь. — Кто… ниу… нибудь. Ребята… мужики… тут это… окно есть… ай… — на деле лишь лепет ребёнка на приёме у логопеда. — Я тебя, конечно, ошарашу, но окна есть и в других комнатах, — вселенная явно на стороне Хана, потому что откуда-то раздаётся чей-то бубнёж, такой тихий, что не разберёшь ни слова (на самом деле это шум в ушах мешает, но Джисон об этом не догадывается), но главное, что кто-то есть. Ему сейчас помогут. — Окно… пла… пожалуйста… се… сейча… — Да понял я.       И цокает. Почему-то именно в этот момент шестерёнки механизма наконец-то начинают шевелиться, хоть и с трудом, запуская мыслительный процесс. То ли этому способствует свежий прохладный воздух, то ли это действительно чудо, но Джисон даже может сделать предположение, что этот кто-то — Минхо. Никто из них восьмерых не имел привычки цокать, кроме старшего.       Главное, сил поднять взгляд, переборов дикую головную боль и, очевидно, поднявшееся давление (дожили), нет, а вот строить гипотезы — как два пальца.       Кто это? Раздираемый любопытством, Хан размыкает тяжелейшие веки и понимает, что безболезненно может смотреть лишь в пол. Ну видит он голубые джинсы. И что это дало? У них, вон, семеро человек и Хёнджин в этом сегодня. Нет, наверное, это хён. Чуйка никогда не подводила и сейчас не будет. Чёрт, Минхо…       И будто в подтверждение мыслям к нему подсаживается кто-то, от кого исходит запах, похожий на мятный. Точно Минхо. Его духи с эвкалиптом и толстовка. Пахнет как аптека. И это так успокаивает, если честно. Шум в ушах по-прежнему не даёт ничего услышать, но сердце не бьётся так суматошно. Хоть так.       Давно пора сказать хёну. Почему не сейчас? Я пьяный, мне потом всё с рук сойдёт. — Ну и чего ты на меня так вытаращился? — голос спокоен, но не лишён любопытства. Впрочем, Хану сейчас не до этого, у него в голове красными буквами паника и дрожь по всему телу. Господи, хоть бы не блевануть на штаны хёна, иначе он не переживёт этого позора. — Хотел… хотел сказать кое-что, — так, соберись Джисон. Ты мужик или где? Или кто? Надо плавно перейти к этой теме. Хотя он не в состоянии читать тут длинные монологи о бренности мира и своей бескорыстной, невинной (ну, иногда, когда он подолгу моется в душе, не совсем невинной) любви. — Только если быстро.       А вот Джисон сейчас не понял. Он на клоуна похож? Это чего за пренебрежительное отношение? Тут серьёзный разговор сейчас будет. Вот возьмёт как придавит к спинке кровати хёна, да засосёт по гланды, чтобы не повадно было. По струнке тут все ходить будут, ясно? — Но, хён, это серьёзный разговор, — ну и так сойдёт. — Хён? Ты старше меня, — Чонин думает, что поймал белочку и тут же прыскает с этой мысли.       Белочку в виде белочки.       Яна выносит с этого, как наркомана с пальчика. Он падает на четвереньки и ржёт, лицом утыкаясь в коленки. — Минхо, прошу, выслушай меня хоть раз, — Джисон же недоумевает, почему хён ржёт. Может, он догадался обо всём? Боже, Хан выставил себя посмешищем? Ладно, пусть так, но раз уж начал, то нужно закончить и доказать хёну, что чувства его не шутка какая-то и ничего смешного тут нет.       Дальше — коллапс, который каждый запомнит на всю жизнь. В одну секунду происходят три вещи: — Но… меня не так зовут, — Чонин удивлённо поднимает голову и смешинка отпускает его. На лице недоумение, какое всякий раз у Минхо, когда с ним говорят на английском. И, кажется, начинает доходить.       Снаружи кто-то пытается отпереть дверь, которая вообще-то просто прикрыта. И по иронии судьбы: — Почему тут закрыто? — Минхо ворчит как и всегда, настолько профессионально, что по сравнению с бабками у подъезда — он вне конкуренции. — Я… люблю тебя, — Хан решается выпалить это, и пофиг, что кто-то зашёл. Второй раз такого шанса не будет.       Занавес. Минхо перестаёт улыбаться, замерев на пороге. А Чонин ржёт, представляя, какой компромат у него на хёнов.

***

      Дикая головная боль. Похмелье. Джисону хочется, чтобы по башке ударили кувалдой. Хлоп, проблема решена раз и навсегда. Он дико хочет пить и почти ничего не помнит со вчерашнего вечера. Вдруг занавеску с мишками отодвигают, и в глаза попадают лучи утреннего солнца, какое бывает в три часа дня. И Хан раскрошит в муку кости тому, кто это с ним сделал. — Цветочкам необходимо солнышко. Вставай, хён, — он сейчас даст ему цветочком. Вот тем пятилитровым горшком с денежным деревом прямо по темноволосой макушке. — Вода… — на деле лишь скулёж. Окей, не надо кусать руку, которая кормит, а в данном случае может напоить. Сначала вода, а потом уже горшок с цветком и тёмная макушка.       Главное — правильно расставлять приоритеты. — А ты знал, что под прямыми лучами солнца поливать цветы нельзя? — Чонин. — Да, золотце? — издевательский тон настолько непрозрачный, что хён поражается наглости мелкого. Хоть бы капельку уважения. Ага, избаловали ребёнка. — Ты совсем обнаглел? — вытаращился Хан. Что-то тут не чисто. — Любимый хён, я забочусь о тебе, — акцент на первом слове. Ян лукаво улыбается, до сих пор придерживая занавеску и слепя глаза Хана. — Чонин, бля! — Ну, вода, так вода.

***

      Завтрак проходит тихо, потому что на него никто не приходит. Феликс уже давно проснулся, но ему, к сожалению, не отбило память и теперь стыдно появляться перед ребятами, особенно Чаном. Хочется выбить зубы Чанбину, который придумал это задание с танцем. Да вот, старших уважать надо. Поэтому Со всего лишь летит в чёрный список во всех соцсетях и игнорируется весь день.       Так они сидят по комнатам до вечера, лишь иногда выползая в душ и к холодильнику. Каждому хочется отоспаться и побыть в тишине, потому что в голове гала-концерт с оркестром в полном составе.       А Джисону хочется простого человеческого утопиться, потому что воспоминания со скоростью гоночной машины возвращаются, врезаясь в черепную коробку. Стыдно так, что пиздец. Он признался Минхо. И будто в подтверждение, тот смотрит на него как-то странно, когда они пересекаются в коридоре, и явно избегает общения. Джисон решает поговорить с ним, когда хён немного остынет, и хоть как-то смягчить свои вчерашние слова.       Ну, например, хён, я не люблю тебя, ты мне просто симпатичен. Ещё бы не был, ты себя в зеркале видел, мечта фетишиста? Бёдра свои крепкие и такие аппетитные (что Феликса можно вполне понять, я бы тоже с удовольствием их куснул), прелестные мягкие губы, ровные зубки, накачанную спину, грудь и задницу руки? А как насчёт прелестного личика и сучьего характера? И при этом ты ещё, зараза, заботливый и смущаешься так мило. Блять. Я тебя вижу и просто сожрать хочу, чтобы никому не достался. Ненавижу.       Джисон скулит от того, как ярко рисует воображение образ хёна, а внизу живота приятно тянет. Твою мать, нет, так он точно не скажет, иначе не сдержится и накинется на Ли прямо на месте.

***

      Десять часов вечера и им бы поспать, но они это делали весь день. Самое время социализироваться. Феликс и Чан болтают на кухне, пока младший отчаянно краснеет, а Хёнджин идёт к Сынмину, чтобы посмотреть все позорные фотографии, которые мелкий сделал за вчерашний вечер. Чанбин же судорожно ищет рецепт, как вернуть свой голос за день, потому что кричать вчера, как металлист со стажем — было хреновой идеей. Чонин сидит на балконе и, улыбаясь, гладит толстовку хёна.       Драматические события разворачиваются на этот раз в спальне Минхо. — Хён, надо поговорить. О… вчерашнем, — единственное, что может вымолвить Хан спустя двадцать минут молчания и втыкания в стену. — Джисон-а, всё нормально, я не осуждаю тебя, — не надо быть Вангой, чтобы понять, старший не хочет ничего обсуждать. Ему явно неприятно. Конечно, Джисон другого и не ожидал, однако, это всё равно обижает. Но, Иисус, какое же облегчение. Во-первых, хён не выставил его за дверь, так ещё и принял чувства. Прогресс. На лице даже появляются какие-то краски. — П-правда? Я так рад… но… боже, это так неловко… Я даже не надеялся, но… Что насчёт твоих чувств? — Ты… боже, это что, так очевидно? Хани, они не имеют значения, — Минхо выглядит испуганным. Хан замечает, что, о боги, уши хёна краснеют. Он сейчас либо начнёт пищать от умиления, либо отымеет старшего. Третьего не дано.       Так. Стоп. — Как это не имеют, о чём ты? — недоумённо смотрит младший.       Господи, хватит ломать комедию. Ну хочешь ты мутить с макнэ — мути, подумаешь, я тут сохну по тебе, как бельё на сушилке летом. Подумаешь, ты вчера растоптал моё самолюбие и чувства. С кем не бывает, да? — Всё нормально, главное, чтобы об этом никто не узнал, — Минхо — хороший хён, поэтому приложит усилия, чтобы мелкие не спалились. Альтруистично? Вряд ли. Мазохистски? Безусловно. — То есть… ты согласен? — а Джисон тут, кажется, чуть-чуть умер. То есть, погодите, хён его, что, любит? Не, тут явно ошибка какая-то. Они явно про разные вещи говорят. Не может быть всё так хорошо. — Зачем тебе нужно моё согласие? Не будь ссыклом, окей? — с языка чуть не соскальзывает обречённое «как я», но Ли всё ещё имеет чувство собственного достоинства, поэтому тут же затыкается.       И пока старший занят самобичеванием и жалостью к себе любимому, для Хана его реплика всё равно, что пустая ванна в общежитии — так и хочется быстрее накинуться.       Хорошо, пусть потом не жалуется, сам предложил.       Младший распускает ручки по коленкам и бёдрам Минхо, оглаживая и сжимая их, и, пока старший не успевает передумать, целует раскрытые в удивлении розовые губы. Уже хочет мягко прикусить, как его резко отталкивают. Челюсти больно смыкаются на языке, заставляя зашипеть. — Ай, блять! Хён, какого хрена? — скулит, чуть шепелявя, младший, размахивая рукой в надежде хоть как-то избавиться от жгучей боли. — Это ещё что такое? — в голосе старшего слышится такой металл, что хоть на заводах применяй.       Хан теряется от этого тона, в удивлении поднимает глаза, забывая про обиду и слегка распухший язык во рту. На лице Минхо столько строгости и холода, что в пору идти на кастинг на роль дементора. Джисону, если честно, хочется просто расплакаться, будто он ребёнок, у которого забрали вкусную накачанную конфету. Юноша совсем не понимает, что происходит, и хочет наорать на хёна. Минхо ведь сам подбивал его на какие-то действия! Где здесь логика?       Как в дверях кто-то кашляет. Хан поворачивает голову и слышит стук. И без того пострадавшая челюсть ударяется о пол. Блядский пиздец. — Хён, я погладил толстовку, которую ты мне вчера дал. Спасибо, в ней было очень тепло и уютно. — С чего это ты стал таким вежливым? — всё ещё сконфуженный Хо, старается вернуть оттенки непринуждённости голосу, но с его убитым состоянием это не срабатывает. — Да ничего, Джисон-хён сейчас объяснит, а я пойду, — и такая гаденькая улыбка, что Хан готов плюнуть на уголовный кодекс и сейчас же свернуть тонкую шейку этому хитрому засранцу. — Что ты объяснишь? Эй, Хани, ты в порядке? — старшего так пугает бледность на лице рэпера, что он слегка хлопает того по щекам, дабы привести в чувства. А в ответ тишина. Минхо уже тянется за телефоном, чтобы вызвать скорую, как слышит тихий мат и: — Не может быть… Я не мог так лохануться… — Что? — если Хан, мать его, Джисон сейчас же не объяснится, то Минхо поволочит его в больничку прямо сейчас. — Он был вчера в твоей толстовке? — с истеричной улыбкой спрашивает блондин. — Да, ты что, не видел? Объясни уже, твою ж… — Да в том-то и дело, что толстовку я видел, — и смотрит так, будто всё очевидно и элементарно. Кажется, мелкий лучшего мнения об умственных способностях Ли. Возможно, сегодня его придётся разочаровать. — Ничего не понимаю, говори по-человечески!       Блять, то есть хён не знает о моих чувствах? А я его поцеловал… твою мать… Стоп, а о чём он тогда говорил? — А что ты имел в виду, когда говорил, что согласен там, мол, дерзай, все дела? — догадка есть, но Хан отказывается в это верить, пока не услышит от самого хёна всё. Второй раз его язык и челюсть не выдержат. — То и имел в виду, — отворачиваясь, бубнит Минхо. И вот они снова здесь. А можно как-нибудь перемотать этот момент? — Просто скажи, хён, полным предложением, о чём мы говорили, и что ты имел в виду, пожалуйста, — не отстаёт Джисон, чем злит покрасневшего (господи), старшего. — Боже, тебе вчера вообще мозги отбило, походу! Я говорю, с нашим макнэ можешь мутить, мы не будем против, ничего страшного, если у вас взаимно. И неважно, что чувствую я, ясно?! — грудь старшего быстро опадает и поднимается, а трясущиеся руки сжимаются в кулаки, — Всё? Доволен? Теперь дошло? Ну тогда ёбай отсюда.       Какой же он милый, когда злится… Я сейчас сдохну. — С макнэ? — с улыбкой, явно издеваясь над ревнивым хёном, спрашивает Хан. Так легко становится и приятно, когда ситуация яснее некуда. — Нет, блять, со мной, — шипит Минхо, и ему уже не терпится отвязаться от мелкого и пойти побить грушу в комнате Чана. Невыносимо чешутся руки, а грудь разрывает от боли, но ничего, он справится. Просто дойти бы до хёна, ему помогут. — Ага. — Что? — С тобой хочу, — Джисон придвигается ближе, возвращая руку на бедро и сжимая его, большим пальцем проходясь по внутренней стороне. Старший выдыхает через рот и смотрит вниз, на младшего, который глаз отвести от губ не может. — Так вчера ж… — Минхо выглядит таким уязвлённым, теряя всю злобу и угрюмость. Джисон, как издевается, не целует. Хрипит что-то про толстовку, вчерашнюю пьянку и то, как он сглупил. — Я думал... — Стой… Получается, ты думал, что это я? — секунда, и до Минхо наконец доходит. Он смотрит глазами по пять копеек на бельчонка, а тот улыбается, жмурясь. Ли не знает, что сделать первым, засмеяться или утянуть мелкого в поцелуй, как видит блондинистую макушку у себя на плече и, не удерживаясь, чмокает её, чувствуя, как в груди расцветают нежные пионы. — Ага, — и так тепло на душе, а счастье разрывает внутри. Сейчас бы огромную подушку и завизжать в неё голосом Чонина.       Но вместо этого Хан поднимает голову и смотрит в карие, такие же блестящие эмоциями, глаза напротив. Касается губами уголка рта и довольно улыбается. — Ну ты и лоханулся, конечно, — ещё один поцелуй в щёку старшего. Минхо подхватывает его на руки и сажает себе на колени. И получает микроинфаркт от мысли, что теперь беспрепятственно может жамкать зад младшего двадцать четыре часа в сутки.       Именно это он и делает. — Тц, кто бы сомневался, Ли Минхо. — Не цыкай мне тут, это моя фишка, белка, — довольный, как кот, обнаруживший незакрытый холодильник, мурлычет в ухо Хану. — Ну так мы можем встречаться? — Нет, — отвечает, как отрезает. И, если честно, в груди Джисона сердце, кажется, объявляет отпуск.       Минхо убирает руки с задницы, обтянутой в узкие чёрные джинсы, и тянется куда-то вправо, нашаривая рукой. Наконец дотягивается и надевает толстовку. Ту самую, что притащил Чонин. — Теперь давай, признавайся, как вчера. — Ты серьёзно? — Хан сцеловывает смешинку с губ и закатывает глаза. — Вполне.