Толстовка

      Аромат шоколада, корицы и жжёной бумаги рассеивался по всей кухне вместе с едким дымком, который, поднимаясь вверх, тут же пропадал, засасываемый новенькой вытяжкой. — Брауни? — интересуется Хёнджин, заглядывая из-за плеча младшего. — Нет, его пусть готовит брауни-бой, а это имбирные печенья. Из книги рецептов Феликса нашёл… Эй, я ещё не посыпал их шоколадной крошкой!       Сынмину приходится лишь возмущённо смотреть на то, как Хван жмурит глаза от удовольствия, в очередной раз откусывая горячую сладость. На его подбородке остаются липкие крошки, носик пачкается в какао, а брови неожиданно хмурятся, контрастируя с общим состоянием эйфории, тем самым выдавая беспокойство их хозяина. — Мы должны были сходить с Минхо в магазин за продуктами. Я только вспомнил, что сегодня наша очередь, — по-прежнему жуя, этим вызывая ещё большее негодование Кима, бубнит длинноволосый. — Вот и иди за ним, а моё произведение искусства оставь. Не только тебе они предназначены, да и вообще ты к ним теперь и пальцем не притронешься. И так всё тут пожрал.       Даже умоляющий взгляд, ака кот из Шрека, не спасает Хвана от кары. Поэтому он «голодный и… и холодный, ясно тебе, Ким Сынмин, это будет на твоей совести» бредёт по пустой прихожей, направляясь в комнату старшего.       В общаге сегодня много кто отсутствовал, например, тот же брауни-бой Феликс, который, быстренько собрав свои вещички, поспешил поехать в отель к родителям, ненадолго посетившим Корею. Даже Чан смилостивился, обещая прикрыть, когда увидел налившиеся слезами глаза младшего, пока тот разговаривал с мамой, обсуждая, кажется, скорую помолвку сестры. Ни у кого не проскользнула мысль возмутиться тем, что лидер, никогда не спускающий с рук прогулы, так просто разрешил Ли, даже не заикнувшись про отработку.       Потому что они тоже видели, как Феликс скучал. Бывало, сядет и часами смотрит их семейные видео, некоторые ещё и монтируя. Вставит музыку без авторских прав и везде пришпилит сердечки да звёздочки, любуется, вздыхая. Конечно, ребята были бы самыми последними мерзавцами, если бы не поддержали его. Ну, и глаза с ушами хотя бы немного отдохнут, потому что сил видеть эту расстроенную мордашку и слушать то ли всхлипы, то ли стенания, уже нет.       Дверь в комнату была закрыта, но не заперта как обычно, поэтому Хёнджин, постучав два раза, что делал только он, (остальные заходили как к себе домой и прямо с ноги, из-за чего на стенах были следы от ручек), без лишних раздумий её открывает. Раздаётся скрип ржавых петель. Настолько противный, что Хван еле удерживает себя от того, чтобы направиться на кухню и вырвать у ворчливого Сынмина бутылёк рафинированного масла. Конечно, сначала придётся знатно повоевать, возможно даже претерпеть потери, но уши дороже (в прямом смысле, они явно по цене не как бутылка подсолнечного масла. Ну, может быть, как оливковое. Серьёзно, почему оно такое дорогое, кто-нибудь знает?). Эта мысль крепко заседает в голове, и мембер клянётся, что исполнит свой долг.       Сначала кажется, что там никого нет, но после Хван замечает маленькое тельце, лежащее под одеялом, на нижней полке двухэтажной кровати. Судя по вихрастым, с недавних пор, тёмно-синим волосам, их обладатель был явно из семейства беличьих. И, словно в подтверждение мыслей, раздаётся раздосадованный голос: — Что такое, Хёнджин? — Джисон двумя ручками крепко держится за одеяло и смотрит отчаянно и с готовностью убить. Интересная смесь. — Слушай, а ты Минхо не видел? — Хван, кажется, не обращает внимание на младшего, проходясь по комнате и заглядывая даже в шкаф в поисках хёна. Он, почему-то, проверяет ещё и обувную коробку, после ударив себя за тупость по лбу.       Хан явно мешкался с ответом, видно, раздумывая. Однако после что-то пробурчал, да так тихо, что Хван ничегошеньки не услышал. Перекатываясь с пятки на носок и захватив какую-то пачку мармеладных мишек с компьютерного стола, понятное дело, неизвестно какого года, потому что печать с датой изготовления стёрлась, а срок годности почему-то был закрашен замазкой, старший двинулся к нему навстречу. Ну, во всяком случае, Хёнджин никогда не слышал об отравлениях мармеладными мишками, поэтому смело сунул горсть в рот, пытаясь прожевать эту резину. Кажется, на одном из них был волосок. — Нет, — звучало как-то высоко, Чан, будь он здесь, восхитился бы вокальными данными Джисона. — Слушай, с хрена ли он вообще должен быть тут? Не видишь, я стараюсь заснуть, — младший сморщился, наблюдая за тем, как Хван пытался достать волосинку изо рта. — Можно, пожалуйста, вызывать рвоту кому-нибудь другому. Господи… Хёнджин, выйди! — Хан откидывает голову на подушку, беззвучно шевеля губами. Молится что ли?       Хван обиженно морщится и, всё ещё держа большой и указательный палец во рту в отчаянных попытках достать эту гадость, щекочущую нёбо, движется в сторону выхода. Когда ручка издаёт щелчок, в знак того, что дверь наконец закрылась, Хан блаженно выдыхает, полностью расслабляясь и чувствуя пот на лбу и шее. — Боже, хён, ты просто сумасшедший… Иисус, вытащи уже из меня пальцы, а то я кончу раньше времени.       Раздаётся смешок. Немного порывшись, очевидно путаясь в одеяле, Минхо наконец-то находит способ выйти из своего укрытия. И Джисон снова стонет от вида румяного то ли от духоты, то ли от ощущений парня с перекатывающимися на предплечьях мышцами. Когда он оказывается у него между ног, то с дьявольской улыбкой проводит языком по низу живота вверх, вплоть до груди, проходясь острым клычком по набухшему соску, вырывая тут же заткнутый потной ладонью вскрик. — Для тебя просто папочка, малыш, — Ли хрипло шепчет где-то под ухом по всем канонам дешёвых эротических романов, которые в подростковом возрасте так сильно любил, постоянно обкрадывая «библиотеку» под кроватью мамы.       Хан откидывает голову, смеясь, но тут же задыхается, чувствуя, как его тело переворачивают. Смешно вылупив глаза, он смотрит на довольного хёна, который облизывается при виде оседлавшего бёдра младшего. Ли вновь проводит пальцами одной руки по раскрытой дырочке, губами ловя стоны и всхлипы, и оглаживает припухшие после утреннего секса края. Второй ведёт по тонкой талии, считая каждое хрупкое ребро, которые начинают виднеться одновременно с глубоким вдохом и колкими мурашками, орошающими смуглую кожу. — Ты такой красивый, детка. Знал бы, насколько, — Хан удивлённо расширяет глаза и тут же их закатывает, чувствуя, как на его бёдра надавливают, направляя прямиком к чужому члену. — Всё будет хорошо, если я войду в тебя? Ты сможешь вновь принять меня после нашего утра? — Младший отчаянно стонет, краснея, и уже сам двигает бёдрами. Чувствует шлепок и, хныкая, кивает, на что получает радостную улыбку хёна и нежные поглаживания на алой коже. Предэякулят против воли капает на чужой живот, выдавая то, насколько ему нравится такое обращение. — Мы даже не закрылись на замок, а если… — не успевает он договорить, как в дверь вновь стучатся и, не дожидаясь ответа, заходят.       «Паника» огромными буквами и бегущей строкой проносится в глазах Джисона. — Джисон, погоди-ка! Я уже вытащил волос, и теперь могу спросить!       Хан не придумывает ничего лучше, как положить подушку на лицо старшего, а самому распластаться на чужом теле, якобы засыпая на животе. Благо огромное пуховое одеяло закрывает его (и не только его) почти с головой. Хоть бы Минхо там не задохнулся. — Тебе удобно так? — спрашивает Хван, видя, что младший скривился, как крючок, обнимаясь с подушкой. Даже не так, он обнимает кровать(?), как панда. Выглядит очень неестественно, но не Хёнджину с шоколадными крошками на губах и с испорченным мармеладом во рту судить. — Да, в самый раз, — Хан морщится, чувствуя горячие руки, которые медленно обвивают его талию, закрепляя пальцы сзади в замок, и эрегированный член старшего, трущийся о ложбинку и каждый раз касающийся его растянутой дырочки. Уже охотнее он зарывается в подушку, дабы подавить полустон и хныканье. Грудь Минхо дрожит в смешке. Пусть задохнётся к чёртовой матери. — Что ты хотел спросить, Хёнджин, и… зачем тебе масло? Господи, — на этот раз ему упираются прямо во вход, блядски медленно растягивая и сантиметр за сантиметром входя. — Быстрее! Быстрее… говори, Хёнджин. — Ты вот тут возмущался, мол, откуда мне знать, где Минхо тра-ля-ля, а ничего, что это его комната? Чего это ты тут делаешь, Ханни? И нефиг закатывать глаза, — Хван скрещивает руки и смотрит на, очевидно, недовольного младшего. Когда только Джисон стал таким букой? Я бы на тебя посмотрел, если бы тебе тоже до конца вставили. — Мы с Минхо… Поменялись, блять, комнатами, — Хан чувствует, как на его поясницу давят, не позволяя пошевелиться, и, если честно, он, наверное, умрёт прямо тут, не кончив. — А можно без мата? — вот этого старший точно не потерпит в своём присутствии, да и Чан давно уже хватался за голову, прикрывая уши, когда слышал от макнэ-лайна постоянные ругательства. Тот же Феликс не мог и дня прожить, не сказав своё австралийское «shit!». А когда-то казался таким пай-мальчиком, ага. НЕЛЬЗЯ. ТУТ БЕЗ МАТА НЕЛЬЗЯ. Я ЗАДУШУ ЕГО СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ. — А, то есть, он теперь с Чонином? А ты с Чанбином? Крутяк, а что, Нини такой плохой сосед? — Хорошо… Хороший, очень хороший, такой хороший, что слов просто нет, — он закрывает глаза, молясь всем богам, потому что от желания хоть немножко двинуться сводит бёдра. Джисон чувствует, как часто против воли сжимается вокруг старшего, от чего тело под ним тоже напрягается. Хоть где-то Минхо воздалось по заслугам.       Очевидно, и у Ли заканчивается терпение, потому что он, всё ещё до синяков сжимая тонкую талию, отталкивается, насколько ему позволяет пружинистый матрас, врезаясь в узкие горячие стеночки. И Хан с жадностью поглощает его, упиваясь новыми ощущениями и даже болью, прорезавшую поясницу. — А зачем тогда меняться? — вырывает из этого безумия всё ещё озадаченный голос. Хёнджин по праву заслуживает титул "слепого года", потому что без всяких преувеличений ничего странного не замечает, кроме взвинченного состояния друга и неоднозначной позы для сна. Он списывает всё на то, что младший просто неординарная личность. И вообще, творческие люди все немного с приветом. — Минхо… Минхо захотел поменяться местами, господи, чего ему сверху не… спалось, не знаю, — Джисон правда рад, что матрас старшего лишь едва слышно скрипит, потому что толчки с каждым разом становятся всё несдержаннее. Ещё чуть-чуть и Хан не сможет держаться равнодушным и спокойным. Не тогда, когда Ли кончиком задевает его простату. — Боже, никогда не думал, что быть снизу такой кайф. — А, ты же высоты боишься, понимаю. А разве хён тоже не боится? — неужели Минхо переборол свой страх? Теперь Хван обязательно потащит его на колесо обозрения, как давно этого хотел. Может быть, они даже сфотографируются. И, конечно, младший сделает щенячьи глазки, чтобы уломать хёна на сладкую вату и яблоки в карамели. От этой мысли в животе начинает урчать, а в голову прокрадывается идея вновь посетить кухню, в частности поднос, заполненный шедеврами Сынмини. Хван постарается найти путь к сердцу младшенького и выкрасть несколько штук его безупречных даров. Он обязательно так и сделает, когда выяснит ещё кое-что: — Так почему он оставил здесь свои вещи? — видимо он в край доконал Сона, потому что тот утыкается лицом в подушку и отчаянно стонет. Ничего не поделать, Хван любопытный. — Мы… сейчас решили переехать, ну, знаешь спонтанное желание. Кровь в… голову ударила, и как захотелось переехать, прямо сейчас, — Ли останавливает движения, упираясь в простату, из-за чего младший извивается, стараясь получить хоть малейшее трение и не сойти с ума от тягучей волны удовольствия, которое завязывается в узел внизу живота и неприятно щекочет головку. Джисон так сильно хочет запустить руку под одеяло и хотя бы прикоснуться к себе, но это будет выглядеть более чем подозрительно. — Ладушки, тогда ты его не видел? — кажется, выдыхают оба, находящиеся на кровати, понимая, что скоро наконец-то останутся наедине. — Нет, он, кажется, вышел… Фух, эм, вышел куда-то, — капельки пота впитываются в наволочку, при ощущении мокрой головки, вновь трущейся о ложбинку и задевающую ноющие болью припухшие края, оставляя везде следы смазки и предэякулята. — А с тобой всё хорошо? — Хёнджин действительно волнуется, видя сожмуренные глаза друга и влажный лоб. Скорее всего это из-за толстого пухового одеяла, которым мелкий укрывается, несмотря на жару на улице. Вообще-то многие любят зимние одеяла летом, поэтому Хван и тут тоже не может судить Сона. На вкус и цвет, как говорится. — Да, очень, я бы сказал, слишком хорошо, — мембер сипит тоненьким голоском, крепче обнимая подушку, незаметно придавливая её, чтобы хоть как-то вразумить старшего, явно имеющего садистские наклонности. Просто потому что пусть войдёт нормально, Хан не может больше терпеть это болезненное жгучее трение, когда он настолько чувствительный после их утра в душе. — Ну, ладно, рад за тебя. Я тут решил смазать, — поднимает бутылёк в воздух, пародируя статую свободы. — А? Не нужно, всё и так смазано, — не задумываясь шипит Джисон, после чего краснеет, чувствуя, как трясётся чужая грудь под ним. Блять, я реально это сказал. — Да скрипит же, — кажется, Хёнджин ничего не замечает, направляясь к двери, и присаживается на корточки, приоткрывая её.— Плохо смазали. Сейчас фиганём маслом, и будет окей. Я быстренько, можешь продолжать спать, я тебя не побеспокою.       Минхо, казалось, задохнётся со смеху. А Хан от смущения, потому что длинноволосый явно не осознавал, насколько развратно звучит. К ужасу младшего, его член дёргается. Ли приподнимает подушку, отчаянно дыша носом, чтобы не издавать лишних звуков, а после ухмыляется, видя испуганно расширяющиеся глаза младшего. Благодаря тому, что они плотно прижаты друг к другу, старший прекрасно чувствует, как сильно рэпер возбуждён присутствием Хёнджина. — Ты же этого не сделаешь, — одними губами шепчет Сон, ощущая, как медленно расслабляется замок за его спиной. Освободившиеся руки сжимают отшлёпанные ягодицы, быстро приподнимая и насаживая на прижатый к дырочке член.       Закрыв глаза и поджав губы, Хан опирается на локти, принимая глубокие толчки. Сил хватает лишь на то, чтобы развернуть голову и проверить, не видит ли этого Хван. — Наблюдай за ним, пока я буду тебя трахать, — на грани слышимости шепчет Минхо, пригвождая свой член к простате. Хан оборачивается, смотрит испуганно и отчаянно течёт, вызывая улыбку на чужих обкусанных губах. Его шею обхватывают, притягивая к себе, пока их носы не сталкиваются. Старший ободряюще улыбается, чуть поворачивая прелестное личико в своих ладонях, прижимаясь губами к покрасневшему ушку. Целует мягкую мочку, оттягивая круглую серьгу, ощущая на языке привкус металла. — Если ещё раз повернёшься ко мне лицом, я не дам тебе кончить.       От этого хриплого голоса подкашиваются колени. Хан, тихонечко скуля, ловит чужую улыбку губами, пытаясь продлить момент, но его грубо разворачивают. Настолько резко, что раздаётся громкий чмок прервавшегося поцелуя. Хёнджин не торопясь смазывает нижнюю петлю, в то время как талию Джисона сжимают до синяков на рёбрах, насаживая грубо, почти болезненно, но так крышесносно.       Сердце прорывает глотку, в то время, когда Хёнджин встаёт на ноги, постанывая от облегчения. Хан тоже хочет простонать, отчаянно крутя тазом и насаживаясь на горячий ствол своего парня, при этом не отрывая взгляда от своего друга, который тянется к верхней петле, наливая масло на тонкие пальчики. Какой же разврат. Минхо привстаёт, откидываясь на локти, но всё ещё будучи вне зоны видимости, и осыпает укусами чужое горло, оставляя следы зубов. Ему едва виден профиль младшего, но он готов поспорить, что тот сейчас блаженно закатил глаза. — Вот так, теперь, кажется, не скрипит. Проверим? — с улыбкой, наполненной гордостью, обращается к Джисону друг, поворачиваясь лицом. Младший лишь больше краснеет, продолжая насаживаться, громко дыша, когда Хёнджин открывает дверь нараспашку. — Ну вот, слышишь? Тишина. Я такой молодец! Сынмини, эй, разве я не заслуживаю награды? — раздаётся уже за закрытой дверью.       Наконец-то Хан облегчённо выдыхает, откидывая одеяло и поворачиваясь к своему парню. Тот тут же кладёт свою руку на тонкую шею, всю в отметинах, и притягивает к себе, жадно целуя раскрытые в стоне губы. — Никаких звуков, — крепче сжимая горло и почти перекрывая доступ к кислороду, старший начинает двигаться, стоит только поджавшему трясущиеся губы Джисону кивнуть, роняя несколько капель слёз.       Младший жмурится, кусая губы, когда слышит уже громкий треск и скрип кровати, пока в него быстро вколачиваются, вновь найдя простату. Слёзы льются без остановки, и всхлипы на грани слышимости присоединяются к этой какофонии звуков. С полураскрытых губ капает слюна, а член сильно дёргается, когда взбухший сосок ощутимо прикусывают. Он не успевает ничего понять, когда его опять переворачивают, на этот раз на живот. От резкого падения из ненадолго освободившейся глотки вырывается сорванный вздох. Джисон даже не в силах встать на четвереньки, поэтому его узкие бёдра приподнимают, позволяя остальной части быть распластанной. Минхо одной рукой обвивает бока, притягивая ближе, пока не упирается в сжимающийся вокруг кончика ободок, а другой давит на затылок, зарывая глубоко в подушку. Резким толчком входит до упора, двигается, наблюдая за тем, как расширяется кольцо на его члене, полностью обхватывая и принимая каждое болезненное движение с таким упоением и наслаждением, что Ли не выдерживая стонет, от чего член младшего вновь дёргается.       Пальцами обхватывая простынь и сжимая до хруста, Джисон всеми силами старается дышать, но плотно прилегающая подушка почти не даёт возможности, из-за чего кружится голова. Он тянется к своему члену в желании наконец-то кончить и тут же получает сильный шлепок по руке. Его тянут наверх, вновь обхватывая и больно сжимая шею. — Ты же знаешь, малыш, как я не люблю, когда ты без моего разрешения трогаешь себя, — Хан едва сдерживается от скулёжа. — Тише, за стенкой столько людей. Не хочется, чтобы кто-то услышал твой прелестный голосок, хоть ты и насаживался на мой член перед одним из них без всякого стеснения, — Джисон чувствует, что ещё чуть-чуть и его накроет так, как не накрывало, наверное, никогда, а он даже не может сказать об этом старшему, который продолжает толкаться гораздо грубее, чем раньше, не щадя. — Готов?       Не успевает младший хотя бы кивнуть, как Минхо вбивается, постоянно меняя угол проникновения и совсем сводя с ума почти не дышащего Хана. Ударяется о влажные ягодицы, в которые намертво вцепился одной рукой. Джисон в его руках хрипит и ловит звёзды перед глазами, сжимаясь вокруг члена, бьющего по простате. Открывает рот, чтобы простонать, но воздух не выходит, а чужие пальцы наоборот сильнее давят, явно оставляя следы. С немым криком младший кончает, не осознавая себя, чувствуя, что парит где-то далеко. Голова дико кружится, а челюсти сводит от долгого напряжения, кажется, на лбу вздулась венка, не говоря уже о клокочущем пульсе на шее. В висках давит боль, такая же раздирающая, как и сзади, но, Иисус, как же хорошо. — Ты такой хороший, Ханни, потерпишь совсем немного? Позволишь своему хёну кончить в тебя? — даже не думая останавливаться, спрашивает Минхо, целуя выпирающие позвонки. Ему отчаянно быстро-быстро кивают несколько раз, от чего слёзы орошают наволочку. — Я так люблю тебя, малыш, — оставляя призрачное касание губ на макушке, он выходит из этого тепла, чтобы после раздвинуть ягодицы, открывая лучший обзор на совсем красный ободок. Оглаживает пальцами, смоченными холодной слюной, вырывая облегчённый вздох. — Ещё чуть-чуть, совсем капельку.       Колени младшего разъезжаются, но Ли помогает ему опереться о своё и, растягивая, входит. Вновь покидает этот жар, наблюдая, как отчаянно его не хотят выпускать и врывается, решая наконец-то принести себе облегчение и перестать мучить дрожащего Джисона. Он сейчас чрезмерно чувствительный, поэтому не может сдержать глухие стоны и вскрики, зарываясь глубже в подушку. Спустя несколько толчков и пары сильных шлепков по и так алым отметинам, Ли кончает внутрь, сжимая зубами загривок хнычущего младшего. — Детка, ты так хорошо справился, я так горжусь тобой, — шепчет старший, тихонько выходя. Джисон тут же падает на кровать, чувствуя, как из него вытекает вязкая сперма.       Минхо аккуратно переворачивает его на спину, прекрасно зная, что младшему сейчас лучше лежать на животе, но беспокойство разрывает грудь и ему просто необходимо убедиться, что с Джисоном всё в порядке. Мутный взгляд снизу, размазанные по лицу дорожки слёз и сильно закусанные губы. — Как ты? Я был слишком груб, да? Малыш, хочешь воды? — голос Ли дрожит, а сам он не знает, куда деть свои руки, постоянно поглаживая красные скулы и вытирая слёзы с чужих глаз. — Мы больше так не будем делать, обещаю. — Нет! Не смей! — Ли дёргается от неожиданного крика, и, кажется, Хан сам в шоке от такой бурной реакции, поэтому, найдя в себе силы поцеловать тоненькое запястье взлохмаченного парня, продолжает уже спокойнее. — Минхо, мне было так хорошо… Думаю, я реально рыдал от счастья, это вообще возможно?       Старший всё ещё не уверен в адекватности парня, но когда его затягивают в нежный поцелуй и шепчут признания, он не может не ответить. С Джисоном так хорошо, аж до поджатых пальцев на ногах и трясущихся коленок. Ли счастлив, что когда-то отдал свою толстовку макнэ и тем самым (конечно, не без казусов) услышал признание Хана. Сейчас от этих воспоминаний сжимается сердце, и он, к своему глубочайшему стыду, визжит в губы младшему. От чего тот громко смеётся. — Он действительно смазал петли? — чтобы сменить тему и потому что реально интересно, спрашивает всё ещё смущённый Минхо. — Ага, — лениво целуя румянец и оглаживая родинки на шее, шепчет младший. — Подсолнечным, блять, маслом. — А можно без мата? — Ли пытается спародировать голос длинноволосого. — С тобой нельзя.