A kiss, sweet Mother

Клинок, вонзившийся в сердце, холоден, словно вечная мерзлота Атморы. Веки несчастной жертвы смыкаются, тяжелея от сковавшего их холода Пустоты. Совсем скоро пойдёт молва. Люди начнут говорить о страшном убийстве, гадать, кому же хватило безумия умертвить бедного травника. О нём будут скорбеть, вспоминать все его благочестивые деяния. Люди будут говорить об ужасной ране, что буйной розой расцвела у него на груди, о том, сколь болезненной была его смерть, и превратят его в мученика. Но боль, которую испытывает тело перед кончиной, временна. Ничтожна. Она нужна лишь для того, чтоб отделить душу. Вырвать её из физической оболочки, смехотворно слабой и беспомощной пред неминуемым. Боль есть начало пути к высшему. Она не всегда бывает провозвестницей гибели, но всегда волей Отца Ужаса напоминает о том, сколь легко лишиться жизни. Боль вознесла меня к Нему. К Пустоте. Боль есть способ созидания. Но порой следом за ней является Смерть. Таинственный конструкт, в своей абстрактности непонятный слишком многим. Одни боятся смерти, прячутся от её холодных когтей; другие же — ищут. Для себя ли, для других ли — поддаваясь кровавой жажде, они постигают её глубинную суть. Смерть многолика. Она бывает похожа на охотника, сдирающего шкуру с убитой добычи. Ты боишься её, ибо она неизбежно выворачивает тебя наизнанку, разоблачает, обнажает каждую скрытую грань твоей сущности. Она смотрит на тебя тысячами глаз, и ты не можешь утаить от неё совершенно ничего. Это Смерть, несущая Страх. Однако она же бывает подобна штилю на море. Все жизненные дрязги, оставившие шрамы на теле и разуме, вся чернота, которая скопилась в душе — как только сердце прекращает биться, всё это перестаёт иметь значение. В Пустоте, сбросив оковы телесности, ты обретаешь высший покой. Это Смерть, дарующая Блаженство. В ней нуждаются — и она приходит. Смерть порой жестока и мучительна, но именно в ней и проявляется холодная любовь Отца Ужаса. Милосердие — в её объятьях. Она убаюкивает тебя в своих ледяных руках, вытирает твои слёзы, усмиряет гнев и тревоги. Смерть подобна Матери. Я подобна Ей. Я есть голос милосердия, дитя, ибо мне дарована величайшая честь нести его страждущим. Дети мои, тени из теней, внимают моему шёпоту, звенящему из объятий Пустоты, берут плату золотом и кровью — и те, кто пал от их руки, очищаются, получая прощение и в мире живых, и в мире мёртвых.