Гедонизм

«Мне нравится, какими беспорядочными получаются мои записи: здесь то мысли, то желания, то события – одним словом, непонятно что. Чувствую, перечитаю это через пару годиков и буду плеваться. Впрочем, поживём – увидим; что же случилось сегодня? Сегодня решил познакомить Гошу с Пашей. Позвал их обоих прогуляться, и между ними произошёл интересный разговор. Философский такой, размашистый. Думаю, запишу: будет хорошая вещица, чтобы вспомнить её лет через десять. Вот, как это было. Встретились мы все у метро: первым пришёл Гоша; выглядел как всегда скромно, со своим светлым «ёжиком» на голове, в старых кроссовках, помятой куртке и с ненавязчиво приятной улыбкой. Гоша, вроде бы, не из богатой семьи. Раз видел его родителей – люди добрейшие и на вид счастливейшие, хотя такие же простые, как и сын. Пашу ждали минут пятнадцать – он, как обычно, “задерживался”. Но когда он пришёл, мы с Гошей так и впились в него глазами: Глевский оделся по-царски, аккуратно зализал волосы, которые на солнце чуть-чуть блестели от лака, даже очки надел. Чавкал, правда, немного – жвачка, видимо, по душе пришлась – но это было даже лучше. Надменности добавляло. – Ну привет, Георгий,– Паша первым делом протянул руку ему.– Рад видеть человека, о котором так много слышал. Ты, говорят, добрый… – Если веришь, то спасибо,– улыбнулся Гоша и заглянул в кристальные глаза Глевского – тот снял очки. Но Паша отвёл взгляд, а потом посмотрел на живот своего нового знакомого – живот этот явно переваливался через пояс штанов. Меня тогда покоробило. Как-то уж слишком презрительно и откровенно поступил мой товарищ. Однако Гоша то ли не заметил, то ли не придал значения – вместо этого он сказал: – Сёма тоже про тебя рассказывал много разных вещей. Очень хвалил твой ум. – Если сам Сёма, да ещё и хвалил, то тут бесспо-орно,– издевательски, но самодовольно проговорил Паша и ухмыльнулся. Я так и не понял, чего он тогда добивался: то ли проверить хотел, то ли поссорить нас с Гошей, только что-то тут было. Что-то странное и тёмное. – Ну да ладно,– оборвал струну Паша.– Простите за желчность, сегодня у меня хорошее настроение, и особенно тянет кого-нибудь… побесить. Гоша-а, Гоша… Знаешь ты, Гоша, зачем наш друг Семён нас собрал, а? – Нет, не знаю… – Вот и я не знаю. Но у меня есть одна догадочка, которую я пока приберегу. Начать лучше не с этого. Давайте оттолкнёмся от самого банального знакомства. То, что Сёма нас друг другу расписал – это, конечно, хорошо, но достаточно ли? Ты как думаешь, дружище? И он вскинул голову в мою сторону. Я согласился: не достаточно. – Раз не достаточно, то, многоуважаемый Георгий, попрошу вас познакомить меня с вашей распрекрасной личностью. Если вас это, конечно, не затруднит. – Мне не трудно, я расскажу… С чего бы начать? Гоша усмехнулся и, кажется, придумал, как начать: – Мы с родителями переехали в Питер, когда мне было три. Я вообще-то с юга: есть под Краснодаром городок такой, Паравольск называется,– вот я оттуда… С семьей живём дружно, хотя иногда тяжеловато приходится: у меня два брата и две сестры, всех прокормить – целая история. Но с ними мне очень повезло. Они все хорошие и понимающие люди. Что ещё рассказать? Если про себя, то вот что есть: верю в Бога, хотя характер у меня слабый, да и серьёзные решения долгопринимаю. Хочу быть лучше… Но с этим так же тяжеловато, как и с… Тут он прервался и после некоторого раздумья, нахмурившись, отрезал: – Неважно. – Эх, Георгий, Георгий… А начинал за здравие!.. Ну что, теперь я, что ли? – Паша поправил волосы и стал говорить, как настоящий оратор, только немного переигрывая (впрочем, намеренно).– Мы с родителями… Ах, да, у меня же он один – родитель… Мы с родителем не переезжали в Град Петров в виду одного обстоятельства: здесь, среди рек и болот, суждено было родиться мне, Павлу Викторовичу Глевскому. С самого раннего детства меня не любили, но били, били жестоко и нещадно,– Тут он заговорил серьёзно.– А на самом деле, рос я действительно паршиво. Самое забавное, что, родись я где-нибудь в Африке, в голодном, никому не нужном племени, я бы думал точно так же. Видимо, везде живётся паршиво… Отец плюнул на меня ещё до моего рождения. Всё, что он делал – это деньги давал. На нянек, репетиторов разных – в конце концов, человек влиятельный не имеет права воспитать человека недостойного. Как думаете, между прочим, достоин я своего… папаши? Ай, можете не отвечать… Да, я рос в богатой семье, если можно так назвать двоих эгоистов, живущих под одной крышей. Хотя знаете что: не думайте, что я обвиняю папку. Это ведь его пример мне глаза открыл. Он живёт для себя, и я так же живу, иначе какой смысл у жизни? Срывайте цветы удовольствия, друзья мои – вот, в чём суть. Я – эгоист, гедонист, прагматик, здравомыслящий или просто чёрствый ублюдок. Называйте как хотите. Таков мой короткий портрет, друзья: остальное вы и сами уже додумали, поэтому больше говорить не стоит. К тому же, я верю, что Сёма про меня плохого не скажет, поэтому портрет этот, очевидно, лёг в голове Георгия на хорошую основу. Основу… Точно, чуть не забыл: Георгий, скажи пожалуйста, как тебе моя – как бы это назвать? – личность (или душа)? Урод я или нет? – Нет, не урод, но несчастный и, может быть, отчаявшийся человек. Прости, пожалуйста, что называю тебя так. Из меня не лучший оценщик, да и… Гошу перебил восхищённый возглас Глевского: – Стой, ничего не говори! Ты прав тысячу раз: я отчаявшийся человек! Вернее, я им был. А может и сейчас… Не обращайте внимания на мою радость. Дело в том, что я уже довольно долго думал, как я стал собой, а тут... такое верное замечание. Спасибо, спасибо, новый друг!.. Но забудем об этом, ведь сейчас пришло время для моей догадочки. Помните, да? Была у меня одна догадка, зачем Сёма нас сегодня свёл. Поэтому – вопрос: знаешь ли ты, Георгий, что наш дорогой товарищ влопался в одну прекрасную особу? Хорошо, я был готов к такой выходке: что-то с самого начала подсказывало мне, что Паша не упустит шанс сдать меня с потрохами (и хотя я ему тоже ничего не говорил, он-таки узнал). Сдержаться было легко. Гоша в ответ промямлил что-то невразумительное, и я уже ждал и видел: сейчас Глевский в напускном удивлении раскроет рот и завопит что-нибудь наподобие «Ка-ак?! Сёма ничего не сказал своему лучшему другу?!» Но вместо этого Паша подмигнул Радину, толкнул его локтем в руку и тихо, по-плутовски процедил: – Скрытный же наш друг, а? Потом он возвысил голос: – Неужели ты думал, что скроешь от меня такую очевидность? Сдаёшь, старик. – Ничего не думал,– ответил я и, вроде бы, смутился. Чтобы никто ничего не заметил, тут же пошутил: – Я, может, тебя проверял. – Так ведь можно и допроверяться… Помните ту басню про пастушка? Он тоже проверять любил, а потом ему верить перестали. Паша хитро улыбнулся, затем поджал губы и с простым видом заявил, как бы успокаивая меня: – Ну да ты можешь не бояться. Без обид, но я никому кроме себя не верю… Сейчас перечитал написанное и понял, что автор из меня так себе. Расписываю тут диалоги, а ещё ничего не сказал про место, время… Короче, совсем не на читателя работаю. Хотя кто будет читать сие творчество, кроме меня? Забавно… И всё же добавлю немножко фона: вдруг перееду, забуду местность, вдруг всё поменяется? Надо быть дальновиднее! Тогда осень уже перевалила за середину, а уровень воды в колдобинах на асфальте – за воображаемую крайнюю отметку. На удивление, день выдался солнечным, не было ветра, который обычно разносит морось и запах мокрых листьев. Природа как будто чего-то ждала. Неужто, нас?.. Когда разговор наш начал клониться в философию, мы подошли к озеру – такому спокойному, тёмному, отражавшему оранжевое вечернее солнце. По одну руку от нас была липовая аллея, по другую – песчаная дорожка вдоль бурого склона, покрытого сетью корней. Приятно стало, даже остановились на минутку. Вдох, выдох, снова вдох… И дальше я уже не мог сдерживаться: как ребятёнок, обрадовался чему-то, улыбнулся. У меня впереди столько жизни, столько новых и хороших людей, столько событий и воспоминаний – тоже хороших и светлых. Почему я раньше об этом не думал? Как до этого не догадался? Ведь это, может быть, простейший рецепт счастья. Глупого, детского, но разве счастье бывает другим? Пожалуй, что и бывает, только мне ничего подобного испытывать не приходилось. Кстати, где это я?... Ах, да! – Так и что ты думаешь, Георгий? Хороша Сёминалюбовь или нет? – спросил Глевский, надев очки и слегка опустив их, поглядывая поверх тёмных линз. – А никто не будет против, если я скажу серьёзно? – О, нет, даже наоборот! Именно этого я и жду. Разве что Сёма наступит на горло серьёзной песне вольного… Но тут я наступил на горло уже Пашиной несерьёзной песне. «Валяй»,– подмигнул Гоше, и он начал. – Здесь всё зависит от одного момента. Как бы это назвать… Вы только не смейтесь сейчас (уже на этих словах Паша легонько прыснул): нужно сначала разграничить любовь. Никто ведь не будет спорить, чтосовременная любовь – это любовь чисто биологическая… – А она бывает другой? – удивился Глевский. – По-моему, да. Это как бы противовес. Если есть дикая любовь, то есть и рациональная. Ты понимаешь какого-нибудь человека, чувствуешь с ним единство, и поэтому ты его любишь. – Постой-ка,– перебил Паша.– Мы, вроде, о любви между мужчиной и женщиной говорили, а ты, извини уж, в какие-то дебри полез… – Так ведь разницы нет. Это работает для всего,– загорячился Гоша.– Проблема только в том, что я плохо объясняю, потому что сам ещё не понял до конца… Конечно, такая любовь не будет очень страстной. Зато она будет самой крепкой. Женщине и мужчине важно понять друг друга, им важно принять друг друга. И вот тогда любить будет не тело, а душа… Простите, пожалуйста, мою восторженность. – Да простить легко,– снова перебил Глевский.– Я бы даже спасибо за неё сказал. Только ответь мне сперва на один вопрос. Ты нам говоришь, что надо понять и принять, и я даже согласен с тобой. Но! Но… я тебе скажу, что гораздо легче и приятнее влюбиться так, как влюбился наш дорогой друг – без задней мысли, то есть, как ты говоришь, телом. Разве я буду не прав? – К сожалению, ты будешь прав, Паша. Сегодня так же думает почти вся планета, и как раз поэтому рациональная любовь вымирает. Она просто сложнее. – Ну вот и всё, Семён, сворачивай лавочку! Духовник запрещает биологию! Я усмехнулся, ожидая, что ответит Гоша. – Нет, не запрещаю. И верю, что Сёма полюбит эту девушку именно рационально. Такое тоже часто бывает. Люди вместе проходят через страсть и в то же время учатся ценить друг друга за что-то другое. За характер там, за многое... Но я в любом случае очень рад за тебя, приятель,– обратился он ко мне. В последней фразе Гоши я услышал вдвое больше того, что он озвучил. Здесь было скорее так: «Тебя ждёт большое испытание, но это тоже хорошо... Очень рад за тебя, приятель». Написал это и почувствовал, как холодок бежит по моей спине... Хотя если без шуток, то здесь и впрямь что-то есть. Что-то мистическое и чуть-чуть забавное. – Ну что же… Как говорится, теория интересная, но-о,– на этом слове Паша поднял руку с вытянутым указательным пальцем,– У меня опять есть, к чему придраться. Вот Георгий нам заявляет, что его «метода» работает на всём. То есть, если я правильно понял, он призывает нас понять и полюбить каждого человека в мире. Так ли это, Георгий? – Нет, Паша, я никого не призываю. Просто поделился. Но если бы все понимали всех, то мир был бы гораздо лучше,– скромно ответил Гоша. – Так-так-та-ак. Ничего не скажу насчёт очевидности… сего… утверждения, ха! Велосипед ты, Георгий, конечно, не изобрёл. Да и вообще нескладно получилось! – Почему это? – спросил я, заступаясь. – А потому что всё это выдумано на пустом месте и ничем не подкреплено. Вот представьте себе: сталкиваюсь я с человеком, который меня откровенно ненавидит. Я для него – просто кусок дерьма. Как же мне его понимать?.. Нет-нет, объяснять не нужно, я вполне уловил: такого человека надо чем-нибудь… оправдать… Скажем, у него настроение сегодня плохое, или больной он, или с ним что-то когда-то случилось. Поэтому и злится. Только какое же мне до этого дело, скажите пожалуйста? Я, может быть, плевать хотел на причины его уродского характера. Более того, плевать мне без всякого «может быть», потому что он!.. он… чувствует ко мне то же самое. Если кто-то ненавидит, то он делает это без сомнений по типу «а вдруг я не прав». Зачем же мне после этого понимать какую-нибудь мразь, которая лично меня не захочет оправдать ни при каких условиях? Разве это не глупость? Гоша внимательно смотрел на Глевского и ничего не отвечал. Лицо его почему-то выражало сочувствие. – А-а, понимаю, теперь всё понимаю,– вдруг в каком-то радостном исступлении проговорил Паша.– Ты ведь, Георгий, целиком из Библии слеплен! Правда это или нет? – Не совсем,– тихо ответил Гоша.– Когда мне было года четыре, отец читал нам её вслух, но я уже почти ничего не помню. – Так ведь и этого достаточно! Мне тоже как-то пытались мозги припудрить религией – бабушка постаралась. Так я тебе скажу, у неё почти получилось. М-да-а… А я-то думал, откуда в тебе, умном, вроде бы, человеке, столько дури! (Не сердись на меня, ко мне это тоже относится). Столь-ко мно-го дури… И ответ – тут как тут. Не верь ты в эту чушь, Георгий! Религии – это зло, они сами по себе, как бы это назвал какой-нибудь старичок, «от лукавого»… Немного помолчали. И вдруг: – Ты в чём-то прав, Паша. Неожиданней всего было то, что сказал это даже не я, а Гоша – тот самый Георгий, который только что всех убеждал в правильности самых религиозных идей. И если я откровенно открыл рот, то Паша пристально посмотрел на своего собеседника и как-то странно, отрывисто выговорил: – Значит, есть ещё такие… Он криво улыбнулся, сплюнул, и уже серьёзный, с холодными, непроницаемыми глазами как бы подытожил: – Только это всё красивые истории для хороших мальчиков. Какая-то «рациональная любовь», которая никому и к чёрту не сдалась... Вы ведь понимаете, что любовь не страстная, не биологическая – это обычная гордость. Самолюбование, эгоизм – вот как она называется. Всё – синонимы. Никто ведь не любит ни тебя, Гоша, ни тебя, Сёма, просто так. Даже мать! Даже мать, которую обычно превозносят над всеми… «Смотрите, смотрите, это же символ самой неподдельной любви!» Какое там! То, что мать «так любит» своего ребёнка – это всего лишь совпадение. Она не любит его просто так, она любит его за то, что он её ребёнок. Роди она не тебя, а, например, девочку, ей было бы трижды насрать на то, что родился не ты. Она бы сюсюкалась с «доченькой». Забавно, правда? Все любят других в отношении себя! И общаются не ради собеседника, и дружат не ради друга! Ради себя всё делают… Например, Гошу все любят за то, что он, видите ли, всех понимает и никого не судит – ногу на отсечение. Придёшь к нему и узнаешь, какой ты хороший. Сёму все любят за его необычность: он всех считает странными и не понимает, что странный-то, на самом деле, он. Хотя, честно говоря, в последнее время ты, старина, под шаблон подгоняешься. Смотри, как бы чего не вышло. Кстати, о Сёме! Он-то, он-то как любит! Это же целая картина, друзья мои, це-ла-я кар-ти-на! Здесь не только биология, возрадуйся, Георгий: здесь ещё и ох какое самолюбование. Трижды видел его пассию и уверенно вам объявлю, что она – вылитый Сёма, только девочка. Вот так вот получается. Ты, Семён, не сердись, я твой выбор полностью одобряю: нет разницы, какая там у неё душа, главное, чтобы нравилась тебе. А уж если девушка на себя любимого похожа, то какие же могут быть сомнения? Ха-ха-ха. А на самом деле, оставим это. Вы, может, меня и не понимаете, а я уже целую тираду развернул. Скажи-ка лучше, Гоша, ты сам-то любил?..»