Гедонизм

В палате наконец-то стало тихо. Постоянно переговаривавшиеся соседи-греки заснули, да и докучливые машины под окном стали ездить не так часто. Только иногда за стеной слышалось, как шепчутся и ходят медсёстры. Апатов всё так же лежал и думал, перебирая в голове чётки событий. «Глевский…,– вспоминал он.– Какой же ты дурачок был, Глевский! Дурачок, и всё-таки… Всё-таки поумнее моего. Поумнее и потвёрже. Раз в десять потвёрже, чёрт тебя дери! Куда же ты полез… Я ведь как чувствовал, что с этим рассказом что-то не так. Не так и не то ты придумал, дружище. С кем это я говорю? С покойником, что ли? Ха-ха! Пожалуй, что и так… Но правда, тысячу раз правда: о чём он думал, когда нож с собой взял перед тем, как спасти меня? Да ведь ты и сам знаешь, Сёма, что тебя убить хотели… Заколоть, как свинью. Потому что ты равный, Сёма, потому что ты всё понял и против пошёл, разубеждать начал». – Разве? – вслух спросил Апатов.– Как же я мог разубеждать, когда я согласился со всем, что Паша тогда прочитал. Я всё принял, всё… И тут он открыл глаза: его осенило. Ну конечно, он, Апатов, всё принял и даже не захотел разубедиться. «С этого-то всё и началось! Да, да!» О чём так сожалел наш герой в эту минуту? О, он снова вспомнил одну деталь, которую когда-то объяснил себе, казалось, окончательно. После того, как с тела Глевского подняли плиту, Апатов подошёл к нему и внимательно всё осмотрел. Пашины ноги были переломаны и раздавлены, а на пояснице образовалась как бы вмятина – след от рухнувшего бетона. Вокруг валялись серые рыхловатые камешки. Как раз среди них Апатов вдруг заприметил что-то знакомое, холодное и тонкое. Что-то, что сверкнуло тогда, в тёмном коридоре, в руках его приятеля. Апатов подошёл, нагнулся и подобрал хороший острый нож. – Ваше? – спросил он тогда строителей, показывая находку. – Нет, не наше. «Значит, Глевского»,– подумал наш герой.– «Что же ты хотел сделать, Паша? Неужели, меня зарезать где-нибудь в тёмном переулке?.. Может, и так. Но зачем тогда спас?» И Апатов тут же вспомнил разговор про самопожертвование. Конечно, всё было ясно: Глевский спас его, чтобы не жить самому и так, на всякий случай… Потому, что «хорошая смерть – это, может, путёвка в рай». Лучший, так сказать, исход. Но почему же Апатов не подумал и о другом? Сейчас, лёжа в койке, он отчего-то жутко винил себя в этом: «Да, я знаю, что это очевидно, но… Почему я даже не захотел оправдать его? Почему?! Ведь он и по-другому думать мог, по-другому! Он мог отступиться от своей идеи, он мог спасти меня, потому что любил меня как единственного друга! Друга, который так легко поверил… в его предательство… Да-а… Дерьмовый я человек, пропащий. И Паша прав был, прав насчёт всего. Но что если не в Паше дело? Что если всё началось с другого, скажем… ещё с Кати? Ещё с Кати… Боже!.. Опять Глевский прав, он опять прав!..» – Это же та самая «животная черта», которая жизнь под откос пустила, ха-ха-ха! – тихо сказал Апатов и засмеялся так отчаянно, что его смех можно было спутать с плачем. Как много раз он возвращался к часам, проведённым с ней – уже не желанной, но такой далёкой и светлой. Теперь она осталась воспоминанием. Но воспоминанием о времени, когда Апатов умел чувствовать жизнь. Пускай не так, как нужно, не так, как ему советовал Гоша, но он чувствовал и он жил. Жил чем-то, жил для чего-то. Нет, он никогда не был с ней в любовных, так сказать, отношениях, но нужно ли это, чтобы по-настоящему привязаться к человеку? Увы, для природы ответить на этот вопрос было бы слишком легко. Апатов вспомнил последнюю встречу с Катей. Через год после «недели самых холодных отношений» они немного сблизились, иногда даже разговаривали, как друзья. И в тот день они шли и разговаривали, как будто и в самом деле были добрыми приятелями. – Везёт тебе, дружок, – говорила Катя, шагая так быстро, что даже длинноногому Апатову приходилось успевать за ней.– Полмира облетел, везде с водителем ездишь. Где вот он сейчас? – Думаешь побыстрее приехать и отделаться от меня? – съязвил Апатов. – Как ты угадал? – в ответ пошутила Катя. – А почему ты думаешь, что людям с багажом путешествий и водителем хорошо живётся? – спросил наш герой после недолгого молчания. – Шутишь? Катя смешливо посмотрела исподлобья. – Нет, вполне серьёзно. – Странно будет это объяснять… Но я просто задам вопрос: почему им должно житься плохо? – Ну хотя бы потому, что они не могут общаться на равных с некоторыми… с теми, с кем бы им хотелось общаться. Вот я хочу стать хотя бы твоим другом, но ты никогда не примешь меня. С чего бы это? Не потому ли, что ты обычная девушка из обычной семьи, а я тот самый человек, который облетел полмира и везде ездит с водителем? Ха-ха. – Я думала, мы друзья… И с чего ты взял, что я не принимаю тебя? По-моему, мы хорошо общаемся. Катя смотрела ровно вперёд, но Апатов исхитрился заглянуть в её глаза: они были спокойны, чуть злы и даже равнодушны ко всему окружающему. В них он прочитал: «Глуп же ты, приятель… Глуп и молод». – Да ты и сама знаешь, что всё не так,– проговорил наш герой.– Но давай сменим тему, мне тоже не хочется спорить об этом. – О чём тогда будем вести наш прекрасный разговор? – О пустяках, как и все друзья… – Ну если о пустяках, то у меня день рождения скоро. Хочу в баре всех собрать и напиться, как… Короче, сильно напиться. Приятно, что это можно будет сделать, наконец, законно, и никого не просить, чтобы что-то там купили… Кстати, ты бы пришёл, если бы я позвала? – Будто ты не знаешь,– ответил Апатов и потом добавил: – Хотя, честно говоря, я бы не хотел идти. – Почему же? – удивлённо и почти весело спросила Катя, на этот раз повернувшись к Апатову лицом и посмотрев на него выжидающе. Тот тоже поглядел на неё – очень внимательно, как будто запоминая. – Потому что не верю я тебе, Катя. Измучила ты меня. «Да, да, это оно, оно!» – радостно думал наш герой, лёжа на своей койке.– «Всё после этого разговора поменялось. Я от всех ушёл, всех бросил… Только Радин со мной был, но разве от него отобьёшься? Ходил всё, исправить меня пытался… И ведь действительно, только Гоша пытался меня исправить. Но был ли он? Был ли Гоша на самом деле? Был ли Паша на самом деле? Или вся моя жизнь прошла лишь у меня в голове? Прошла… И впрямь прошла: я ведь наверняка умру сегодня. Но... но не может такого быть, чтобы она просто и бесследно сгинула, чёрт бы её взял! Что было в моей жизни такого стоящего, что? Одно разочарование было... Хотя вот, знаменитым стал: "Военный корреспондент Семён Апатов!" Но зачем мне эта знаменитость? Да плевать я на неё хотел, когда под танки лез. Я же лез не за этим... А зачем же ты лез, Сёма, зачем? Отвечай! Да затем ты лез, чтобы подохнуть, как и твой безумный дружок Пашка Глевский. Вот и весь секрет! Сам же я написал эту треклятую поэмку. Как там было?…

“Данность”

Улица. Здесь,

У хрущевских домов,

Возле окошек и лавок

Плавился весь

Худосочный улов

Всяких беспечных затравок.

Здесь же, внутри

Заурядных фигур,

Шли против улицы двое.

И говорил

Молодой балагур

Спутнику что-то такое:

Балагур.

– Злишься? На что?

Расскажи, в чём же толк?

Что-то тебя не пойму я...

Это смешно!

Вот подумай: ты зол

К реальности...

Спутник.

– Дай растолкую.

Это, поверь,

Лишь одно не смешит

Наших смешливых людишек.

Вот и пример:

У слабейшей души

Есть этот гадкий излишек:

Всюду, представь,

Разудалая масть.

Ходят, смеются. Счастливы.

Ты лишь прибавь:

Одному тут не всласть.

Бродит бесцельно, плаксивый.

Глуп и убог

Он покажется всем,

Даже таким же печальным.

Балагур.

– Где же исток

Этих хитрых дилемм?

Где же ответ?

Спутник.

– За отчаяньем.

Sapiens – зверь,

Он желает тепла,

Хочет банального блага

Только себе.

На такие дела

Homo толкает отвага.

Но не у всех

Достаёт до конца

Этой отваги на дело.

Дальше – лишь смех,

Или злоба борца,

Или тоска без предела.

Сам посуди,

Что достойней для нас.

В злости движенье не стынет.

Балагур.

– Это, поди,

И умно, но подчас

Злиться на что? И поныне

Вроде живём,

И безбедно вполне.

Где же тут повод злоблудить?

Тяжкий ярём

Не несём на себе.

Вроде обычные люди...

Спутник.

– Выдь-ка во двор

И пройди по прямой,

Вглубь плесневеющих улиц.

Зданий забор

За бетоном немой,

Вдоль пробегают, сутулясь,

Стаи людей.

Уж наверно глупы.

Вряд ли уловят мыслишку...

Балагур.

– Ну лицедей!

Ты и сам из толпы,

Сам ты...

Спутник.

– Я сам из людишек.

Да, это так,

Но любой человек

К всякой судьбе приспособлен.

Даже простак

Возглавляет набег,

Если он силой особен...

Так, ты отвлёк.

Погоди, где же я?..

Точно – закончил на людях.

Мир недалёк,

Он одно возжелал:

Спать, не копаясь до сути.

Всюду киоск:

Кабаки и цеха

По производству загвоздок.

Дышит погост,

И походкой плоха

Мысль, полнящая воздух.

Чувствовал ты

Хоть когда-нибудь, вдруг,

Будто живёшь не на месте?

Будто пусты

За телами вокруг

Лица душевных отверстий?

Будто пусты

Все дома и тома,

Сношены все идиомы?

Чувствовал ты,

Что какой-то обман

За очевидным заломан?

Словно одной

Заменяют мильон

В толще таких же теорий?

Как неродной,

Ты попал в свой же сон...

Знаешь ли ты, что такое...

Вижу, что нет,

По глазам: хоть бы хны.

Может, оно и спокойней.

Вот мой привет:

Я хотел бы войны,

Чтобы в общественной бойне

Всё до низов

Погорело в котле

Поиска новых устоев...

Балагур.

– Стоящий зов!

Но синеть на петле

Будет, кто это устроит.

Да и к чему?

Хоть однажды соврут,

Есть ли нужда не мириться?

Ждёте войну...

Спутник.

– Вот и ты тоже, Брут...

Ладно, всё вздор говорится.

Лучше гляди:

По бокам у стены

Зелень цветёт и густеет.

А впереди

За асфальтом видны

Сквера прямые аллеи.

Если уйдёт

Этот мир от костра,

То при подмоге природы.

Лучший исход.

Балагур.

– А вот в этом ты прав.

Были бы силы и годы!..

Какая же я жалкая гнида, Господи... Нет, Пашка Глевский, ты совсем не прав, совсем не прав. Единственный, кто прав был – это Радин. Почему же я его не слушал и жизнь так губил?.. Вот она, расплата, и пришла, ха-ха. Ты же, Гоша, как-то раз сказал мне: "Чтобы стать добрым, нужно узнать зло"... Я тогда был ма-аленьким, ничего не понял, а сейчас я понимаю, понимаю! Нет, Гоша, ты умнее Глевского, ты совсем не дурак... Как я раньше этого не видел? Ты показывал мне, куда идти, но я не слушал и не хотел слушать, и в итоге... как и ты, выстрелил. Хотя нет, не так, не так! Я хуже сделал! Чтобы выстрелить, надо решиться, а я... Мне даже решаться не надо было. Почему я не спас эту женщину, Господи, почему?» Апатов уже не понимал, размышляет он или говорит, смеётся или плачет – он знал только то, что впервые в жизни его посещает истинное озарение. «Господи, я ведь уже к тебе обращаюсь, ты слышишь? Я, кажется, поверил. Ещё недавно я спрашивал, какая разница, есть ты или нет тебя... Но теперь я нашёл ответ». – И каков же он? – вопрошал гигантский белый человек, вошедший в палату через окно и светившийся таким ярким, жизнерадостным светом, что Апатов жмурился и улыбался. – Он таков, что ты – это наша душа. Как же мы можем полюбить кого-нибудь, когда не верим в душу? – Но есть же и простая любовь, современная, страстная,– отвечал гигантский белый человек, медленно превращаясь в Гошу. – Это не то,– проговорил Апатов умилённо. – Значит, ты понял... – Можно спросить? – Спрашивай, конечно. – Почему добро никого не искушает? – Ты же и сам знаешь ответ, Сёма. Если бы добро искушало, в нём бы не было свободы. Разве такое добро хорошо? – Нет! – Живи, Сёма, и будь счастлив... После этих слов свет, исходивший от Гошиного силуэта, засиял невыносимо, и Апатов закрыл глаза. Когда открыл, в комнате стало тихо и темно. Он вскочил с койки и подбежал к окну, но и на улице не было ничего особенного. Только отвернувшись от стекла, отражавшего рыжий фонарь, Апатов понял, что снова может ходить. Он вернулся на койку, лёг, немного поворочался, а потом взял с тумбочки пустой стакан. Медленно обернул его в одеяло и тихонько стукнул об пол. Расколол. Развернул дребезжащий кулёк и достал из него самый длинный осколок. «Хороший получился, почти как Пашин нож»,– подумал Апатов и, поднеся его к запястью, разрезал себе вену, а затем проснулся в ужасе и холодном поту, спрыгнул с койки и остался на ногах. – Буду жить, даже если снова отнимутся,– прошептал он и уже не ложился. На утро к Апатову зашли Гоша и главврач. Увидев своего лежачего пациента расхаживающим по палате и напевающим что-то себе под нос, последний высоко закинул голову и расхохотался так искренне, что даже недоумевающий Радин изобразил нечто похожее на улыбку. – I think it works,– сказал он, наконец отсмеявшись. – Ах ты, шарлатан! – в шутку разозлился Апатов, а потом подошёл к главврачу и обнял его.– You did the right thing, thank you. Через неделю Апатова выписали. Он вышел из больницы вместе с Джорджосом, вдохнул тёплый пыльный греческий воздух и улыбнулся. Это было счастье, но не простое и детское, как когда-то у озера, а взрослое, выстраданное и осознанное. – Ну что, Гоша, куда ты теперь? – вдруг заговорил наш герой.– Может, обратно в Россию, в Петербург? Вместе поедем... – Да я и сам думал, Сёма... – А почему не вернулся? – Страшно было. Пригрелся и остался… Тут же, как в монастыре: далеко от всего, спокойно... – Ну ты это брось. Я только сейчас выздоровел, и мне наставник нужен. – Да какой из меня наставник,– скромно усмехнулся Радин. – Хороший, Гоша, хороший! – ответил Апатов.– И, понимаешь ли, есть у меня один вопрос, на который только ты мне сможешь ответить. У меня сейчас вообще много вопросов. Вот скажи, как жить и делать хорошее после того, как сделал столько плохого?.. Они сели в машину. Стрелка на часах Гоши показывала половину девятого. Под кукование каких-то птиц с моря налетал лёгкий свежий ветер и качал тёмно-зелёные листья пальм. Начинался новый день в жизни Апатова. День, который наш герой хотел прожить с пользой, в жизни, которую он смог полюбить.