Вечность

      В помещении повисла вязкая, давящая, ничем не разбавляемая тишина. Напряжение, вмиг заполонившее всё свободное пространство, казалось, можно было резать ножом. Лорейн недоверчиво прищурилась, не сводя взгляда с Леви, всё ещё удерживающего дистанцию. На неё будто бы нападали, медленно и расчетливо. — Что ты имеешь ввиду? — улыбка в одно мгновение пропала с лица Ханджи, и карие глаза вопрошающим взглядом скользили от её давнего знакомого к новоиспечённой напарнице. — Мисс Морган крайне… — мужчина выдержал короткую паузу, будто бы подбирая подходящие слова, — занимательна, — он неспешно и бесшумно сокращал расстояние между ними, — Её сознание вызывает у меня интерес. Будто бы здесь… — ещё пара шагов, и Лорейн почувствовала, как холодные изящные пальцы вампира коснулись её висков, — Она не одна.       Она попыталась отшатнуться назад, прервать этот контакт, но отступать было некуда. Следователь лишь уперлась затылком в мягкую спинку кресла, которое так заботливо отрезало ей все пути отступления. Её грудь вздымалась чаще и прерывестее, и всё тело будто бы сковали ледяные оковы страха. Как давно её преследовал низкий животный страх? — Я что-то не понимаю, — женщина, казалось, насквозь прожигала его взглядом, наблюдая, как на безэмоциональном лице в усмешке дернулся уголок губ. — Я тоже ещё не понял. Поэтому мне так интересно, — чужие пальцы скользнули по щеке следователя, в один момент крепко сжав её подбородок, вынуждая взглянуть в холодные глаза, — А может мисс Морган сама расскажет нам об этом? — взгляд напротив был полон нечитаемой пустоты и ледяной колкости. — Я не знаю, о чём идёт речь, — Лорейн попыталась дёрнуть головой, но пальцы держали крепко, не давая отвести глаз. Ей уже не верилось, что можно было сохранить лицо в этой ситуации. Обветренные губы, тронутые темной помадой, чуть приоткрылись, она будто бы попыталась выдавить из себя что-то, но не прозвучало ни звука. Секунда, друга я, третья, и сердце в груди начало загнанно биться, неприятно ударяясь о ребра, — Что за бред вы вообще сейчас несёте? — голос девушки звучал удивительно спокойно, но, казалось, ещё чуть-чуть, и в нем начнут проскальзывать нотки недовольства и истеричности.       От взгляда мужчины живот девушки тяжело тянуло странное тревожное чувство опасности, будто бы кислород в комнате кончался с каждым вздохом. Пусть и тусклый, но жуткий шрам на бледном, по-мужски красивом лице, притягивал взгляд и заставлял колючие мурашки бежать по коже. Леви смотрел на неё так, будто бы на её душе лежало страшное преступление, и в его воле было вынести приговор и осуществить его. Она не сомневалась — он был на это способен. Лорейн хотела сжаться, будто бы готовясь броситься вперед, защититься, даже с полным пониманием того, что это не возымеет успеха. Она изо всех сил вжималась в спинку кресла, не способная отвернуться от мужчины, и ей казалось, что это сон наяву, что прямо перед ней серебро чужих глаз наполняет кровавый оттенок. Лорейн чувствовала себя так, будто бы на неё одну повсеместно объявили охоту, и нет ни одной живой души, способной защитить её от падения в этот беспросветный омут, в эту пустоту небытия. Она ощущала, как сознание начинало медленно уплывать от неё, но в следующее мгновение всё прекратилось.       Леви небрежно отпустил её подбородок, будто бы вмиг теряя интерес, но на долю мгновения его многозначительный взгляд пересекся со взглядом агента. Вопрос оставался открытым, и его незавершенность оставляла за собой искрящееся высокое напряжение, пустоту, которую необходимо было заполнить, недостающий кусочек паззла. — Советую вам остаться здесь и отдохнуть. Пока мы ещё можем это себе позволить, — мужчина заговорил так, словно ничего и не произошло, вновь выдержав дистанцию. Казалось, даже большую, чем до этого странного разговора, — За счёт заведения, конечно же. Я уведомлю персонал, — он, даже не бросив вслед слова прощания, скрылся в полумраке, будто бы растворяясь в воздухе.       Ханджи не проронила ни слова. От её несерьёзной, забавной и неловкой стороны не осталось и следа. Она лишь внимательно рассматривала свою напарницу, будто бы пытаясь прочитать хоть что-то на усталом и будто бы фарфоровом лице, каким оно казалось в этом странном освещении. Она смотрела так, словно и не заметила всего того, что успело произойти в эту, как показалось следователю, вечность. Лорейн не поднимала на неё взгляд, её грудь медленно и тяжело вздымалась, а глаза, казалось, устремились в пустоту. Чувство тревоги и опасности, животный страх, укрытый в глубине её истерзанной души, не желали отпускать её. — К черту всё, мне нужно выпить, — вмиг охрипшим голосом едва сумела произнести следователь, — К черту всё… — тонкие пальцы изящных ладоней, исчерченных голубоватыми венками, мелко дрожали, а на пылающем лице выступила испарина.

***

      Лорейн сидела у барной стойки, отрешенно придерживая в пальцах бокал и вглядываясь в мутные пятна света на начищенном до блеска стекле. Яркие цветные вспышки плясали и по её лицу, отчего-то совсем не добавляя ему красок. Она была белоснежным пятном среди сотен цветов, абсолютной тишиной среди тысяч звуков, будто бы мраморная фигура, тяжело склонившая голову в навеки застывшей эмоции, выбитой из цельного куска камня умелыми руками мастера.       На дне бокала плескались последние алые капли «Английской девственницы», а на языке со сладковатым послевкусием граната перекатывалась горечь джина. В голову лёгким туманом накатывало опьянение, заставляя всё вокруг расплываться перед глазами. Девушка небрежным движением выдавила из блистера пару таблеток, и, ни на секунду не задумываясь, дала последнему глотку алкоголя коснуться её губ, оставаясь блестящим следом на потрескавшейся обветренной коже. Начинаясь где-то за ребрами, у солнечного сплетения, и мерзко расползаясь по всей грудной клетке, Лорейн захватывало чувство адской тревоги, заливало её с головой, будто желая утащить на дно. Бокал, который Лорейн ещё не выпустила из рук, мелко дрожал во вмиг обессилевших пальцах. Она крепко зажмурилась, но перед глазами всё ещё плясали яркие вспышки неонового света. В этот раз лекарство всё никак не хотело начинать действовать, и это заставляло следователя балансировать на грани панического, ничем не объяснимого страха. Девушка постаралась вдохнуть глубже, чтобы судорожно ударяющееся о ребра сердце хотя бы немного замедлило свой темп. Голова слегка закружилась, и Лорейн повело в сторону. Она бы не удержала равновесие, если бы её спины мягким, но властным жестом не коснулась чья-то широкая ледяная ладонь, без особых усилий придерживая её, давая пережить это ощущение слабости. — Вы уверены, что напиваться до беспамятства — достаточно хорошая идея, мисс Морган? — пусть следователь лишь совсем недавно впервые услышала этот голос, он уже пробирал до глубокой дрожи и заставлял насторожиться. От этого легкого прикосновения плечи девушки рефлекторно сжались, и она вся ссутулилась, сжалась, стараясь стать как можно более незаметной, — Или вы так хотите сбежать? От чего вы бежите, Лорейн? — голос Леви звучал предельно четко и ясно, гипнотически, въедаясь в мозг. Будто бы вокруг не было больше ни единого звука. Лишь он и Лорейн. Лорейн и абсолютно захватывающий кошмар наяву, — Вы боитесь меня, мисс Морган? — Леви протянул руку, ненавязчивым движением разворачивая её голову к себе, вынуждая заглянуть в льдистые алые глаза. Её дыхание больше не могло быть ровным — она судорожно и коротко вдыхала воздух. Всё её нутро кричало о том, что нужно бежать, — Я заверю вас, я не стою ваших опасений. Ведь я могу дать вам то, чего вы желаете больше всего, — на мгновение повисла пауза, и Лорейн закрыла глаза, пытаясь избавиться от этого голоса вокруг. И вдруг тишину этого искусственного вакуума вскрыл шёпот, — Ваше спокойствие. Позвольте мне избавить вас от этих гнетущих чувств, мисс Морган.       Лорейн лишь повиновалась, когда он повел её. Как безвольную, но такую прекрасную куклу. По спине пробежала липкая капля пота — или это был страх? Всё вокруг исчезло — мир сосредоточился лишь на шагах Леви, на его ледяных, мертвенно холодных руках, направляющих её. Она лишь плыла по течению, а не была ведомой. Вмиг исчезли языки яркого света, ещё за долю мгновения облизывающих всё её тело, исчезла и музыка, до этого вибрациями отдававшаяся где-то за рёбрами. Больше не было людей, то и дело задевающих девушку. Был лишь стеклянный коридор, вырисованный её сознанием — слишком прочный, чтобы пробить его. Лорейн чувствовала себя рыбкой в том огромном стеклянном аквариуме, который пронизывал это здание.       Она не поняла, как оказалась в этой комнате. Но это место точно не было предназначено для страсти или боли — искусственный цветочный запах, перемешанный с горечью, давал понять — здесь есть место лишь контролю. Дверь за ними закрылась без звука. Лорейн вздрогнула от щелчка замка — тихого, как приговор. Комната, залитая глухим холодным светом, словно издала выдох, приняв её внутрь. Как пасть. Она сомкнулась так, что невозможно было раскрыть, как челюсти самого голодного хищника. Девушка стояла на пороге, не двигаясь. Атласная поверхность кровати чуть поблёскивала в темноте, будто подзывала. Комната была слишком тёмной, чтобы называть её уютной. Свет лишь подчеркивал холод — бледный, отражённый в блестящем атласе простыней. Казалось, что если прикоснуться к нему, опуститься на него всем телом, он зашуршит, как змеиная чешуя. Чистота здесь не дышала, не принадлежала живому. Она была лабораторной — как будто здесь должно было проходить препарирование, а не близость. — Позвольте? — Леви жестом указал Лорейн на край кровати, будто приглашал даму присесть в зале для камерной беседы, а не в комнату, от которой веяло чем-то мертвенно-сакральным.       Он сел рядом, сохраняя публичную дистанцию. Она колебалась. Внутри всё сжималось, но отказ казался ещё страшнее. Девушка понимала — он не из тех, кому можно отказать. Она села — медленно, контролируя дыхание, движение, даже наклон плеч. — Мисс Морган, — его завораживающий голос звучал предельно обволакивающе, — Когда вы в последний раз позволяли себе быть не сильной? Не профессиональной, не рациональной. Просто… Податливой?       Лорейн молчала. Сухие губы были сжаты в ниточку, но в глазах — щель, сквозь которую пробивалась истина: слишком давно. Или никогда, ведь обстоятельства её жизни не могли позволить ей этого. Ни один этап, ни одно событие, ни одно мгновение. Он медленно кивнул, не отрывая от неё ледяных глаз. Леви будто бы получил молчаливый ответ на свой вопрос. — Если Вы позволите себе роскошь потерять контроль, мисс Морган, — вкрадчиво продолжал он, — Я помогу Вам забыть. Не обо всём. Только о страдании. Вы ведь хотите этого?       Её ладони покоились на бёдрах, но чувствовались чужими. Они слегка дрожали. Не от холода — от осознания, что всё уже решено. Ею — или за неё. Она чувствовала, как внутри — под кожей, под костью, где-то ближе к диафрагме — шевелится она. Другая. Та, что хотела. Но Лорейн продолжала молчать. Она не могла проронить ни единого слова — будто бы её язык вырвали с корнем под сильнейшей анестезией.       Он склонился — не резко, не хищно. И, наконец, прикоснулся. Сначала к вороту блузки. Осторожно, будто пробовал ткань на прочность. Потом — к пуговицам.       Одна.       Другая.       Медленно. Лорейн не двигалась. Её кожа под тканью горела. Не от желания. От стыда. От ужаса того, что она не сопротивляется. В его движениях не было ни интимности, ни нежности — только замедленная точность. Как будто он разбирает хрупкий механизм на части.       Леви расстегнул последнюю пуговицу её блузки с прежней аккуратностью, не торопясь и не касаясь больше, чем нужно. Он смотрел на её обнажённую кожу с тем же выражением, с каким антиквар рассматривает рельеф на древней амфоре — не ради наслаждения, а ради доступа к смыслу. Он смотрел как-то слишком пристально, слишком долго. Лорейн сначала казалось, что он смотрит сквозь неё. А потом — что он смотрит внутрь. Она молчала. На губах — ни слова, ни крика, ни воли. Лишь дыхание. Слишком частое, чтобы быть спокойным, слишком тихое, чтобы быть возбуждением.       За спиной хлопнула дверь. Ханджи стояла, прислонившись к косяку, с прищуром наблюдая. Без улыбки. Без слов. Леви отступил, уступая место с почти театральной вежливостью. А Лорейн — напряглась. Стыд накрыл её резко, глубоко, изнутри. Не потому что она была обнажена. А потому что это была она — Ханджи. Ханджи не смотрела на неё как Леви, она смотрела мягче, дольше, с болью.       Мужчина молчал. Наблюдал. Как судья. Как стена. — Ты дрожишь, — прошептала она. — Я стыжусь, — едва смогла выдавить следователь. Губы ссохлись от недостатка влаги. Слова вышли чуть слышными, но Лорейн знала — они услышат, даже если она произнесёт это одними лишь губами. — Меня? — Ханджи медленно подошла ближе, но не касалась её. Лишь карие глаза стали чуть темнее, и где-то за ними плескались отблески её человечности. — Себя. Я не хотела, чтобы ты видела меня такой. Не хотела быть частью этого, — девушка чувствовала, как вина и стыд медленно оплетают её внутренние органы, исходя откуда-то из горла, окончательно лишая её возможности говорить.       Пальцы Ханджи скользнули по боку Лорейн — медленно, нежно. Не с желанием, а с болезненной привязанностью. Она целовала её плечо, ключицу, шею — будто извиняясь каждым прикосновением за то, что делает. Это не вызывало отклика. Девушка мелко дрожала, устремив взгляд в пол, а тусклый свет делал её кожу болезненно-серой. Зое спустила лямки белья с её плеч, провела ладонями по животу, будто пытаясь согреть, не возбудить. Она не отвернулась, не сжалась, но и не почувствовала ничего. Пальцы скользнули по груди, по рёбрам, прижимаясь, грея — но внутри было только холодно. Тело реагировало — Лорейн чувствовала, как напряглись соски, как подрагивали её бедра, как белье становится влажным, но в этом не было страсти — лишь физиология.       И тогда, когда Ханджи осторожно опустилась ниже, целуя её между грудей, за спиной кровати послышались шаги. Те же — мягкие, отмеренные, будто их отмеряли по линейке. Леви. Мужчина приблизился сзади, за спиной Лорейн. И она почувствовала его, прежде чем он прикоснулся: по перемене воздуха, по мурашкам, прошедшим по позвоночнику. Короткий, холодный поцелуй в шею был похож на печать, утверждавшую владение Лорейн, но не на ласку. Леви не говорил ничего лишнего. Просто начал касаться. Пальцы легли на ключицы, прошли вдоль шеи. Потом ниже — обвили бока, скользнули к животу. Его руки легли на плечи Лорейн, и она инстинктивно откинулась назад, прижалась к его груди — не как к защите, а потому что не было куда деться. Он не касался интимного. Только обвивал её. Как будто показывал: пока ты берёшь её снизу — я держу её сверху. Она между нами.       Каждое движение Ханджи — даже когда она нежно, с трепетом, коснулась внутренней стороны бедра, когда наклонилась, оттянула бельё, провела языком — вызывало реакцию. Но эта реакция была как дёргающееся тело под током. Когда её рука скользнула по бедру и выше, когда внутрь проникли пальцы, она снова почувствовала этот странный толчок в животе — не удовольствие. Не боль. Что-то третье. Как тлеющий уголь в грудной клетке. Её язык продолжал скользить — точно и хищно. Она притянула её бедра к себе, крепче. Целовала с жадностью, оторвавшись на мгновение, лишь чтобы алчно, тихо, с рыком сказать мужчине: — Её тело — моё, — женщина говорила это со злостью, с вожделением, переходившим грань человечности.       Леви держал её, как держат редкий инструмент: не с нежностью, а с абсолютным контролем. И когда Лорейн запрокинула голову назад — то ли от напряжения, то ли от пустоты — он наклонился. — Она вся твоя, да? — прошептал он. Интонация была острой, как лезвие. Слова Ханджи звучали для мужчины как вызов.       Ханджи отозвалась хрипло, с придыханием, не прекращая ласкать Лорейн: — Она моя. Всегда была, — и ласки, казалось, стали ещё сильнее и напористее. Лорейн молчала. С её губ не сорвалось ни стона. — Забавно, — сказал он.       И в этот момент — укусил. Без предупреждения. Без театральности. Не спрашивая разрешения. Точно. Тихо. Клыки вошли в мягкую ткань шеи следователя так же бесшумно, как скальпель в плоть под наркозом. Кровь хлынула не фонтаном — тёплым, медленным током, как расплавленный воск. Алая дорожка оставила след на ключице, спускаясь ниже, к груди.       Лорейн вздрогнула. Не закричала. Даже не испугалась. Просто выгнулась. Просто растворилась. Её губы дрогнули, приоткрывшись, и с них сорвался слабый стон — тихий и жалкий. Следователь смотрела вникуда. В пустоту перед собой, чувствуя, что всё тело горит огнём. но в груди было пусто — холод выжег всё. Её не было здесь.       Леви пил коротко. Отмерено. Не как зверь — как коллекционер, берущий образец. Не было ничего, даже боли, лишь онемение едва заметно покалывало кончики пальцев. Между губ Ханджи и клыков Леви пробежала дрожь — не возбуждения, а адского холода, безысходности. Ханджи молчала. Руки дрожали. Пальцы всё ещё касались бедра Лорейн — рефлекторно, как будто она могла её вернуть, удержать. Леви отбирал. Играл в свою игру, хотел завладеть её Лорейн, и ей приходилось принимать эту игру.       Мужчина заставил следователя приподняться, провёл по её спине - от затылка до поясницы - как по холсту. Для него происходящее не было единением, близостью, чем-то важным - это было лишь особым перфомансом, разбавляющим жуткую скуку. А потом — руки Леви легли ей на талию. Он был там. Позади. Как стена. Как тень. Как приговор. — Она влажная, — заметил он, в его голосе почти что сквозила скука, — Ты хорошо поработала, Ханджи. — Не смей, — резко бросила Ханджи. — Это не для тебя, - тот лишь саркастично усмехнулся.       Леви вошёл в неё.       Медленно. Как по инструкции. Как по учебнику. Без резкости. Без звука. Как будто вскрываь плоть скальпелем — точно, предельно точно, чтобы не порезать ничего лишнего. Лорейн разом похолодела изнутри. Мышцы сжались. Судорога пробежала по ногам. Это не было больно или приятно - лишь странное чувство заполненности, никакое, пустое, как и сама Лорейн. Тело её отозвалось — непреднамеренно. Без воли. Следователь издала хриплый звук — ни стона, ни крика. Как будто воздух застрял между рёбер. Голова мотнулась вперёд, на грудь Ханджи.Она не сопротивлялась. Ни телом. Ни дыханием. Ни словом. Её напарница прижалась к ней. Обняла. Но не остановила.       Не было жара. Не было желания. Просто — движение. Скольжение. Давление. Как будто внутри неё — мёртвая вода. Она чувствовала, как Леви медленно входит, выходит, двигается ровно, без спешки, без вдоха, как метроном.       Лорейн почувствовала ладони Ханджи на груди. Чувствовала губы, пальцы, дыхание — и это жгло, потому что было правдой. Потому что было важно. Чужая плоть внутри выстуживала то, что оставалось от её души, а ласково гладящие ладони женщины перед ней пытались отогреть то, что замёрзло давным-давно. И тогда Лорейн впервые всхлипнула. Звук прорвался сквозь тишину. Глухой. Сломанный. Но её. — Не отдавай себя ему, — прошептала Ханджи. — Я здесь. Я не уйду.       Леви наклонился, прижимаясь телом, целуя её шею. И тогда она накрыла пальцами клитор Лорейн, склонившись ближе, прижавшись всем телом. Её движения стали жёстче. Быстрее. Не чтобы возбудить. Чтобы вернуть.       Оргазм был мучительным, стыдливым, омерзительно сильным. Лорейн закричала, чувствуя, что вместе с каждым сокращением мышц по её венам будто растекается ртуть. Он не был пиком удовольствия - лишь физическим завершением всего. Он будто выламывал кости, выбивал душу, и в этой неудержимой дрожи на глазах выступили слёзы. Безмолвные, горячие, они безостановочно текли по измученному лицу. Её обманули - никакого спокойствия не было. Был стыд, была вина и напряжение. Живой взгляд цеплялся за лицо Ханджи.       Всё стихло, когда ритмы тел угасли, и Леви отстранился с безукоризненной сдержанностью — будто завершил вмешательство, а не акт, — он выпрямился и медленно застегнул верхние пуговицы рубашки. — Победа за тобой, — сказал он ровно. Но в его тоне не было горечи. Только интеллектуальный интерес, сдержанный, будто наблюдение из лабораторного журнала, — Но у тебя не выйдет её удержать. Внутри уже слишком много трещин.       Он подошёл к зеркалу, взглянул в него — и там, за его отражением, была только Лорейн. И Ханджи, прижимающая её к себе. — Мы ещё встретимся, — добавил он и ушёл, так же тихо, как всегда.