Непокорное Сердце

Тишина в комнате была густой и звенящей, словно воздух после взрыва. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели жалюзи, рисовал на полу бледные полосы, похожие на тюремные решетки. Юнги стоял у окна, не в силах сомкнуть глаза. Кончики его пальцев нервно перебирали шов на рукаве шелкового халата — подарка Тэхёна, который сейчас казался ему саваном. Воздух был спёртым, сладковатый запах лавандового масла, вылитого на подушку в отчаянной попытке заснуть, лишь усиливал тошнотворное ощущение ловушки. Внезапно оглушительная вибрация разорвала тишину. Телефон подпрыгнул на тумбочке, ослепив голубоватым светом. Сердце Юнги на мгновение замерло, судорожно сжавшись в груди. На экране — «Мили». В три часа ночи звонок мог означать только что-то ужасное. — Мили? — его голос прозвучал хрипло, сорванным шёпотом. — Что случилось? — Юнги, прости, что поздно... — её голос на том конце был сдавленным, прерывистым, будто она пыталась говорить, не открывая рта. — Я только что от Субина. Он... Он в бешенстве. Узнал, что ты вернулся. Ледяная волна прокатилась по спине Юнги. Он медленно опустился на край кровати, похолодевшими пальцами вцепившись в телефон. — Что? Откуда? Я... я ни с кем не контактировал. — Увидел тебя вчера в бизнес-центре. Сказал... — Мили сглотнула, — сказал, что завтра явится к тебе за ответами. Лично. Слово «ответы» прозвучало как приговор. Юнги провёл рукой по лицу, ощущая, как под кожей нарастает знакомое, тошнотворное чувство вины. Субин. Ещё один призрак из прошлого, которого он предпочёл бы никогда больше не вспоминать. — Чёрт. Именно сейчас... Спасибо, что предупредила. — Будь осторожен, — голос Мили смягчился, в нём послышалась неподдельная тревога. — Он... изменился. Стал жёстче. И он до сих пор считает, что ты его предал. Разговор оборвался. Юнги отбросил телефон, и тот бессильно отскочил о мягкое одеяло. Ему захотелось воздуха. Немедленно. Вырваться из этой стерильной, пахнущей деньгами и тоской тюрьмы. Он резко дёрнул шнурок звонка для прислуги. Через мгновение в дверь почти бесшумно постучали. — Войдите! В проёме возник Джони, его лицо — идеальная маска невозмутимости. — Скажешь брату, что я ушёл гулять. Ненадолго, — бросил Юнги, уже срывая с вешалки чёрную ветровку. — Но, сэр, мастер Тэхён строго-настрого... — Я не спрашиваю разрешения, Джони, — голос Юнги неожиданно для него самого приобрёл стальные нотки, отзвук братского тона. — Я информирую. Он уже тянулся к ручке, когда тяжёлая дверь распахнулась сама. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Тэхён. В тёмном домашнем костюме, но с осанкой полководца на поле боя. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, медленно, как луч прожектора, прошёлся по Юнги с головы до ног, задерживаясь на ветровке в его руках. — Объясни, — его голос был низким, ровным, но Юнги уловил в нём едва слышное напряжение, лёгкое дрожание тигрицы, принюхивающейся к воздуху. — Воздуха не хватает. Просто пройдусь, — Юнги сделал шаг вперёд, пытаясь обойти брата, но тот непостижимым движением преградил ему путь. — В три часа ночи? В одиночку? — бровь Тэхёна медленно поползла вверх. Этот жест красноречивее любых слов говорил: «Я тебя насквозь вижу. Не смей». — Я в состоянии о себе позаботиться. — В состоянии? — Тэхён издал короткий, сухой звук, не то смешок, не то хрип. — Тот, кто в состоянии, не сбегает из дома посреди ноти, как провинившийся щенок. Садись. Ложись спать. Что-то щёлкнуло внутри Юнги. Слово «сбегает» задело его за живое. — Я не сбегаю. Я выхожу. Или я в тюрьме? — он поднял взгляд, впервые за вечер прямо встретившись с глазами брата. Тэхён замер. Его взгляд стал пристальным, почти физиологическим. Он видел не брата, а подопытного зверька, внезапно проявившего неповиновение. — Час, — наконец выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не сталь, а усталость. Он сделал шаг вперёд и положил тяжёлую ладонь на плечо Юнги. Прикосновение было твёрдым, но не грубым. — Ровно час. Телефон на связи. И если я позвоню — ты берёшь трубку. Мгновенно. Понял? Юнги лишь кивнул, чувствуя, как под его пальцами напряглись его мышцы. — Я не хочу терять тебя снова, — тихо, почти шёпотом, добавил Тэхён, и в этих словах внезапно обнажилась вся его неизбывная, выстраданная боль. Юнги промелькнул в проём, стараясь дышать ровнее. Тэхён проводил его взглядом, и его лицо, оставшись одним, исказилось гримасой тревоги и чего-то ещё, похожего на вину. Он подошёл к тому же окну и сжал кулаки. Его отражение в стекле было серьёзным и мрачным. Буря приближалась. --- Чимин с тихим скрипом открывал дверь своего гардероба. Его движения были резкими, отрывистыми. Он с ненавистью окинул взглядом ряды дорогих, идеально отутюженных костюмов — униформу его золотой клетки. Вместо этого он нащупал в самом дальнем углу что-то мягкое и потертое. Вытащил старую кожаную куртку и потёртые джинсы. Одежду своего «старого я». Одежду, в которой ещё пахло свободой. — Чи, ты куда? — из гостиной донесся тихий, усталый голос Чонгука. Он сидел, закутавшись в плед, на огромном диване, выглядевшим на его фоне совсем хрупким и беззащитным. Чимин вышел к нему, уже одетый. Он пытался казаться бодрым, уверенным. — Пойду, подышу. А то тут уже пахнет затхлостью и ложью, — он бросил прямой, вызывающий взгляд на Ёнри, развалившегося в кресле с бокалом виски. Тот лишь усмехнулся, не удостоив его взглядом, медленно помешивая виски. Но Чимин не отступал. Он подошел к брату, поправил на нем плед, наклонился и сказал громко и четко, глядя прямо в глаза Ёнри: — И если я хоть одним глазком замечу, что ты опять поднял на него руку... я за себя не ручаюсь. Понятно? Дверь захлопнулась с таким грохотом, что вздрогнули стены. Ёнри медленно, словно дикий зверь, поднялся с кресла. Его лицо исказила злобная, торжествующая усмешка. Он подошел к Чонгуку и грубо схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. — Ну что, твой рыцарь на блестящем коне сбежал? Где мой ужин, дорогой? — Почти готов... — прошептал Чонгук, пытаясь отвести взгляд. — Уже должен быть готов! — Ёнри швырнул его руку прочь. — Знаешь что? Раз ты такой беспомощный, останешься без ужина. Стоишь в углу, пока я не разрешу тебе двигаться. Чонгук безропотно опустил голову и побрёл в угол. Он уже потерял счёт таким унижениям. Его стеклянный взгляд уставился в узор на обоях. Где-то там, за окном, гулял его брат. И он был безумно рад за него. Эта мысль была единственным лучом тепла в ледяном вакууме его существования. --- Юнги бродил по безлюдной набережной Хангана. Ветер трепал его волосы, выбивающиеся из-под бейсболки, и он вдыхал его полной грудью. Здесь, в ночи, под рокот машин на мосту, он мог притвориться кем-то другим. Он закрыл глаза, и запах речной воды неожиданно смешался с другим воспоминанием — запахом старой книги и дождя на Трафальгар-сквер. Лондон. Пять лет назад. Ему было пятнадцать, и он ненавидел этот город. Серое небо давило, чуждая речь резала слух, а тоска по дому была физической болью. Он сбежал с очередной скучной лекции в UAL и забрёл в букинистический магазин в Сохо, единственное место, где пахло чем-то настоящим. Он искал альбом с гравюрами, забравшись на верхнюю полку, когда снизу раздался голос с лёгким корейским акцентом: — Эй, осторожнее там наверху! Не хочу потом стирать кореша с полок. Юнги выглянул. Внизу стоял парень его возраста в очках и с стопкой книг в руках. Он улыбался. — Извините, — пробормотал Юнги. — Мин Юнги? — вдруг спросил парень, приглядываясь. — С курса Фрэнсис? Я тебя видел. Я Субин, с архитектурного. Так началась их дружба. Для Юнги Субин стал спасательным кругом. Он был единственным, кто не видел в нём «младшего брата того самого Ким Тэхёна», а просто Юнги — замкнутого, талантливого парня, который слишком много курит и рисует в своём скетчбуке. Они часами сидели в кафе на Брик-Лейн, делились мечтами. Субин, сын разорившегося бизнесмена, на стипендию, мечтал снести пол-Сеула и отстроить его заново. Юнги — просто выжить и чтобы брат наконец оставил его в покое. — Когда закончим, откроем своё бюро, — говорил Субин, разрисовывая салфетку. — «Мин & Ли». Будем делать самые безумные проекты в Сеуле. — Тэхён никогда не позволит, — мрачно отвечал Юнги. — А мы его спрашивать не будем! — смеялся Субин. — Мы просто возьмём и сделаем. А потом Тэхён решил, что связь Юнги с «мальчишкой из нищей семьи» вредит их репутации. Он не кричал. Он просто в один день сказал: «Ты больше не увидишься с этим Ли Субином. Это не обсуждается». А на следующий день у входа в колледж дежурил телохранитель, который провожал Юнги до самой двери квартиры. Он не нашёл в себе смелости противостоять брату. Он просто перестал выходить на звонки. Он послал одно-единственное смс: «Прости. Так надо». И навсегда запомнил ответ Субина, короткий и точный, как удар ножом: «Понял. Удачи тебе в твоей золотой клетке». Горький привкус той трусости подкатил к горлу снова, здесь, на набережной в Сеуле. Он так и не нашёл в себе сил объясниться. Он так углубился в свои мысли, что не заметил другого человека, пока не врезался в него плечом. Потеряв равновесие, он полетел вперед, но сильные руки уверенно подхватили его за локоть, не дав упасть. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Первое, что увидел Юнги, — губы. Полные, красиво очерченные. Интересно, каковы они на ощупь? Промелькнула странная, мгновенная мысль. Он поднял взгляд и встретился с глазами незнакомца. Большими, тёмно-карими, в которых читалось точно такое же замешательство и любопытство. Он замер. Время остановилось. — Простите, я вас не заметил, — наконец выдохнул Юнги, чувствуя, как жарко становится его щекам. — Ничего страшного, я вас тоже, — парень улыбнулся, и его лицо сразу преобразилось, стало тёплым и открытым. Его рука всё ещё держала Юнги за руку. — Может, отпустите мою руку? А то я уже забыл, как она работает, — пошутил Юнги, чтобы скрыть смущение. — Ой, простите! — незнакомец опомнился и отпустил его, но его улыбка не исчезла. — Вы куда так неслись? Ловить последний поезд? — Сильно задумался. Вы не сильно ушиблись? — Нет, всё в порядке. Меня, кстати, Чимин зовут. В голове у Юнги что-то щёлкнуло. Имя показалось знакомым, но он не мог вспомнить, откуда. Свет фонаря падал на лицо Чимина, и Юнги вдруг с ужасом подумал, что его могут узнать. — Минги, — быстро солгал он, называя первое пришедшее в голову имя. — Меня Минги. Они пошли рядом, разговаривая ни о чём и обо всём сразу. О ночной прохладе, о том, как сильно изменился Сеул, о музыке, которая играла из наушников Чимина. Юнги заметил, что за последний час улыбался больше, чем за все прошедшие месяцы. Чимин тоже чувствовал это — странное, лёгкое чувство связи с этим застенчивым парнем в бейсболке. Но слишком скоро Юнги вспомнил о взгляде брата и его суровом «Час. Не больше». Его сердце сжалось от досады. — Мне пора, — с сожалением сказал он. — Меня... ждут. — Я тоже, — кивнул Чимин, хотя ему этого очень не хотелось. — Было приятно, Минги. — Взаимно, Чимин. Они разошлись в разные стороны, оба обернулись посмотреть друг на друга и снова поймали себя на этом. Юнги ускорил шаг, чувствуя странное щемящее чувство под ложечкой. Надежду? Он боялся себе в этом признаться. --- Чимин возвращался домой с лёгкой, незнакомой улыбкой на лице, в такт своему шагу напевая мелодию, которую услышал от «Минги». Его настроение мгновенно испарилось, когда он переступил порог дома. В воздухе витал знакомый, тошнотворный запах антисептика и страха. В гостиной на диване лежал Чонгук, бледный, почти прозрачный, с закрытыми глазами. Возле него суетился их семейный врач, а Ёнри стоял поодаль с видом крайнего раздражения, будто всё это было дурно поставленным спектаклем. Ледяная рука сжала сердце Чимина. — Что случилось? — его голос прозвучал хрипло, чужим. Он бросился к дивану, отстраняя врача. — Что ты с ним сделал?! — он зарычал, оборачиваясь к Ёнри, и в его глазах вспыхнула чистая, безудержная ярость. — Успокойтесь, молодой человек, — вмешался врач, кладя руку ему на плечо. — Это голодный обморок. Сильное истощение и обезвоживание. Скажите, когда он последний раз ел? Чимин замер. Он посмотрел на Ёнри, который лишь презрительно усмехнулся. Он посмотрел на бледное лицо брата. Он был так занят своими побегами, своей злостью... Он не заметил. — С утра, судя по всему, — покачал головой врач. — Ему срочно нужно поесть. Что-то лёгкое, бульон. Чимин медленно поднялся. Он подошёл к Ёнри вплотную, его тело дрожало от ненависти. — Ты слышал? — его голос был тихим, низким, опасным. — Иди на кухню, и приготовь ему тот самый бульон. Сейчас же. — Ты с ума сошел? Я? — фыркнул Ёнри, но его уверенность уже дала трещину. Он видел что-то новое в глазах Чимина. — Или ты предпочитаешь, чтобы я позвонил нашему адвокату и подробно описал, в каких условиях содержится один из основных наследников состояния покойного Чон Чанхёна? — это прозвучало как удар хлыстом. Тихим, смертоносным. Ёнри побледнел. Его уверенность рассыпалась в прах. Он ненавидяще посмотрел на Чимина, но молча развернулся и пошёл на кухню, громко хлопнув дверью. Чимин опустился на колени рядом с диваном и взял холодную, почти безжизненную руку брата в свои. — Прости меня, Гук, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я больше не оставлю тебя одного. Обещаю. Он не знал, как сдержать это обещание. Но встреча в ночи с таинственным незнакомцем почему-то дала ему крошечную, хрупкую веру в то, что всё возможно. --- Кабинет Тэхёна поражал своим холодным величием. Всё здесь — от гигантского стола из чёрного дерева до панорамных окон, открывавших вид на Сеул как на шахматную доску — было призвано демонстрировать власть. Юнги чувствовал себя здесь лишним, как мальчик, забравшийся в кабинет отца. Он вздрогнул, услышав тихий, но твёрдый стук в дверь. — Войдите, — голос Тэхёна прозвучал спокойно. Он знал, кто это. Дверь открылась, и в кабинет вошёл Субин. Он был одет не в дорогой костюм аудитора, а в аккуратные, но заметно поношенные брюки и простую рубашку. В его руках была не папка с документами, а потрёпанный картонный тубус для чертежей. Он выглядел не как нападающий, а как проситель, собравший всю свою волю в кулак. Он не смотрел на Тэхёна. Его взгляд был прикован к Юнги. В его глазах не было ненависти. Была усталость, обида и какая-то решимость. — Юнги, — произнёс он тихо, опуская голову в коротком, вежливом поклоне. — Суб... Субини? — Юнги поднялся с кресла, не в силах скрыть изумления. — Что ты... — Я пришёл не как аудитор, — перебил его Субин, наконец бросая быстрый, ничего не выражающий взгляд на Тэхёна. — Мне нечего проверять. Мой отдел ликвидировали месяц назад. Я пришёл... как проситель. Он подошёл к столу и с дрожью в руках положил тубус перед Юнги. — Я знаю, что у тебя нет причин мне помогать. После всего... — он сглотнул. — Но у меня больше нет вариантов. Это мой последний проект. Единственное, что у меня осталось. «Архиформ» готовы его купить, но им нужен... нужен твой логотип. Твоё имя. Хоть капля твоего величия, чтобы осветить работу никому не известного архитектора. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. Это была не просьба о деньгах. Это была просьба о признании. О том, чтобы Юнги, который когда-то отверг его, теперь признал его ценность. Тэхён наблюдал за этой сценой с каменным лицом, но его пальцы сжали ручку кресла. — Господин Ли, — его голос прозвучал как хлопок бича, холодно и резко. — Вы нарушаете деловой этикет. У моего брата нет времени на... — Я обращаюсь к Юнги, — мягко, но неоспоримо парировал Субин, впервые глядя прямо на Тэхёна. — Не к вам. Он взрослый человек. Он может сам решить, хочет ли он помочь старому... знакомому. Воздух в комнате застыл. Субин бросил вызов не Юнги, а Тэхёну. Прямо здесь, в его логове. Юнги смотрел на тубус, потом на Субина, на его поношенную рубашку, на тень бессонных ночей под его глазами. Он видел не врага, а отражение своего собственного страха — страх оказаться на дне, быть забытым, потерять всё. — Я... я посмотрю, — тихо сказал Юнги, его пальцы потянулись к картонному тубусу. — Юнги, — голос Тэхёна прозвучал предупреждающе. — Я посмотрю, — повторил Юнги уже твёрже, глядя на брата. — Это ко мне обратились. Я решу. Взгляд Субина смягчился. В нём появилась капля чего-то похожего на надежду и... благодарность. Он не добился своего, но он добился главного — заставил Юнги сделать шаг без оглядки на брата. — Спасибо, — просто сказал он и, кивнув, развернулся и вышел, оставив двух братьев наедине с нависшим между ними молчанием и картонной трубкой, которая внезапно стала символом неповиновения. Субин пришёл не за местью. Он пришёл за тем, что у них когда-то было — за верой в талант друг друга. И своим визитом он бросил зёрно сомнения в почву их и без того шатких отношений. ... Тэхён ещё несколько минут стоял у окна, не в силах сдвинуться с места. Его взгляд был прикован к картонному тубусу, лежавшему на столе как обвинение. Каждая молекула его существа требовала схватить эту жалкую трубку и швырнуть её в мусорное ведро. Раздавить её. Уничтожить это напоминание о прошлом, которое осмелилось постучаться в его идеально выстроенный мир. Но он не двигался. Потому что видел глаза Юнги в тот момент. Не испуг. Не покорность. А… вызов. Крошечный, робкий, но настоящий. Тот самый вызов, который он когда-то, много лет назад, пытался в нём задавить, чтобы защитить. Чтобы оградить от боли этого мира. Он медленно подошёл к столу и провёл пальцами по шероховатой поверхности картона. Что там? Чертежи? Мечты? План того будущего, которое он когда-то украл у собственного брата, убеждённый, что поступает правильно? Его собственное отражение в полированной поверхности стола казалось ему чужим. Лицо усталого тирана, а не благородного защитника, каким он всегда пытался быть. Он сжал кулаки, ощущая, как знакомое чувство вины — его вечная спутница — поднимается по горлу едким комом. «Я не хочу терять тебя снова». Эти слова, сказанные Юнги, отозвались в нём глухой болью. Он уже терял его. Не тогда, в Сеуле, а потом, в Лондоне, день за днём, выстраивая вокруг него стены из денег, контроля и молчаливых ожиданий. Он терял того весёлого, талантливого мальчишку с огнём в глазах, превращая его в затравленного зверька, который боится собственной тени. И теперь этот мальчишка, Ли Субин, вернулся. Не с мечтой, а с долгом. Не с просьбой, а с тихим, унизительным требованием признания. И он, Ким Тэхён, чувствовал себя беспомощным. Потому что против оружия в виде правды и чужой сломанной жизни его власть и деньги были бессильны. Раздался тихий стук в дверь. — Войдите, — его голос прозвучал хрипло. В дверь просунулась голова Джони. — Сэр, машина подана. Через сорок минут у вас встреча с юристом Пак. По вопросу о наследстве. Наследство. Ещё один гвоздь в крышку его гроба под названием «прошлое». Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Джони исчез, оставив его наедине с тикающими в тишине напольными часами и тяжёлым грузом принятых решений. Тэхён глубоко вздохнул, расправил плечи и сделал то, чего никогда не делал. Он обошёл стол, взял картонный тубус и аккуратно поставил его в угол, в тень, рядом с книжным шкафом. Не выбросил. Пока. Он давал Юнги шанс. Шанс ошибиться. Шанс доказать, что его доверие к этому миру, к этим людям, ещё раз будет предано. И тогда… Тогда он будет там. Чтобы подобрать осколки и снова, как всегда, попытаться склеить их в нечто, хотя бы отдалённо напоминающее его брата. Он вышел из кабинета, твёрдо захлопнув за собой дверь. Но даже за её массивной деревянной преградой он чувствовал тихое, настойчивое присутствие той картонной трубки в углу. Как невысказанное обещание. Как приговор. --- Юнги не помнил, как добрался до своей комнаты. Он шёл по бесконечным коридорам, не видя ничего перед собой, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его сердце колотилось, как у загнанного зверя. Часть его была в ярости — на Субина, на себя, на Тэхёна. Как он смел? Как он смел прийти сюда, в его дом, и выставить напоказ свою нищету, свои неудачи, как укор? Унизить его этой жалкой подачкой, этой просьбой о «капле величия»? Другая часть — маленькая, придавленная, но живая — кричала что-то другое. Она кричала о том, как дрожали пальцы Субина, когда он клал тот тубус на стол. Какого это — остаться ни с чем. Потереть всё. И всё равно найти в себе силы прийти и попросить. Не украсть. Не вымогать. А попросить. Он захлопнул за собой дверь спальни и прислонился к ней спиной, пытаясь перевести дух. Перед глазами стояло лицо Тэхёна в тот момент, когда он сказал: «Я посмотрю». В его глазах было нечто такое, чего Юнги не видел годами — не гнев, не разочарование, а… оценка. Холодный, отстранённый интерес хищника, наблюдающего за дерущимися детёнышами. И тогда до Юнги дошло. Субин был не просителем. Он был оружием. Нечаянным, но оттого не менее опасным. Своим появлением он вскрыл старую рану в их и без того шатких отношениях с братом. Он поставил Юнги перед выбором: снова, как тогда, в Лондоне, отступить и подчиниться воле Тэхёна. Или… Или сделать шаг вперёд. Взять эту дурацкую трубку с чертежами и посмотреть. Принять решение. Свое. Возможно, ошибочное. Возможно, глупое. Но своё. Он медленно подошёл к кровати и упал на неё, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё пахнущую лавандой. Лавандой против бессонницы. Ирония заключалась в том, что теперь он не хотел спать по совершенно другой причине. Его мозг лихорадочно работал, прокручивая все возможности, все исходы. А что, если чертежи гениальны? А что, если это его шанс? Не шанс помочь Субину, а шанс помочь себе? Вырваться из-под опеки брата, начать что-то своё, настоящее? Не «бизнес», а дело. А что, если это полная чушь? И он опозорит себя, всё, что у него есть? Он сжал виски пальцами, пытаясь заглушить этот внутренний диалог. И сквозь шум в голове прорвался другой образ. Тёплые карие глаза. Застенчивая улыбка. Имя — Чимин. «Было приятно, Минги». Эта случайная встреча, этот миг простоты и лёгкости среди всего этого кошмара, вдруг показалась ему единственным по-настоящему реальным событием вечера. Оазисом в пустыне его одиночества. Он не знал, что ему делать с Субином. С Тэхёном. С этим проклятым наследством. Но он внезапно очень, очень захотел снова увидеть того парня с набережной. Поговорить с ним. Услышать его смех. Позабыть на время о том, кто он и какое бремя несёт на своих плечах. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. В груди, под грудой страха, вины и нерешительности, шевельнулось что-то новое. Острое. Колючее. Похожее на азарт. Он принял решение. Он посмотрит эти чертежи. Не сегодня. Не сейчас. Когда он останется один. Когда сможет думать. А потом… Потом он решит. За себя. И это осознание, крошечное, хрупкое, принесло с собой первое за этот вечер ощущение чего-то отдалённо напоминающего покой.