Непокорное Сердце

Пробуждение настигло Чонгука не постепенно, как это бывает у здоровых людей, а резко, ударом под дых — сознание включилось мгновенно, со всеми системами оповещения, и первым, что он ощутил, был ужас. Чужой потолок. Чужая кровать. Запах — не затхлый, не пропитанный дешёвым освежителем и сигаретным дымом, а чистый, с лёгкой ноткой сандалового дерева. Тело среагировало раньше разума: мышцы напряглись, готовясь к броску или к защите, дыхание перехватило, а пальцы вцепились в край одеяла с такой силой, что побелели костяшки. Он не помнил, где находится. Этого не могло быть. Этого просто не должно было случиться — он никогда не просыпался в незнакомом месте, если только Ёнри не... Ёнри. Имя всплыло из глубин паники, как труп из тёмной воды, и тут же отступило, смытое следующей волной воспоминаний. Мотель. Темнота. Шаги. Дверь открылась. Тэхён. Чонгук медленно выдохнул, но воздух вышел рваным, прерывистым, словно лёгкие разучились работать правильно. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине. Тишина была оглушающей — ни голосов за стеной, ни тяжёлых шагов охранника, ни отвратительного скрипа пружин под чужим телом. Только едва слышный гул города далеко внизу и мерное тиканье часов где-то в глубине квартиры. Вчерашний вечер вспоминался урывками. Холодный душ, чужая одежда, его собственное отражение в зеркале — бледное, измождённое, с кругами под глазами, похожими на синяки. Потом он, кажется, просто рухнул в кровать, даже не заметив, как Тэхён выключил свет в коридоре. Он не помнил, чтобы засыпал. Помнил только, как лежал в темноте, глядя в потолок, и ждал. Ждал, что дверь снова откроется, что этот краткий миг свободы окажется жестокой насмешкой, что Ёнри войдёт и скажет своим бархатным, леденящим душу голосом: «Ну что, наигрался? Пора домой». Но никто не вошёл. Чонгук сел на кровати. Движение отозвалось тупой болью в затёкших мышцах — вчерашний побег, нервная дрожь, неудобная поза на полу ванной, когда он сидел, прижавшись спиной к холодному кафелю. Он опустил взгляд на свои руки. Они всё ещё дрожали. Это была не та дрожь, что от страха — та, знакомая до тошноты, крупная, парализующая. Эта была мелкой, почти незаметной, как вибрация телефона в беззвучном режиме. Дрожь истощения. Дрожь тела, которое слишком долго жило в режиме выживания и теперь не знало, как переключиться на что-то иное. Он встал. Пол был тёплым — здесь, в пентхаусе, видимо, работал подогрев. Эта маленькая деталь почему-то ранила сильнее всего. Там, в особняке, полы всегда были ледяными, даже летом. Ёнри говорил, что это полезно для дисциплины: холод не даёт расслабиться, не даёт забыть, кто ты есть. Чонгук стоял босиком на тёплом дереве и чувствовал, как в груди поднимается волна чего-то, чему он пока не мог дать названия. Не благодарность. Не облегчение. Скорее — горькое, саднящее осознание того, насколько ненормальной была его жизнь. Тепло пола вдруг стало уликой. Доказательством того, что Ёнри сознательно лишал его даже таких мелочей. Не из необходимости, а из власти. Ради удовольствия. Он одёрнул себя. Нельзя думать об этом. Думать об этом — значит начать чувствовать, а чувствовать — значит стать уязвимым. Этому его учили пятнадцать лет. Эмоции — это оружие, которое враг использует против тебя. Но здесь не было врага. Здесь был Тэхён. И это, пожалуй, пугало больше всего. --- Чонгук вошел в гостиную неслышно, всё ещё по привычке ступая так, чтобы не привлекать внимания. Омега в доме альфы должен быть тенью — бесшумной, услужливой, незаметной. Чонгук довёл этот навык до совершенства. Но Тэхён всё равно услышал. Он сидел за столом, перед раскрытым ноутбуком, но экран давно погас, и было видно, что он не работал — просто смотрел в одну точку. При появлении Чонгука он поднял голову, и на его лице промелькнуло что-то, от чего у Чонгука сжалось сердце. Не радость. Не жалость. А осторожная, почти испуганная надежда — как у человека, который боится поверить в хорошее. — Ты проснулся, — сказал Тэхён, и его голос прозвучал хрипло, словно он сам не спал всю ночь. Судя по теням под его глазами, так оно и было. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — автоматически ответил Чонгук. Это слово было его щитом долгие годы. «Как ты?» — «Нормально». «Тебе больно?» — «Нормально». «Ты понимаешь, что заслужил это?» — «Да, нормально». Слово-пустышка, за которым ничего не стоит. Тэхён, казалось, понял. Он не стал переспрашивать. Вместо этого он указал на сервированный стол. — Я заказал завтрак. Не знаю, что ты сейчас ешь, поэтому... там есть разное. Чонгук подошёл ближе. На столе стояли тарелки с фруктами, выпечкой, несколько видов джема. И чашка чая. Не кофе, который пили в этом доме, судя по кофемашине на кухне. Чай. Жасминовый. Его любимый. Тот самый, что он пил пятнадцать лет назад, в оранжерее, когда они с Тэхёном делили одну чашку на двоих. Рука Чонгука дрогнула. Он замер, глядя на эту чашку, и перед глазами снова поплыли картины — лето, пыльный солнечный свет, смех, тёплые пальцы Тэхёна, касающиеся его щеки. И следом, как всегда, — ледяной взгляд Ёнри из дверей, его голос: «Твоя семья беспокоится, мальчик». Вкус жасмина навсегда смешался с вкусом предательства. — Я... — Чонгук сглотнул. — Я не пью это больше. Тэхён посмотрел на чашку, потом на него. В его глазах что-то погасло, но он лишь кивнул. — Понял. Я уберу. — Не надо, — вырвалось у Чонгука быстрее, чем он успел подумать. — Пусть стоит. Просто... не сегодня. Он сам не знал, почему сказал это. Может быть, потому что Тэхён выглядел так, словно ему только что дали пощёчину. Или потому что отказ от чая показался бы окончательным приговором, а Чонгук ещё не был готов выносить приговоры. Он вообще ни к чему не был готов. Они сели за стол. Молчание было густым, почти осязаемым. Чонгук ковырял круассан, отламывая крошечные кусочки и не чувствуя вкуса. Тэхён делал вид, что читает что-то в телефоне, но экран был выключен — Чонгук заметил это краем глаза. Двое взрослых мужчин, связанных общей травмой, сидели в комнате и не могли найти ни одного слова, которое не было бы отравлено прошлым. Наконец Тэхён заговорил: — Мне нужно будет уехать на пару часов. Дела, которые нельзя отложить. Ты останешься здесь один. Вот телефон, здесь только мой номер. И Ли, моего помощника, на всякий случай. Никому не открывай. Если что-то понадобится — звони. Я приеду сразу. Чонгук кивнул, принимая телефон. Их пальцы случайно соприкоснулись, и оба вздрогнули. Тэхён отдёрнул руку быстрее, словно обжёгся. Чонгук заметил это и почувствовал странное, извращённое удовлетворение: не только он боится прикосновений. Не только для него это невыносимо. — Ты можешь ходить по всей квартире, — добавил Тэхён уже от двери. — Здесь нет запертых комнат. Ты не в тюрьме. — Я знаю, — тихо ответил Чонгук. Тэхён задержался на пороге, словно хотел сказать что-то ещё, но не решился. Дверь закрылась с тихим щелчком, и Чонгук остался один. --- Тишина набросилась на него сразу, как только стих шум лифта. Она была оглушительной. Там, в особняке, тишина всегда была наполнена угрозой — казалось, что стены слушают, что каждый скрип половицы предвещает появление хозяина. Здесь тишина была другой: пустой, безразличной, не несущей ни угрозы, ни утешения. Она просто была. И в этой пустоте Чонгук почувствовал, как его начинает разбирать дрожь. Не от холода — от свободы. Он начал бесцельно бродить по квартире, сам не зная зачем. Просторные комнаты, дорогая мебель, панорамные окна. Всё кричало о богатстве и статусе, но Чонгук смотрел на это с отстранённостью человека, всю жизнь прожившего в золотой клетке и знающего цену красивым вещам. Они ничего не значат. Ничего. Он подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью — машины, люди, спешащие по делам, рекламные щиты, переливающиеся огнями. Чонгук смотрел на них и чувствовал себя инопланетянином. Пятнадцать лет он не был частью этого мира. Пятнадцать лет его мир состоял из четырёх стен, голоса Ёнри и бесконечного, монотонного ожидания следующего приказа. Он не знал, как пользоваться общественным транспортом, не знал, сколько стоят продукты в магазине, не знал, что значит — принять самостоятельное решение. Даже сейчас, стоя в пустой квартире, он ловил себя на том, что ждёт. Ждёт, что кто-то скажет ему, что делать. Что кто-то разрешит ему сесть, встать, поесть, пойти в душ. Отсутствие приказов вызывало не облегчение, а панику. Свобода оказалась вакуумом, в котором он не умел дышать. Бродя по гостиной, он наткнулся на журнальный столик, где лежал планшет Тэхёна. Экран был включён — видимо, Тэхён забыл его заблокировать. Или не забыл. Или хотел, чтобы Чонгук увидел. Чонгук склонился над ним, сам не зная зачем, и его взгляд упал на открытую папку с лаконичным названием: «Чонгук». Сердце пропустило удар. Он знал, что не должен смотреть. Знал, что это личное, что Тэхён не давал ему разрешения. Но годы жизни с Ёнри научили его, что любая информация — это оружие, и лучше знать, чем оставаться в неведении. Он коснулся экрана. Папка содержала десятки файлов. Фотографии — его собственные, сделанные скрытой камерой: он выходит из особняка, он идёт в магазин с Чимином, он стоит у окна. Снимки были не сегодняшние, многие датированы неделями и месяцами назад. Значит, Тэхён следил за ним. Следил и ничего не делал. Эта мысль должна была вызвать гнев, но вызвала лишь усталость. Он уже ничему не удивлялся. Дальше — отчёты. «Состояние объекта: подавленное». «Физические повреждения: не зафиксированы». «Рекомендации: ускорить операцию». Эти сухие, бездушные строки резали глаза, но Чонгук читал их с каким-то мазохистским упорством. Его изучали, как подопытного кролика. Но затем он наткнулся на другой файл — «Реабилитация. План». И это было то, чего он не ожидал. Там не было схем мести. Не было планов по уничтожению Ёнри. Там были контакты психологов, специализирующихся на посттравматическом стрессовом расстройстве, с пометками «имеет опыт работы с жертвами домашнего насилия», «специализируется на омегах», «использует немедикаментозные методы». Там были списки безопасных мест — не убежищ, а именно мест, где можно просто погулять, подышать воздухом, не опасаясь слежки. Парки, частные сады, маленькие кафе на окраинах. Там была даже заметка на полях: «Узнать, какие цветы он любит сейчас. Не использовать информацию из прошлого — могло измениться». Чонгук захлопнул планшет. Его руки тряслись уже по-настоящему. Он не знал, что чувствовать. В груди ворочалось что-то огромное, тёмное, чему он не мог дать названия. Это не было благодарностью. Не было надеждой. Это было... болью. Болью от того, что кто-то заботится о нём не как о вещи, а как о человеке. Что кто-то думает о его будущем, а не только о том, как использовать его здесь и сейчас. И эта боль была почему-то страшнее любой физической пытки. Потому что она ломала его защитную стену. Стену, которая пятнадцать лет твердила ему: ты никому не нужен, ты ошибка, ты пустое место. А здесь, в этом планшете, были доказательства обратного. И он не знал, как с этим жить. Он отошёл от стола и сел на пол, прямо там, где стоял. Обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Слёз не было — они кончились ещё вчера. Была только глухая, ноющая пустота и желание исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы не нужно было принимать никаких решений. --- В другом конце города, в промороженном чреве заброшенного склада, утро началось иначе. Здесь не было панорамных окон и тёплых полов — только ржавые стены, покрытые инеем, и единственная тусклая лампочка, которая то и дело мигала, грозя погаснуть окончательно. Холод пронизывал до костей, и одеяла, в которые кутались беглецы, почти не спасали. Чимин проснулся первым — сработала многолетняя привычка просыпаться раньше хозяина, чтобы успеть приготовить завтрак, убрать, сделать всё, что потребуется. Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в темноту, прислушиваясь к дыханию Юнги в другом углу. Он ещё спал — дышал неровно, иногда вздрагивал во сне, но в целом был спокоен. Чимин позволил себе ещё минуту полежать неподвижно, прежде чем заставить тело подняться с жёсткого лежака. Каждое движение отзывалось болью в застывших мышцах. Он размял плечи, похрустел шеей и первым делом направился к генератору — тот снова начинал сбоить. Чимин поколдовал над ним, тихо чертыхаясь сквозь зубы, и лампа наконец перестала мигать. Затем он поставил на импровизированный стол остатки вчерашнего ужина и уже собирался разбудить Юнги, когда услышал его голос: — Я не сплю. Юнги сидел на своём ящике, закутанный в одеяло, похожий на замёрзшего воробья. Его волосы были спутаны, глаза припухшие, а на щеке краснел след от грубой ткани — видимо, он спал, уткнувшись лицом в рукав. Выглядел он до того потерянно и трогательно, что Чимин на секунду забыл обо всех своих колкостях. — Доброе утро, принцесса, — всё же сказал он, но без привычной язвительности. — Завтрак подан. Прошу к столу. Юнги слабо улыбнулся и, поёживаясь, перебрался ближе. Они ели молча — всё ту же холодную тушёнку с сухарями, запивая водой. Еда была отвратительной, но оба понимали, что выбора нет. В какой-то момент Юнги заметил, что Чимин отдаёт ему большую часть своей порции, и запротестовал: — Ты ешь меньше меня. — Я привык, — отмахнулся Чимин. — А ты и так тощий, как скелет. Если сдохнешь от голода, я тебя сам придушу. Юнги ничего не ответил, но кусок тушёнки, который он отложил обратно на общую тарелку, Чимин демонстративно вернул ему. Это был молчаливый диалог, в котором не было места спорам. После скудного завтрака холод снова начал пробираться под одежду, и Юнги, кутаясь в одеяло, наблюдал за Чимином. Тот занялся привычным делом — чисткой ножа, привычка, выработанная годами. Юнги вдруг осознал, что этот человек, который сейчас казался ему единственной опорой во всём мире, никогда не рассказывал о себе. О том, что помогало ему держаться все эти годы. О том, чем он заполнял пустоту, когда становилось невыносимо. — Чимин, — тихо позвал он. — Можно спросить? — Спроси, — отозвался тот, не отрываясь от ножа. — Что помогало тебе выживать? Ну, там, в особняке. Когда всё было совсем плохо. У меня были рисунки, эскизы... Это был мой способ дышать. А у тебя? Чимин замер. Лезвие застыло в его пальцах, и на мгновение Юнги показалось, что он переступил какую-то невидимую черту. Но затем Чимин усмехнулся — криво, горько, без тени веселья. — У меня не было такого таланта, как у тебя, принцесса — сказал он низким, хрипловатым голосом. — Я не умел рисовать красивые картинки. Не умел превращать боль во что-то, на что можно посмотреть и сказать: «Вот, это я создал». — Он провёл пальцем по острию ножа, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, запрятанное глубоко внутри. — Моим спасением была ненависть. Юнги вздрогнул от этого слова, но Чимин продолжил, не давая себе остановиться: — Ненависть и месть. Каждую ночь, когда становилось совсем паршиво, я лежал в темноте и представлял, как однажды заставлю его заплатить. Как увижу страх в его глазах — такой же страх, какой он годами взращивал в Чонгуке. Это было единственное, что он не мог у меня отнять. Он мог запереть меня, мог унизить, мог сделать вид, что меня не существует. Но он не мог запретить мне ненавидеть его. — Чимин поднял взгляд на Юнги. — Это неправильно, да? Неправильно — жить ради мести. Юнги молчал. Ему хотелось возразить, сказать, что Чимин имеет право на свои чувства, но слова застревали в горле. Вместо этого он тихо спросил: — И как ты справлялся? С этой ненавистью. Она ведь... она разъедает изнутри. — Разъедает, — согласился Чимин. — Поэтому иногда я просто считал. Дни до его смерти. Или до моего побега. Или просто до утра. — Он снова усмехнулся, на этот раз чуть мягче. — А ещё я думал о Чонгуке. О том, что он ещё жив, пока я дышу. И что если я сдохну, его некому будет защитить. Это тоже помогало. Лучше, чем ненависть. Повисла пауза. Юнги смотрел на свои руки, всё ещё хранившие въевшуюся под ногти угольную пыль с прошлой ночи, и пытался осмыслить услышанное. Потом он поднял глаза и сказал: — Когда я рисовал, мне казалось, что я не здесь. Что я могу быть кем угодно, где угодно. Что это я решаю, какой будет линия, а не кто-то другой. Это было единственное, что у меня было по-настоящему моё. Единственное, что он не мог отнять. Наверное, у каждого свой способ. — Да, — кивнул Чимин. — У каждого свой. Он отложил нож и посмотрел на Юнги долгим, изучающим взглядом. — Когда всё закончится, ты должен будешь показать мне эти рисунки, что ты рисовал для себя. Обещаешь? — Зачем? — удивился Юнги. — Ты же сказал, что не разбираешься. — Потому что они важны, — просто ответил Чимин. — Потому что они — доказательство того, что ты выжил. А это стоит того, чтобы на это посмотреть. Юнги почувствовал, как в груди разливается тепло — слабое, едва заметное, но живое. Он кивнул. — Обещаю. Чимин ничего не ответил, но его пальцы на мгновение задержались на плече Юнги, прежде чем он снова взялся за нож. Тишина между ними была уже не давящей, а почти уютной — как будто они нашли общий язык, на котором можно было говорить без слов. --- Позже, когда холод стал совсем невыносимым, они решили, что пора действовать. Чимин расстелил на ящике старую, исчерченную пометками карту Сеула и начал объяснять свой план. У него был контакт — бывший бухгалтер Ёнри, господин Кан, которого тот обманул, подставил и выбросил на улицу без гроша. Кан затаил обиду и, по слухам, собирал компромат на бывшего хозяина. Он мог знать, куда Ёнри перевозит важные документы, где держит резервные активы и — что важнее — где может прятать Чонгука, если его снова перепрячут. — Но он параноик, — предупредил Чимин. — После того, что с ним сделал Ёнри, он не доверяет никому. Я не уверен, что он станет говорить со мной. — Тогда, может, мне пойти? — предложил Юнги. — Меня он не знает, я не связан с вашим прошлым... — Нет, — отрезал Чимин. — Ты светишься, как новогодняя ёлка. Твоя внешность, твоя осанка, твой голос — в тебе за километр видно богатенького мальчика. Он тебя и на порог не пустит. Юнги обиженно замолчал, но вынужден был признать его правоту. Вместо этого он предложил другое: у него был тайный счёт, о котором не знал даже Тэхён — небольшая сумма, отложенная на чёрный день из карманных денег, что удавалось утаивать годами. Этого хватило бы на одноразовый телефон и немного наличных. Чимин сначала отнёсся к идее скептически, но быстро сообразил, что это их единственный шанс на независимость. Если они будут пользоваться только помощью Тэхёна, они так и останутся пешками в чужой игре. А Чимин не собирался быть пешкой ни для кого. Даже для союзников. Разрабатывая план вылазки, они сидели очень близко друг к другу, склонившись над картой. Чимин показывал безопасные маршруты — проходные дворы, подземные переходы, места, где нет камер. Юнги слушал, стараясь запомнить каждую деталь, и ловил себя на том, что почти не смотрит на карту. Он смотрел на Чимина. На то, как двигаются его губы, произнося названия улиц. На то, как падает свет на его острые скулы. На то, как его пальцы скользят по бумаге — уверенно, точно, без тени колебаний. В этом человеке была сила, которой Юнги никогда в себе не ощущал. И в то же время — какая-то глубоко запрятанная нежность, прорывавшаяся в редкие моменты, когда Чимин забывал о своей броне. Чимин, заметив его взгляд, осёкся на полуслове. — Ты вообще меня слушаешь? — Да, — Юнги поспешно отвёл глаза. — Проходной двор за рынком, потом через подземный переход, потом налево. — Ладно, не врёшь, — хмыкнул Чимин и снова уткнулся в карту, но его щёки, кажется, чуть порозовели. Впрочем, это мог быть просто холод. --- Вечером в пентхаус Тэхён вернулся позже, чем обещал. Чонгук к тому времени успел немного успокоиться — он сидел на диване, закутавшись в плед, и смотрел в окно на огни города. Услышав звук открывающейся двери, он не вздрогнул. Не вскочил. Просто медленно повернул голову. Это был прогресс — маленький, почти незаметный, но прогресс. Тэхён вошёл, и Чонгук сразу почувствовал: что-то не так. За пятнадцать лет он научился считывать малейшие изменения в мимике, интонациях, ритме дыхания. Это был навык выживания, и сейчас он включился автоматически. Тэхён выглядел так же, как утром, — собранно, холодно, — но в уголках его губ залегла новая, жёсткая складка, а плечи были напряжены сильнее обычного. — Ты что-то скрываешь, — сказал Чонгук, и это был не вопрос. — Опять. Как тогда. Тэхён замер на полпути к столу. На его лице промелькнула целая гамма эмоций — удивление, боль, раздражение на самого себя. Он медленно выдохнул и повернулся к Чонгуку. — Да, — признал он. — Я скрываю. Потому что не хотел тебя пугать. — Я пятнадцать лет жил в страхе, — тихо ответил Чонгук. — Ещё один страх ничего не изменит. Говори. И Тэхён заговорил. Он рассказал о том, что люди Ёнри активизировались, что они прощупывают связи Тэхёна в городе, что поступила информация о возможной попытке вернуть Чонгука. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, не скрывая ни опасности, ни собственной неуверенности. И в этой честности было что-то такое, что пробило последнюю линию обороны Чонгука. Он ожидал лжи. Ожидал манипуляций. Ожидал, что Тэхён будет играть роль всемогущего спасителя. Но Тэхён просто стоял перед ним, уставший и напуганный, и говорил правду. — Я устал бояться, — сказал Чонгук, глядя в окно. — Я пятнадцать лет только и делал, что боялся. Каждое утро. Каждую ночь. Я боялся его голоса, его шагов, его молчания. Я боялся сделать что-то не так и боялся ничего не делать. Я боялся за Чимина, за себя, за то, что будет завтра. — Он перевёл взгляд на Тэхёна. — Если мне суждено умереть, я хочу хотя бы перед этим перестать дрожать. Тэхён не ответил сразу. Он медленно подошёл к дивану и опустился перед Чонгуком на корточки — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Это было не жестом доминирования, а жестом равенства. Или даже подчинения. — Ты не умрёшь, — сказал он низким, твёрдым голосом. — Я не для того вытаскивал тебя, чтобы снова потерять. Но я не могу обещать, что будет легко. Я могу только обещать, что на этот раз я буду рядом. До конца. Чонгук долго смотрел на него, пытаясь найти в этих тёмных глазах ложь. И не находил. Там была только усталость, вина и странное, отчаянное упрямство. Он не был тем принцем из сказки, которого Чонгук ждал пятнадцать лет. Он был сломанным, виноватым, измученным человеком. Но он был здесь. И это было больше, чем Чонгук когда-либо надеялся получить. Он не ответил. Просто кивнул — коротко, почти незаметно. Но для Тэхёна этот кивок значил больше, чем тысяча слов. --- Ночь опустилась на город, укрыв его холодным одеялом тумана. В пентхаусе было тихо — Чонгук наконец заснул, на этот раз без кошмаров, а Тэхён сидел в гостиной, глядя на погасший экран ноутбука и прокручивая в голове планы на завтрашний день. Ему нужно было решить проблему с Ёнри. Нужно было найти способ обезопасить Чонгука навсегда. Нужно было найти Юнги и Чимина и убедиться, что с ними всё в порядке. Но сейчас, в этот краткий миг затишья, он позволял себе просто дышать и слушать тишину. Тишина взорвалась телефонным звонком. Тэхён схватил трубку раньше, чем она успела завибрировать второй раз. На экране высветилось имя Ли. Сердце пропустило удар — Ли никогда не звонил ночью без крайней необходимости. — Сэр, у нас проблема, — голос аналитика был напряжён до предела. — Только что получена информация от нашего источника в окружении Ёнри. Он активировал «спящий актив». — Что за актив? — Тэхён уже встал, непроизвольно сжимая телефон до хруста. — Мы не знаем. Этого человека не было ни в одном досье. Он не числится ни в штате, ни в охране, ни среди деловых партнёров. Но источник утверждает, что этот человек — профессионал высокого уровня, и он уже в Сеуле. Его задача — найти и вернуть Чонгука любой ценой. И, судя по формулировкам, он имеет право действовать без согласования с Ёнри. Автономно. Жёстко. Тэхён почувствовал, как холод расползается по позвоночнику. Анонимный профессионал, действующий вне протоколов, — это было хуже, чем целая армия. Он непредсказуем. Его невозможно отследить обычными методами. И он где-то там, в ночном городе, уже начал свою охоту. — Усилить охрану периметра, — приказал Тэхён. — Никого не впускать без моего личного подтверждения. И активируйте протокол «Тень». Я хочу знать о каждом, кто приблизится к зданию ближе чем на сто метров. Он положил трубку и подошёл к окну. Ночной город мерцал внизу огнями, красивый и равнодушный. Где-то там, в этой паутине улиц, прятался охотник. А здесь, за его спиной, спал человек, которого он поклялся защитить. Тэхён не знал, что делать с этой клятвой, если она снова разобьётся о реальность. Но он знал, что на этот раз не отступит. --- В это же время на складе Чимин и Юнги собирали вещи. Завтра им предстояла первая вылазка, и оба нервничали, хотя старались не подавать виду. Чимин ещё раз перепроверил нож, закрепил его в потайных ножнах под курткой. Юнги натягивал на себя самую невзрачную одежду, которую они смогли найти среди хлама, и пытался унять дрожь в пальцах. — Если нас поймают... — начал он, но Чимин перебил. — Не поймают. Я не для того выживал столько лет, чтобы сейчас попасться. — Ты всегда такой самоуверенный? — Только когда очень страшно, — неожиданно честно ответил Чимин. Он подошёл к Юнги и поправил воротник его куртки — жест, который мог бы быть просто практичным, но почему-то затянулся на секунду дольше необходимого. — Всё будет нормально. Мы просто два призрака, которые идут по своим делам. Никто нас не заметит. Юнги кивнул. Он хотел верить. И в этот момент, стоя в полумраке склада, чувствуя тепло чужой руки на своём плече, он почти верил. Внезапный шум снаружи заставил обоих замереть. Это был не ветер — ветер шумел иначе, монотонно и глухо. Этот звук был резким, металлическим, похожим на скрежет открываемой двери. Или на шаги по гравию. Чимин мгновенно выхватил нож и задвинул Юнги себе за спину. Лампа мигнула, тени на стенах заплясали, искажая очертания предметов до неузнаваемости. Тишина сгустилась, стала звенящей. — Там кто-то есть, — прошептал Юнги, и его голос дрогнул. Чимин не ответил. Он стоял, напряжённый, как сжатая пружина, вглядываясь в темноту за дверью. Его пальцы сжимали рукоять ножа с такой силой, что побелели костяшки. Где-то во тьме, за пределами их убежища, кто-то — или что-то — ждал. Или приближался. Ночь ещё не закончилась. И охота только начиналась.