Непокорное Сердце

Тишина на заброшенном складе сгустилась до звона в ушах. Чимин стоял у двери, вжавшись спиной в ржавый металлический косяк, и каждая мышца его тела была напряжена до предела. Нож в руке перестал быть просто инструментом — он стал продолжением его воли, единственным аргументом в споре с темнотой, которая дышала снаружи. За его спиной, прикрывая ему тыл, застыл Юнги с фонарём. Луч дрожал — то ли от неисправного генератора, то ли от рук, которые его держали. — Слышишь? — одними губами прошелестел Чимин. Юнги не ответил. Он тоже слышал: металлический скрежет, повторившийся трижды, а затем — удаляющийся цокот, похожий на шаги по гравию. Или на когти. Воображение, разогретое многодневным страхом и недосыпом, рисовало картины одна чудовищнее другой. Наверху, на ржавых балках под потолком, бесшумно перегруппировались двое. Агент с позывным «Шторм» прижал к губам микрофон гарнитуры: — Ли, это Шторм. Возможная угроза на объекте. Слышим посторонний шум снаружи. Объекты реагируют. Без команды не вмешиваемся. Ответ пришёл мгновенно — сухой, как всегда: — Подтверждаю. Без крайней необходимости себя не раскрывать. Приоритет — безопасность младшего господина. Шторм переглянулся с напарником — агентом «Тень». Тот бесшумно сместился левее, занимая позицию над входом. Отсюда весь склад просматривался как на ладони: два напряжённых силуэта у двери, груды ящиков, тусклая лампа, мигающая в такт неровной работе генератора. Чимин приоткрыл дверь — на ширину ладони. В щель ворвался холодный ночной воздух, пахнущий сыростью и ржавчиной. Он всмотрелся в темноту, готовый в любой момент захлопнуть створку. Прошло несколько томительных минут. Звук не повторялся. Чимин, выждав ещё немного, рискнул выглянуть наружу. Луч фонаря обшарил двор, выхватывая из мрака очертания ржавых бочек, груду строительного мусора, покосившийся забор. Никого. А потом он увидел. Кусок кровельного железа, сорванный ветром, бился о водосточную трубу. — Чёрт, — выдохнул Чимин и прислонился лбом к холодному дверному косяку. Адреналин схлынул, оставив после себя противную дрожь в коленях и свинцовую усталость. Юнги, всё ещё стоявший у него за спиной, медленно опустил фонарь. Его руки тряслись уже по-настоящему. Чимин обернулся и неожиданно для себя положил ладонь на его плечо. — Ветер, — сказал он коротко. — Просто ветер. — Я думал... — начал Юнги, но осёкся. — Я тоже, — перебил его Чимин. — И это нормально. Страх — не слабость. Слабость — это когда ты из-за страха ничего не делаешь. А мы сделали. Он говорил это не столько для Юнги, сколько для себя самого, но Юнги, услышав эти слова, почувствовал, как что-то в груди чуть-чуть отпускает. Не исчезает — страх никуда не делся, — но перестаёт быть парализующим. — Мы не можем здесь оставаться, — сказал Чимин после паузы. — Если бы это был кто-то реальный, мы бы уже не дышали. Склад мог засветиться. Нужно уходить с рассветом. Наверху, на балках, Шторм снова коснулся гарнитуры: — Ли, ложная тревога. Ветер сорвал лист кровли. Объекты в порядке. Планируют покинуть точку с рассветом. — Принято, — отозвался Ли. — Продолжайте наблюдение. Усиление прибудет к утру. До рассвета оставалось ещё несколько часов. Чимин и Юнги вернулись в свой угол, где одеяла и ящики служили им единственным укрытием от холода. Генератор снова затарахтел ровнее, и лампа перестала мигать, но свет её был тусклым, дрожащим — он не столько освещал, сколько подчёркивал мрак, сгустившийся по углам. Они сидели рядом, почти касаясь плечами, и молчали. Не потому, что не о чем было говорить — наоборот, слов было слишком много, и они теснились в горле, не находя выхода. Ложная тревога вытянула из них последние силы, но сон не шёл. Оба понимали: закрыть глаза сейчас — значит снова остаться наедине с тем, что грызло изнутри. Чимин сидел, откинувшись спиной к холодной бетонной стене, и вертел в пальцах нож — медленно, почти медитативно. Лезвие тускло поблёскивало в свете лампы, отбрасывая на его лицо дрожащие блики. Юнги наблюдал за ним украдкой, сам не зная, что ищет в этом зрелище — успокоения или, наоборот, напоминания о том, насколько они уязвимы. — Ты когда-нибудь спишь? — спросил Юнги тихо, просто чтобы нарушить тишину. — Редко, — ответил Чимин, не отрываясь от ножа. — Сон — это когда теряешь контроль. А я не могу себе этого позволить. — Но ты же не можешь не спать совсем. — Могу. Иногда. Когда становится совсем плохо, я просто жду рассвета. Считаю часы. Или минуты. Или просто смотрю в темноту, пока она не станет серой. Юнги помолчал, переваривая эти слова. Потом сказал — почти шёпотом, словно признавался в чём-то постыдном: — Я тоже боялся спать. В Лондоне. Не из-за брата — из-за... не знаю. Мне казалось, что если я засну, то проснусь снова в Сеуле. В том доме. С теми людьми. Что всё это — Лондон, учёба, мастерские, — только сон, а настоящая реальность — та, где я никому не нужен. Чимин наконец поднял на него глаза. Взгляд был тяжёлым, изучающим, но не враждебным. — Ты был кому-то нужен. Твоему брату. Просто он по-своему это показывал. По-уродски, но показывал. — Это не отменяет того, что я чувствовал. — Не отменяет, — согласился Чимин. Он сложил нож и отложил его в сторону, на ящик, служивший им столом. — Чувства вообще редко поддаются логике. Я пятнадцать лет ненавидел тебя за то, что ты исчез. Знал головой, что тебе было пять, что тебя увезли силой, что ты ни в чём не виноват. Но чувствовал — другое. Чувствовал, что ты бросил нас. Что ты живёшь где-то там, в своём золотом мире, и забыл. А я тут... Он не договорил, отвёл взгляд. Юнги смотрел на него, и в груди разрасталась тупая, ноющая боль — не за себя, за него. За того мальчика, которым Чимин был пятнадцать лет назад. За того взрослого, которым он стал. — Я не забыл, — сказал Юнги тихо. — Я никогда не забывал. Я просто... не знал, что вы ещё там. Что вы живы. Мне сказали, что вас увезли куда-то далеко. Что я больше никогда вас не увижу. Я поверил. — Дети всегда верят взрослым, — глухо отозвался Чимин. — Это их главная ошибка. Повисла долгая пауза. Где-то снаружи снова завыл ветер, и ржавые листы кровли отозвались ему в ответ. Юнги поёжился и плотнее закутался в одеяло. Чимин заметил это и, поколебавшись, снял с себя свою куртку — старую, видавшую виды, но ещё хранившую тепло его тела. — Держи, — сказал он грубовато. — Ты дрожишь так, что мне холодно на тебя смотреть. — А ты? — Я привык. Юнги взял куртку, но вместо того чтобы надеть, накинул её на плечи им обоим — неловко, не глядя, боясь, что Чимин отдёрнется. Чимин не отдёрнулся. Он замер, ощутив на своём плече тяжесть чужой руки и тепло чужого тела, и что-то в нём дрогнуло — что-то, что он годами держал под замком. — Ты странный, — сказал он, но в голосе не было насмешки. — Сидишь в заброшенном складе, в грязи, в холоде, на тебя охотится неизвестный убийца, а ты пытаешься делиться одеялом. — Это не одеяло, это куртка, — поправил Юнги, и в его голосе впервые за вечер послышалось что-то похожее на улыбку. — И я не странный. Я просто устал быть один. Чимин не ответил. Но его рука, лежащая на колене, медленно, почти незаметно, сместилась ближе к руке Юнги. Они сидели так — плечом к плечу, под одной курткой, в тусклом свете умирающей лампы, — и время тянулось медленно, как густой сироп. Никто из них не говорил о том, что происходило между ними в этот момент. Это было слишком ново, слишком хрупко, чтобы облекать в слова. Но оба чувствовали: что-то изменилось. Что-то сдвинулось с мёртвой точки, сломалось, переплавилось. И на смену одиночеству, которое каждый из них нёс в себе годами, пришло иное чувство — странное, колючее, но тёплое. Чувство, что ты больше не один. — Я боялся, что ты умрёшь, — сказал вдруг Чимин, и его голос прозвучал глухо, незнакомо. — Там, у двери, когда мы ждали. Я не боялся за себя. Я боялся, что ты умрёшь, а я ничего не смогу сделать. Как тогда с Чонгуком. Юнги повернул голову и посмотрел на него. Чимин не смотрел в ответ — он глядел куда-то в темноту, но в его глазах стояло что-то такое, от чего у Юнги перехватило дыхание. Не гнев. Не боль. А страх. Страх потерять. — Ты не потеряешь меня, — тихо сказал Юнги. — И Чонгука не потеряешь. Мы выберемся. — Ты не можешь этого обещать. — Нет. Но я могу попытаться. Чимин медленно повернул голову. Их лица оказались очень близко — ближе, чем когда-либо раньше. Юнги чувствовал его дыхание на своей щеке, видел каждую ресницу, каждую тень на его лице. И в этот момент он понял — с пугающей, ослепительной ясностью, — что этот человек стал для него чем-то большим, чем союзник. Чем-то большим, чем друг. Он стал точкой опоры в мире, который рушился. — Ты дрожишь, — сказал Чимин. — Иди сюда. Он притянул Юнги ближе, обхватив его плечо своей рукой. Юнги замер на мгновение, а потом расслабился, позволяя себе уткнуться лбом в плечо Чимина. От его одежды пахло пылью, ржавчиной и чем-то ещё — чем-то, что Юнги не мог назвать, но что ощущалось как дом. Как убежище. Они сидели так до самого рассвета, не размыкая объятий. И когда первые серые лучи просочились сквозь щели в кровле, ни один из них не хотел двигаться. Но утро пришло, и с ним — необходимость действовать. --- В пентхаусе Тэхён не спал. Он сидел в кожаном кресле перед давно погасшим экраном ноутбука и слушал тишину. Чонгук наконец уснул в соседней комнате — неспокойно, ворочаясь и временами всхлипывая во сне, — но хотя бы спал. Тэхён не мог себе этого позволить. Слишком многое требовало его внимания, слишком многое висело на волоске. На связь вышел Ли. Его голос, как всегда, был сух и профессионален: — Сэр, докладываю. На объекте «Склад» — ложная тревога. Угрозы нет. Объекты в порядке, планируют выдвинуться в город с рассветом. У нас есть дополнительная информация: судя по обрывкам разговоров, у них есть контакт — некто Кан, бывший бухгалтер Пак Ёнри. Вероятно, они рассчитывают получить от него сведения. Тэхён медленно выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. — Что за Кан? — Проверяем. Предварительно — мелкая сошка. Был уволен около года назад после того, как Ёнри обвинил его в растрате. Живёт на окраине, в бедности. Мотив для сотрудничества с кем угодно, кто идёт против Ёнри, очевиден. Опасности, по нашим оценкам, не представляет. — Хорошо. Усильте сопровождение. Я хочу знать о каждом их шаге. Но без крайней необходимости не вмешиваться. — Принято. Связь прервалась. Тэхён откинулся на спинку кресла, потёр переносицу и только тогда заметил, что в дверях гостиной стоит Чонгук. Он не слышал, как тот подошёл. Чонгук стоял босиком на холодном паркете, закутанный в плед, и смотрел прямо на него. Его лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора — бледное, застывшее, но в глазах горел живой, требовательный огонь. Было видно, что он проснулся уже какое-то время назад и слышал достаточно. Тэхён выпрямился в кресле. Его рука дёрнулась, словно он хотел спрятать телефон, но он заставил себя остаться неподвижным. — Ты говорил о Чимине, — произнёс Чонгук. Это не было вопросом. Тэхён встретился с ним взглядом и после короткой паузы кивнул. — Да. — Ты знаешь, где он. Ты следишь за ним. — Да. Чонгук медленно переступил порог и вошёл в гостиную. Каждое его движение было осторожным, как у человека, который привык, что любое неверное действие влечёт за собой наказание. Но он не остановился. Подошёл к дивану, сел, всё так же кутаясь в плед, и поднял глаза на Тэхёна. — Почему ты не сказал мне раньше? Тэхён выдержал его взгляд. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, и в ней обнажилось всё: пятнадцать лет лжи, пятнадцать лет боли, пятнадцать лет невысказанного. — Потому что я боялся, — сказал Тэхён тихо. — Боялся, что ты не выдержишь. Что правда о том, что Чимин в бегах, в опасности, что за ним охотятся, сломает тебя окончательно. Ты только что выбрался из ада, Чонгук. Ты не спал, не ел, ты вздрагивал от каждого звука. Я решил, что защищаю тебя, откладывая этот разговор. Он замолчал, сжал челюсти, а потом продолжил — медленно, словно каждое слово давалось ему с кровью: — Но это не оправдание. Я снова принял решение за тебя, не спрашивая. Я знаю, как это выглядит. Знаю, что ты имеешь полное право ненавидеть меня за это. Но я хочу, чтобы ты знал правду. Сейчас. Всю. Чонгук слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы, сжимающие край пледа, побелели от напряжения. — Мои люди следят за Чимином с того момента, как он сбежал из особняка, — продолжил Тэхён. — С ним мой брат Юнги. Они прячутся вместе. Мои наблюдатели докладывают о каждом их шаге. Не для контроля — для защиты. Твой брат в безопасности, насколько это возможно в нынешних обстоятельствах. И он... он не просто прячется. Он действует. Пытается раздобыть информацию, которая поможет нам всем. Чонгук долго молчал. В его груди боролись гнев и облегчение, обида и благодарность — такой плотный клубок эмоций, что он сам не мог разобрать, где заканчивается одно и начинается другое. — Он в порядке? — наконец спросил он, и его голос дрогнул впервые за весь разговор. — Да. Насколько можно быть в порядке, ночуя в заброшенном складе без еды и тепла. Но он жив, здоров и успел взять моего брата под своё крыло. Чонгук невольно хмыкнул — коротко, почти беззвучно. Это было так похоже на Чимина: даже в аду, даже на дне, он продолжал защищать. Всегда. Даже когда Чонгук сам не мог защитить его в ответ. — Я хочу с ним поговорить, — сказал он. — С Чимином. Он, наверное, думает, что я всё ещё у Ёнри. Что я снова не смог, снова подвёл его. Тэхён покачал головой. — Ты никого не подвёл. — Ты не знаешь, — тихо ответил Чонгук. — Ты не знаешь, сколько раз я мог что-то сделать и не делал. Сколько раз я просто стоял и смотрел, как он бросается на Ёнри, а потом лечит синяки, и ничего не говорил. Потому что боялся. — Ты выживал, — сказал Тэхён твёрдо. — В таких условиях выживание — это уже сопротивление. Чонгук поднял на него глаза. В них стояли слёзы, но он не позволял им пролиться. — Я хочу с ним поговорить, — повторил он. Тэхён кивнул. — Я организую это. Безопасно. Обещаю. --- Рассвет застал Чимина и Юнги уже на ногах. Они покинули склад, едва небо на востоке начало сереть, и двинулись через лабиринт окраинных улиц. Чимин шёл впереди, выбирая маршрут по памяти и по старой карте, исчерченной пометками. Юнги старался не отставать, но городской шум — гул машин, обрывки разговоров, лай собак — наваливался на него всей своей массой, вызывая почти физическую тошноту. Он отвык. За годы жизни под крылом Тэхёна он передвигался только на автомобиле с тонированными стёклами, а до того, в Лондоне, его мир состоял из охраняемого кампуса и стерильных торговых центров. Здесь, на грязных улицах окраинного Сеула, он чувствовал себя инопланетянином. Чимин заметил его состояние на втором километре. Юнги начал отставать, его дыхание стало поверхностным, а лицо приобрело зеленоватый оттенок. Чимин, не говоря ни слова, свернул в глухой двор, усадил его на старую деревянную скамейку у обшарпанной стены и достал бутылку воды. — Пей, — приказал он, вкладывая бутылку в дрожащие пальцы Юнги. — Медленно. Маленькими глотками. Юнги подчинился. Вода была тёплой и отдавала пластиком, но ему показалось, что он никогда не пил ничего вкуснее. Чимин опустился рядом на корточки, уперев локти в колени, и молча ждал, пока его дыхание выровняется. — Прости, — выдохнул Юнги, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. — Я... я не должен был... — Заткнись, — беззлобно перебил Чимин. — У тебя паническая атака, а не слабость. Я после первого побега из особняка три дня не мог выйти из подвала, где прятался. Шарахался от каждой тени. Думал, свихнусь. Юнги поднял на него глаза. Чимин редко говорил о себе, и каждое такое признание было драгоценным. — Как ты справился? — тихо спросил он. Чимин криво усмехнулся. — Никак. Не справился. Просто продолжал идти. Злость помогала. И мысль, что если я сдохну в той подворотне, этот ублюдок победит. А я не собирался давать ему такой подарок. Он замолчал, глядя куда-то в пространство, и Юнги увидел в его глазах отблеск того самого огня, который горел в нём все эти годы. Не добрый, не тёплый — яростный, холодный, но дающий силы. — Спасибо, — сказал Юнги. — За что? — Чимин поднял бровь. — За то, что не бросил меня там, на складе. И здесь. И вообще. Чимин фыркнул и поднялся, отряхивая колени. — Я же сказал — ты мой билет в эту игру. Если ты сдохнешь, с кем я буду штурмовать логово твоего брата? Но его глаза говорили другое. И Юнги это видел. В двухстах метрах от них, на крыше заброшенной автомастерской, Шторм опустил бинокль и коснулся гарнитуры: — Ли, объекты на привале. Состояние объекта Б стабильное. Продолжаем движение. — Принято. Докладывайте о любых отклонениях. --- Квартира Кана находилась в старом доме на самой окраине — пятиэтажка советской постройки, облупившаяся, пропахшая кошачьей мочой и дешёвым табаком. Чимин шёл первым, бесшумно ступая по выщербленным ступеням. Юнги следовал за ним, стараясь дышать через раз — вонь в подъезде стояла такая, что слезились глаза. На четвёртом этаже Чимин остановился перед обшарпанной дверью с тремя замками. Прислушался. Изнутри доносился звук работающего телевизора — какое-то ток-шоу, смех за кадром. Чимин переглянулся с Юнги и нажал на звонок. Тишина. Телевизор замолк. За дверью послышались шаркающие шаги, потом долгая пауза — их разглядывали в глазок. — Кто? — голос был старческим, надтреснутым, но в нём слышалась настороженность. Чимин на мгновение заколебался. Он не знал, имеет ли право втягивать этого человека в свою войну. Но выбора не было. — Господин Кан? Меня зовут Пак Чимин. Я брат Чон Чонгука. Мне нужна ваша помощь. За дверью повисла долгая, мучительная пауза. Чимин уже решил, что их не пустят, но замки один за другим щёлкнули, и дверь приоткрылась. В щели показалось лицо — изрезанное морщинами, с трясущимися губами и затравленным взглядом. Кан был старше, чем Чимин ожидал, и выглядел так, словно жизнь выжала из него всё, оставив только кости и страх. — Заходите, — прошамкал он. — Быстро. За вами никто не следил? Чимин покачал головой и шагнул внутрь. Он не знал, что в этот самый момент Тень, проникший в подъезд следом за ними, занял позицию этажом выше, а Шторм остался снаружи, сканируя окрестности через оптику. Квартира была тесной, прокуренной, заставленной старыми вещами. Пахло одиночеством и застарелым горем. Кан усадил их на продавленный диван и долго молчал, собираясь с мыслями. Его руки, лежащие на коленях, тряслись. — Я помню твоего брата, — сказал он наконец, глядя не на Чимина, а куда-то в стену. — Чон Чонгук. Тихий. Вежливый. Я видел его несколько раз в особняке, когда привозил документы на подпись. Видел, как этот... как Ёнри с ним обращается. — Он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Я ничего не сделал. Ничего не мог сделать. Я был никем — мелким бухгалтером, которого в любой момент могли вышвырнуть на улицу. Я боялся. Теперь вот живу с этим. Чимин молчал. Его лицо было непроницаемым, но Юнги видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих колено. — Вы пришли за информацией, — продолжил Кан. — Я дам вам её. Не из мести — из чувства долга. Долга перед тем мальчиком. И перед собой. Это единственное, что я могу сделать теперь. Он поднялся, прошёл к старому комоду и извлёк оттуда потрёпанную флешку. — Здесь копии бухгалтерских записей. Не все, только то, что я успел скопировать перед увольнением. Там схемы движения средств, офшорные счета, кое-какие контракты. Но главное, — он понизил голос, — у Ёнри есть запасное убежище. Частный дом в горах, в трёх часах езды от Сеула. Оформлен на подставное лицо. Я узнал о нём случайно: однажды меня послали отвезти туда кое-какие бумаги. Глухое место. Ни соседей, ни дорог. Он планировал перевезти туда твоего брата. Для «окончательного усмирения», как он выражался. Чимин закрыл глаза. Перед его внутренним взором встала картина: Чонгук, запертый в горном доме, отрезанный от всего мира, в полной власти Ёнри. Это было страшнее, чем мотель. Мотель был временной мерой. Горный дом — финальной точкой. — Что ещё? — его голос прозвучал глухо. — Есть человек, — Кан понизил голос до шёпота. — Ёнри называет его «Сонбэ». Это прозвище, а не имя. Я не знаю, кто он. Но я слышал, как Ёнри говорил с ним по телефону — он не стеснялся при мне, считал, что я слишком ничтожен, чтобы представлять угрозу. Он называл его «мой самый ценный актив». Говорил, что Сонбэ никогда не проваливает заданий. Что он работает один, не оставляет следов и берёт только самые сложные заказы. Если Ёнри его активировал, то... будьте осторожны. Очень осторожны. Чимин взял флешку. Она была почти невесомой, но в его ладони лежала так, словно весила центнер. Он поднялся, и Юнги последовал его примеру. — Спасибо, господин Кан, — сказал Чимин. — Если мы выживем, я позабочусь о том, чтобы вы узнали об этом. Кан слабо улыбнулся, обнажив жёлтые зубы. — Этого достаточно, молодой человек. Этого более чем достаточно. Они вышли из подъезда. Чимин, не сбавляя шага, направился прочь от дома. Юнги едва поспевал за ним. — Ты веришь ему? — спросил он, когда они отошли на безопасное расстояние. — Верю, — отрывисто бросил Чимин. — Он напуган до смерти. Такие не врут. И у нас теперь есть две вещи: адрес горного дома и имя. Сонбэ. — Что будем делать? Чимин остановился и посмотрел на Юнги долгим, оценивающим взглядом. — То, чего я не хотел делать с самого начала. Обратимся к твоему брату. У нас нет людей, нет ресурсов, нет возможности штурмовать логово Ёнри. А у него есть. — Он сжал зубы, и Юнги увидел, как на его скулах заходили желваки. — Мне это не нравится. Я ему не верю. Но ради Чонгука я готов переступить через гордость. Юнги кивнул. — Тогда нужно выйти на связь. Я знаю, как это сделать. --- Вечером того же дня Тэхён стоял у окна, когда на связь снова вышел Ли. Его голос был напряжён сильнее обычного. — Сэр, у нас ситуация. Докладываю. — Говори, — Тэхён сжал телефон. — Первое: объекты «Чимин» и «Юнги» успешно посетили информатора, покинули его квартиру и направляются в новое убежище. Мы сопровождаем. Второе: во время сопровождения зафиксирован посторонний наблюдатель. Профессионал высокого уровня, маскировка отличная. Он следит за объектами, но нас, судя по всему, не видит. Предположительно — тот самый «Сонбэ». Тэхён выругался сквозь зубы. — Он представляет угрозу объектам? — Пока — нет. Просто наблюдает. Мы ведём его параллельно, не спугиваем. Жду приказа. — Не трогать, — приказал Тэхён. — Пусть думает, что он один. Если он выведет нас на другие активы Ёнри — это ценнее, чем его нейтрализация. Но если попытается приблизиться к объектам — ликвидировать без колебаний. — Принято. И ещё кое-что, сэр. — Что? — Только что зафиксирована попытка проникновения на наш периметр. — Ли сделал паузу. — У двери пентхауса оставлен конверт. Взрывчатки нет, но... вам лучше взглянуть самому. Тэхён положил трубку. Чонгук, сидевший на диване с книгой, которую он не читал уже час, поднял голову и встретился с ним взглядом. — Что случилось? Тэхён не ответил. Он подошёл к двери, открыл её и увидел на полу простой белый конверт без марки. Сердце пропустило удар, прежде чем разум успел проанализировать ситуацию. Он поднял конверт и вскрыл его. Внутри лежала одна-единственная фотография. Чонгук, спящий в спальне пентхауса. Снимок сделан этой ночью, из-за окна, на длиннофокусный объектив. Качество было низким, но ракурс не оставлял сомнений: тот, кто это сделал, находился на расстоянии вытянутой руки. Чонгук подошёл ближе и заглянул через плечо Тэхёна. Его лицо побелело. Он отшатнулся, и Тэхён, забыв обо всех своих осторожностях, шагнул к нему и положил ладонь на плечо. — Это он, — прошептал Чонгук. — Это Сонбэ. — Да, — ответил Тэхён, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Это демонстрация. Он хочет показать, что может дотянуться до тебя в любой момент. Но он не войдёт. — Откуда ты знаешь? — в голосе Чонгука звенела паника. — Потому что я не позволю, — отрезал Тэхён. — И потому что его главная цель — не ты. Ты — приманка. Он хочет, чтобы мы запаниковали и начали делать ошибки. Чонгук смотрел на фотографию, и его плечо под ладонью Тэхёна дрожало. — Чимин... — прошептал он. — Он может добраться до Чимина. — Мои люди там, — сказал Тэхён, и в его голосе впервые за вечер прорезалась сталь. — Они видят Сонбэ. Он следит за Чимином и Юнги, но не знает, что за ним самим следят. Если он сделает хоть одно движение в сторону твоего брата, его нейтрализуют. Чимин в безопасности. И Юнги тоже. Чонгук поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не плакал. — Ты обещаешь? — Обещаю. --- Новое убежище, которое предоставил Кан, оказалось крошечной квартиркой на первом этаже старого дома. Здесь было холодно, пахло плесенью и сыростью, но имелась запирающаяся дверь, работающий кран с ледяной водой и две узкие кровати в разных углах. Чимин и Юнги добрались туда уже затемно. Оба валились с ног от усталости, но спать не ложились — сидели на кухне при свете единственной лампочки. Флешка лежала на столе между ними, как неразорвавшийся снаряд. — У нас есть адрес горного дома, — сказал Чимин, вертя в пальцах холодное лезвие ножа. — Это зацепка. И у нас есть имя. Сонбэ. Но это всё бесполезно, если мы не можем этим воспользоваться. — Можем, — тихо ответил Юнги. — Через Тэхёна. Чимин скривился, но промолчал. — Я знаю, что ты ему не веришь, — продолжил Юнги. — И я понимаю почему. Он сам создал эту пропасть между вами. Но сейчас он — единственный, у кого есть ресурсы, чтобы штурмовать горный дом и защитить нас от этого Сонбэ. — Я знаю, — сквозь зубы процедил Чимин. — Просто... мне тошно от мысли, что мы снова будем ему обязаны. Что он снова будет решать, жить нам или умереть. — Он изменился, — сказал Юнги. — Я не знаю, насколько. Но я видел его лицо перед тем, как сбежать. Он не был зол. Он был... раздавлен. Как будто только что осознал, что натворил за пятнадцать лет. Чимин долго молчал, потом резким движением сложил нож и убрал в ножны. — Ладно. Как мы с ним свяжемся? У нас нет телефонов, нет защищённого канала. Юнги слабо улыбнулся. — Есть. У нас с Тэхёном был пароль. Детская игра. Мы придумали его, когда я прятался от няни, а он меня искал. Фраза и число, которые знаем только мы двое. — Думаешь, он помнит? — Он помнит всё, — сказал Юнги, и в его голосе прозвучала странная смесь горечи и нежности. — Даже когда притворяется, что забыл. Они сидели в полумраке, и тишина между ними была уже не напряжённой, а почти уютной. Юнги смотрел на Чимина — на его уставшее, заострившееся лицо, на тёмные круги под глазами, на пальцы, всё ещё сжимающие рукоять ножа. И чувствовал, как в груди разливается тепло — незнакомое, пугающее, но желанное. — Спасибо, — сказал он одними губами. Чимин поднял бровь. — Опять? За что на этот раз? — За всё. Чимин фыркнул, но его глаза смягчились. Он медленно, словно спрашивая разрешения, протянул руку и накрыл ладонь Юнги своей. Его пальцы были грубыми и холодными, но прикосновение — осторожным, почти невесомым. Юнги не отдёрнул руку. Так они сидели несколько долгих минут, не говоря ни слова, просто чувствуя тепло друг друга. Снаружи, в темноте, за окнами, шёл дождь — мелкий, моросящий, тихий. И где-то там, в этой сырой ночи, за ними следили двое. Один — чтобы защитить. Другой — чтобы уничтожить. Но они об этом не знали. --- Сонбэ стоял в тени старой водонапорной башни, глядя на окна квартиры, где только что погас свет. Его лицо было неподвижно, как маска, и ни одна эмоция не отражалась в его холодных, рыбьих глазах. Он не заметил, что за ним наблюдают. Не заметил Шторма, залёгшего на крыше соседнего здания с прибором ночного видения. Не заметил Тени, который бесшумно сместился на пятьдесят метров левее, беря его в клещи. Профессионал высокого уровня — да. Но агенты Тэхёна были не хуже. Сонбэ достал телефон и набрал короткое сообщение: «Объекты на точке. Охраны не видно. Действуют самостоятельно. Жду приказа». Ответ пришёл мгновенно: «Продолжай наблюдение. Основная цель — в пентхаусе. Готовься к удару по периферии. Начнём с брата». Сонбэ убрал телефон. В его голове уже выстраивался план: убрать Пак Чимина, оставив младшего Кима в живых как свидетеля, который расскажет старшему брату, что бывает с теми, кто переходит дорогу Ёнри. Элегантно. Жестоко. Эффективно. Он не знал, что в двухстах метрах от него Шторм уже докладывал Ли: — Цель подтверждена. Это Сонбэ. Жду приказа на нейтрализацию. — Пока — только наблюдение, — ответил Ли. — Он нужен нам живым, чтобы выйти на заказчика. Но будьте готовы: при малейшей угрозе объектам — действовать без предупреждения. — Принято. Сонбэ ещё раз окинул взглядом тёмные окна и растворился в ночи — бесшумный, смертоносный, уверенный в своей неуязвимости. Он не знал, что его собственная тень только что обрела преследователей. Охота началась. Но кто на кого охотится — ещё предстояло выяснить.