Вразброс

Газета намокла от дождевых капель, которые ветер швырял через распахнутую форточку госпитального коридора. Сестра милосердия. Кто придумал эту чушь? У неё не осталось никакого милосердия, у нее и сердца-то не осталось — все силы уходили на борьбу за выживание. Четвертый год войны разворачивал маховик, перемалывая жизни, как гигантская мясорубка. Грозы ломились в дрожащие стёкла госпиталя не хуже взрывных волн. Соня дремала. Здесь, в конце коридора, в этот послеполуночный час было тихо. Её можно было принять за ребёнка, бродившего целый день по душным этажам, наполненным болью, ненавистью, страданием и горем, а потом устало спрятавшегося в угол. Так, чтобы взрослые не нашли. И война не нашла. Она запоминала сводки, слушала хриплый радиоприёмник и с трудом разбирала газетные заметки, кусая губу и сосредоточенно водя по строкам. Весна — Венгрию зажали в тиски оккупации. Лето — освобожден Париж. Но с начала лета на город посыпались «Фау-1». Соня до сих пор помнила ужас, наводнивший улицы вместе с месивом из камней из мостовых, тел погибших, развороченных домов. Война будет длится еще долго. Даже когда объявят о Великой Победе, война продолжится. Нищета, голод, болезни — кто отменит их вместе со взрывами и сражениями за свободу от фашизма? Всё равно, от чего умирать. От тифа или от сквозного ранения в голову. Для Сони имела значение жизнь. Это была ее четвертая, самая трудная жизнь. Ее ждали еще пять жизней. Газетные страницы сползли от тяжести воды. Несколько капель стекли Соне за воротник платья. Она вздрогнула, проснувшись. Намокшие страницы упали ей на голову, и она инстинктивно закрылась руками. «Хелен Дункан, Адская Хелл — суд над ведьмой! Тайна гибели Barham’а! Правда с того света?» пестрели заголовки. Соня поёжилась. Она знала, что британская ведьма права, но ей с её правотой осталось недолго. По полу тянуло сыростью и холодом. Сильно пахло мокрой землей, горелым деревом и приторным больничным душком. Дождь припустил сильнее. Соня влезла на грязный подоконник, поджала колени и сжалась в молчаливый комок, одетый в грязный больничный халат и сбившуюся косынку. Главный врач резко отругал ее недавно за «разгильдяйство» и «отсутствие патриотизма». А она ненавидела войну и тех, кто ее начал. Все громкие слова, брошенные на алтарь самодовольства политиканов, обернулись для Сони стонами раненых, бесконечными часами дежурств возле умирающих, стойким запахом смерти, летавшей здесь, как и мухи, как и пыль, как и тополиный пух, вымокавший в крови вместе с бинтами и корпией, которой вечно не хватало… Конец мая. Тогда почему в городе такая нестерпимая жара, будто ад выкипел из-под земли и все дьявольские печи заработали здесь, среди серых каменных зданий и пыльных обочин?! Соня уже давно не плакала. Она разучилась горевать так, как было принято горевать всем женщинам — матерям, дочерям, сестрам и невестам. Ее черные глаза были сухими и горячими, как угли, а руки четко выполняли любую работу. Не во имя победы идеи. Во имя жизни, которую так редко удавалось выцарапать из котла четвертого июня войны. — Куда этого? — Не знаю, даже в коридоре места нет. — Несите туда. — Куда? ослеп? здесь… — Почему не вынесли тело? Где эти чертовы санитары? скоро мы все поляжем от тифа рядом с нашими солдатами! Соня вжалась в угол окна. Не хотела она никому помогать. Сил не осталось. — Сюда…сюда… — Откуда такого? — С юга. Изувечило парня. — С юга? Значит, и там уже все пошли под топор? — Сейчас дыры в плане закрывают даже детьми. Тишина. Снова тишина, в которой растворялись только хрипы и глухие стоны раненых. Соня ткнулась лбом в судорожно сжатые колени. — Эй, сестренка, не плачь… Она вздрогнула. Еще недавно пустовавшее пространство у соседнего оконного проема, забитого досками, занимала койка с раненым. Парень с двухдневной щетиной на впалых щеках, с резко обозначенными скулами. Загорелый — и потому не такой бледный. На запекшихся губах подрагивала насмешливая улыбка. — Таким взглядом город зажечь можно, — чуть слышно произнес он. — Не надо плакать… Соня молча сползла с подоконника, подошла и остановилась у края койки. Он приподнял ладонь и слабо похлопал по грязной подстилке. — Не стесняйся. Присядь… Соня села и взяла в свои ладони эту руку. Обожженная, грубая. — Как ты тут, сестренка? — А ты?.. Парень улыбнулся, и шрам у левого виска обозначился сильнее. — Небольшая остановка по дороге в рай. С ангелом по правому борту. Хочешь, угадаю, как тебя зовут? Соня покачала головой. — Или сама погадай… — хороший у него был смех, с хрипотцой, еще мальчишеский. — Дин Маршалл. Брови парня дрогнули. — Ты гляди-ка…и правда цыганка. Скажи, Кармен, я буду еще летать или меня спишут на запчасти? Серо-зеленые глаза смеялись, но была в них и бесконечная тоска. — Я не цыганка. Я не знаю, — тихо откликнулась Соня, посмотрев около полуминуты в эти веселые и рвущие душу глаза. — Тогда принеси мне водички. Эти проклятые белохалатники собираются отгрызть от меня немного. Пить хочу… Она сходила за жестяной кружкой и ведром, принесла тряпку и пока он пил, а она держала растрепанную темно-русую голову. — Нравлюсь? — так мог спросить жадный до ласки школьник. Соня кивнула. — Всем нравлюсь. Хоть убей. Только майор недоволен. Маршалл, говорит, вот не нравишься ты мне…совсем не нравишься. Он говорил вполголоса, а Соня слушала, слушала… Он рассказывал, где родился: приморский южный город, откуда его перебросили в степи, потом снова на юг, но уже на материке. Море, небо, ветер, горы и степи — все это выходило по его словам не координатами на карте полета, а однокурсниками из летной школы, девушкой-художницей, мольберт которой он разбил и нагло свалил вину на товарища, молчуна и отличника учебы… Выпускной бал, драка и рассвет. Взрывы, катакомбы, первый сбитый немец, а потом еще, еще и еще… «Дорнье» — «летающий карандаш», «ланкастеры», «галифаксы», «харрикейны», «мессершмитты», «спитфайры», «стерлинги», «савойи-семьдесят-девять-эс», «юнкерсы-восемьдесят-восемь-эс» — штуки, как, поблескивая азартным взглядом, называл их Дин, «гладиаторы», «хэмпдены», «маччи-двести-эс», «бленхеймы», «фокке-вульфы», «бофайтеры», «сордфиши» и «хейнкели», восемьдесят седьмые юнкерсы — «штуки»…Он говорил о самолетах так, как если бы сам был одним из них, как о своей самой большой страсти в жизни или того, что от нее осталось. — Ты видела когда-нибудь взлетную полосу — поле? зеленое, а по ней, как черная смородина — наши машины? Душу дьяволу продашь, чтобы понять это чувство — когда идешь на взлет, забираешь шасси, набираешь высоту, рычаг вверх — а внизу за тобой целое поле…и оно отрывается от земли за тобой. Его голос прервал вой сирены. — Будут бомбить, — прошептала Соня. Маршалл не шевелился. И тут она поняла, что, замолчав, Дин просто провалился в сон. Глубокое забытье. …На утро к нему пришли. Соня, перевязывавшая раненого в двух койках впереди от Маршалла, видела невысокого брюнета с мрачным взглядом исподлобья и сером берете ВВС. — Марш, ты все так же валяешься и в потолок плюешь? –гнусаво протянул он развалившемуся на койке Дину. — У меня тут билет в партере. — Долго еще? — Почеши приборную доску, и мы выйдем отсюда вместе, — Дин кивнул на берет Каррэна. — Вытащи меня отсюда… — На тот свет? Или мне перестрелять весь медперсонал ради твоих вылетов? — холодно отрезал его посетитель. — Никто не гнал тебя под те юнкерсы. Задача была — разведка. Маршалл отвернулся. — Иди к черту. — Лейтенант Маршалл, ты говоришь со старшим по званию. Дин приподнялся на руках, хотя и с большим усилием. — Я говорю со старшим по званию ослом, Майк. И если не хочешь, чтобы я тебя отправил в полет прямо сейчас — через окно, то катись. Каррэн побледнел еще сильнее, чем Маршалл. — Я выполняю приказ. Командование приказало навестить тебя. — …ах, командование? передай, чтобы сэкономили бумагу — меня еще рано списывать, — оборвал его Дин. — Я боеспособен. Точка. Это ты ничего не можешь сделать. Соня взяла таз с грязными бинтами и подошла к ним двоим. Маршалла ждала перевязка. — Она спрашивала о тебе. Я передам, что ты идешь на поправку. Каррэн развернулся на каблуках и пошел дальше по коридору. Дин смотрел ему вслед почти с ненавистью. Перевязка, мучительная, болезненная до воя, делала лицо загорелого Маршалла грязно-серым, как простыня. И все-таки он находил в себе силы не терять сознание. Словно горячая жизнь билась в нем с такой энергией, что могла бы послужить горючим для его любимых «дорнье»… Каррэн приходил через день. Каждый раз в разное время. Соня как-то раз видела, что его не пускает дежурная медсестра. Он с тем же мрачным упрямым выражением слушал ее доводы и все равно каким-то образом прорывал эту блокаду занудного больничного речитатива. В четверг они сильно поругались. Сорвался и обычно спокойный капитан. И больше не приходил. Соня видела, как щурился Маршалл. Он курил, хотя врач устроил ему скандал. Где Дин доставал курево, было непонятно. Но он умел раздобыть все, что хотел. Даже не вставая с койки. Прошла неделя. Каррэн не появлялся. Во время перевязки Маршалл потерял сознание. Ампутация, назначенная на следующий день, откладывалась — в госпитале не было ни капли морфия. Вечером в субботу Дин подозвал Соню. — Передашь Каррэну, тому капитану, помнишь его? если не придет, перешли… — он запнулся, сжал зубы. — Тогда ничего. Выбросишь. Соня кивнула. Большинство раненых переводили в госпиталь за пределы города. Бомбежки участились. В городе становилось смертельно опасно. Оставались только несколько людей из медперсонала и раненые, которые не могли быть перевезены без риска оказаться на том свете в пути. …Прошло полгода после того дня. Соня вспоминала о нем, как будто смотрела через закопченное стекло, в которое разглядывают затмение солнца. В походном госпитале в коридоре ее ждал человек в куртке ВВС. Соня помнила о Майке Каррэне. Но именно в тот момент соотнести с этим человеком мрачного капитана из Городского госпиталя. Его лицо стало каменным. — Вы были медсестрой в N в конце мая этого года? Соня снизу вверх рассматривала офицера. — Лейтенант Дин Маршалл. Какими путями он нашел ее, Соня не знала. Только в безумии войны Каррэн сделал это. — Он должен был оставить вам что-нибудь. Для меня. Не просьба, а приказ прозвучали в немного гнусавом голосе. Соня кивнула, ушла и вскоре вернулась с конвертом, подписанному «Майклу Каррэну, капитану ВВС, часть 28/07-01». Капитан забрал и отошел в сторону, разрывая конверт. На лице его отразилась гримаса досады и безнадежности. — Вы не можете его найти? Каррэн кивнул так медленно, что, казалось, все его тело. — С тех пор — нигде. Он уставился на маленькую Соню, глядя на нее то ли с ненавистью, то ли с мольбой. — Где его искать?! Соня отвела взгляд. — Я не цыганка. Я не знаю.