Вразброс

1979 год в Великобритании можно было бы назвать годом EXIT. Он был отмечен выходом новой интерпретации шекспировской «Бури» в режиссуре Дерека Джармена, выходом на политическую сцену Железной леди Маргарет Тетчер, и выходом новой монетки в один пенни. Выход в мир Гарри Мура не был ознаменован никакими почестями. Может быть, потому что в скромной семье учителя физики и домохозяйки из Саутгемптона всё было настолько «по-английски», что даже рождение единственного сына прошло тихо и без лишних восторгов. Респектабельная английская пара воспитала единственного сына настолько правильно, насколько это было прописано в традициях Великобритании. Он был очень вежлив, Обучался младший Мур в Тринити-колледже, где вдруг неожиданно для самого себя влюбился по уши в молодую преподавательницу ирландского языка. Но та, хотя и поняла чувства юного англичанина, не приняла их и выскочила замуж за профессора-философа. Гарри, пусть и не безболезненно, но избавился от своей пылкой влюблённости, навсегда послав к чёрту всех женщин, имеющих хоть какое-то отношение к системе образования или науке. Назло то ли самому себе, то ли красавице-ирландке, он получил степень доктора филологии и вскоре с блеском стал профессором, самым молодым в Тринити. В 29 лет он женился, но, пожалев об этом решении, вдруг с весёльем обнаружил, что его сожаление обоюдное. Так супруги уже через год довольно шумной свадьбы снова жили независимо друг от друга, а если встречались на улочках Саутгемптона, то неизменно вежливо улыбались и переходили на разные стороны дороги. В город Эн молодой профессор Мур прибыл после ухода из наскучившего Тринити-колледжа, получив прекрасные рекомендации и убеждение в том, что в Англии ему делать нечего. Эта страна всё больше напоминала ему пустую банку из-под чая, в которой обитал только запах, а залить кипятком было нечего. В университете Гарри освоился быстро, хотя и не без проблем. оказалось, что места в общежитии нет, а квартир для профессоров, пусть даже и с обаятельной улыбкой и английским акцентом, ВУЗ не оплачивает. Зарплата оказалась не очень большой. Профессор недолго думал и взялся искать приработок. Иногда он прирабатывал корректурой в издательстве, иногда снимал очки, выдававшие в нем интеллигента, и шел в доки. Работа всегда оставалась для него работой, какой бы она не была. А городские причалы напоминали ему Саутгемптонские, и временами Гарри думал — а не вернуться ли домой? но мысли о возвращении испарялись, стоило ему снова почувствовать пустоту. Как в банке чая без чая… — Профессор, а что Вы делаете сегодня вечером? Стайка третьекурсниц поглядывала на него одинаково вызывающими взглядами. Под слоем макияжа — слои амбиций, помноженные на уверенность в своей неотразимости и остроумии. План выражения расходился с планом содержания, а символические формы, про которые твердил старик Кассирер, тут были такими, что… Мур одним привычным движением застегнул папку с пачкой контрольных. — Это зависит от того, насколько мне понравится ваша контрольная, мисс Келли. Девушка не ожидала, что он помнит ее имя и слегка покраснела, а ее подруга, ловя момент, защебетала: — Приходите на каток! говорят, там лучше всего учиться, — она лукаво прижмурила черные, как маслины, глаза, — французскому…поцелую! — и девчонки прыснули со смеха. — Язык — автономное творение духа, с его помощью человек созидает действительность, — улыбнулся Гарри уголками губ. — Если вы будете помнить из моих лекций хотя бы это, вам и каток не понадобится. Вы свободны, мисс. До завтра, — попрощался он, беря ключ от аудитории. Каток… Они бы еще В Блэк-Бетти отправились осваивать основы орального секса. Хотя, почему бы и не каток? — Гарри! Декан Митта с присущей ей возмущенной физиономией возникла перед Муром, вызвав у него на лице выражение внимательного сочувствия и участия. — Вы так и не встретились с первокурсниками! Я ведь назначила Вам спецлекцию на отделении кельтских языков! Я ищу Вас с утра! — Кто ищет — вынужден блуждать, — скорбно ответил Гарри со вздохом и добавил с той же лёгкой улыбкой, мелькавшей в уголках его губ, как нежная издёвка над всеми, на кого был устремлен его взгляд: — Фауст. Гёте. — Что? — сбилась Лорена Митта. — Я …так Вы придете? — Разумеется. Лицо Лорены окаменело. — Вы издеваетесь? — Нисколько. Она в ярости ткнула ему листок. — Ваша подпись в ознакомлении с приказом о назначении Вас тьютором! Что это?! — Гёте. говорю же Вам, декан. Профессор Мур поклонился и зашагал вниз по лестнице. Лорена, сорокалетняя крашеная брюнетка вдруг устало вздохнула. — Чёрт бы Вас подрал, Гарри. С Вашим Гёте. На листке с отпечатанным текстом почерком с неправильным резким наклоном влево читалось: «Котам нужна живая мышь, их мёртвою не соблазнишь». — «Когда-нибудь» о нас не напишут. Если и напишут, то это будет вдруг, внезапно, на грани перелома, когда больше уже не о чем и не о ком будет сказать. Мы такие люди, как завалившаяся в карман мелкая монета, давно вышедшая из оборота, но еще годная на то, чтобы ею стереть защитное напыление на важном коде. Родившиеся во время дремучих заблуждений, непонимания и инерции во всем, что касалось жизни. Замедленная реакция на поворотах, брошенные в одну кучу все ценности, которые когда-либо были украдены или приобретены в очередях, близорукость в любви и в ненависти, то есть буквально ко всем… а потом нас выбросило на обочину. И мы долго лежали и смотрели в небо, не понимая, в какую сторону смотрим — неба или земли, чисто выметенного асфальта или грязного от атомного взрыва неба. Спотыкаясь, мы шли вдоль дороги, а от шума на магистрали звенело в ушах и казалось, что гул сливается в песни из любимого кино. Нам показалось, мы нашли правильный путь и отдыхали, сидя у придорождных столбов, иногда вешая на них венки в память упавшим, иногда разжигая костры и напевая под гитару: Ни в селах, ни в столице не верят в чудеса, От этой правды рыцарь, не скроешься в леса. Сними же с глаз повязку, брось меч, не мни ковыль. Ты сплел из жизни сказку, а мы из сказки — быль. Принцессы лыком шиты. Злодеям не до них. И коль искать защиты, так от себя самих. Ступай же мимо конный, в том нет твоей вины, Что нам нужны драконы, которым мы верны. Мы искали своё предназначения, открывая Двадцать седьмую теорему этики. Мы перебирали свои судьбы, как светофоры на перекрестках огни: красный — страстный, желтый — злобный, зеленый — обреченный на надежду, что всё еще будет. А как? какая по большому счету разница. Манеш говорил небыстро, но увлечённо. Его английский был не так уж и плох, и Мур кивнул, давая знак остановиться. — Хороший экспромт, Лоран. Официант улыбнулся и щелкнул зажигалкой, закуривая и откидываясь на спинку скамейки и щурясь на дым от сигареты Мура. — Спасибо, профессор. Но все-таки меня не взяли даже на испытательный срок. Пришлось устраиваться. — Давно ты в «Кредо»? — Три месяца. И не скажу, что это худший вариант. Вы там были? Гарри отрицательно качнул головой. — Ни разу? — Манеш, кажется, искренне удивился. — Ты же знаешь, Лоран, я предпочитаю забегаловки попроще или просто поваляться в канаве и подумать о проксемике между мною и бутылкой, — невозмутимо откликнулся он, стряхивая пепел. Его собеседник ухмыльнулся и кивнул. — Пожалуй. Только вы мастер разыгрывать людей, профессор. Вам нельзя верить, а не поверить не удаётся. Но я благодарен, что вы занялись со мной лингвистикой. — Если ты поступишь в Университет, Город не вспомнит об одном из гарсонов «Мон Кредо», но буквогрызы с факультета актерского мастерства получат неплохого студента. Правда, если женишься на Анне, то закончишь, как Кин Четвертый. — Что за парень? — Один актер. Говорят, такой знаменитый, что он нем стали вспоминать с восторгом даже раньше, чем он умер. Когда он играл, раздавался треск. Это театральные критики прошлых веков переворачивались в гробах от зависти, что не смогут больше написать ни строчки. Когда он, Отелло вскакивал с кресла — под ним валилось кресло. — Трюк? — Нет, возможно, уже тогда велись строительные работы английских метрополитеновцев. Видит Бог, его строили так долго, что, кажется, начали как раз в начале девятнадцатого века… — Гарри аккуратно затушил окурок. — Вы как справочное бюро, профессор Мур, — хмыкнул Манеш, неопределенно передернув плечами, то ли от подувшего с моря ветра, то ли от воспоминания о грядущих вступительных экзаменах. — Откуда в Вас столько информации? — От скуки, Лоран. От скуки — не более, — добродушно ответил Гарри, вставая со скамейки. — Есть только один человек, который не давал мне скучать, но пару лет назад я избавился от его изнурительного остроумия, потому что жизнь дороже розыгрышей. От калитки к ним приближалась девушка в очках и узеньких брюках. — О, а вы как всегда здесь, профессор Мур! Манеш, а я думала, ты на работе! А что на ужин? Манеш состроил одну из его двусмысленных гримас и пошел в дом, покорно забрав у Анны Картер ее портфель. — На ужин будут те кирпичи, которые ты таскаешь в своей торбе, — беззлобно заметил Лоран у порога. — Вредина! — прокомментировала девушка, сдвинув очки на кончик носа и уставившись на спокойного, как айсберг, Мура. — Гарри, — и голос ее потеплел. — Вы так и не дадите мне ответ? может, все-таки променяете ваше преподавание на Музей искусств? Мур смотрел в тёмные миндалевидные глаза и задумчиво рассматривал их глубину, как черный дайвер, обнаруживший вместо ожидаемого клада — глубоководную мину, мирно приютившуюся между кораллами. — Анна, я приду к вам в музей. Обязательно, — мягко проговорил он и придержал девушке двери, чтобы она вошла в холл. — Но только в качестве экспоната. Девушка, расцветшая было от первых слов, дослушав фразу, выдохнула и вдруг расхохоталась. — Чтоб Вам провалиться, профессор Мур, Вы слишком серьезны даже когда издеваетесь! — У Вас шнурок развязался, — заметил в ответ Гарри и улыбнулся уголками губ: эти пожелания были ему привычны, как тиканье наручных часов. Двери в маленький коттедж закрылись. Вечер пятницы — это что-то вроде отложенной до лучших времен пачки банкнот, которые настала пора вытащить и растранжирить на свое усмотрение: пустить по ветру, отдать долг, сделать много корабликов, прикурить, как в фильмах, просидеть в баре, пока официантка сама не начнет приставать к тебе, чтобы сначала узнать, отчего ты такой молчаливый и в конечном счете уехать с тобою к тебе домой. Поливариантность. Гарри прижался затылком к стене и прикрыл глаза. Ощущение пространства — вот чего ему хотелось, игры, веселой непосредственности в глазах девушки рядом, и хорошо бы ветер поменялся на южный, а клетчатая серо-белая рубашка от Tommy Hilfiger на черную футболку с надписью — «Off-line today». В дверь постучали. — Гарри, Вы идете? Чай подали. Вежливая Анна, миловидная, как шотландская колли, и с такой же хваткой. — Спасибо! — негромко откликнулся он и взял со стола бумажник. Чёрт с ним, с чаем, иногда надо отказываться от прописных истин в виде пятичасовой обязаловки и английского традиционализма во имя пространства. Эверест, массив Винсон, Анкогуа, Килиманджаро, пик Костюшко и гору Мак-Кинли взяли те, кто не оставался на файф-о’клок. А может, и оставались, но Гарри уже открывал дверь в холле. У почтового ящика стоял соседский мальчишка. — Мистер Джексон, не будете ли Вы любезны отдать мне то, что взяли только что оттуда? Десятилетний дикарь из пригорода пожал плечами. — Ушиваешься гульнуть? Девчонку хочешь?.. — он подтянул штаны и посмотрел сурово, как и его мать, завуч в городской школе. — Ладно, я с тобой? — Да. Точно. — Гарри забрал великодушно протянутую ему газету. — Только через труп Бэкхема. Минутное злое сопение прекратилось с воплем, вырвавшемся в сумерки вместе со скрипом окна в соседнем доме: — Джеки! Олух царя небесного, почему тётя должна звать тебя ужинать, когда ты должен уже быть дома?! О, профессор Мур! Доброго вечера!.. Хорошая погода, не правда ли? Гарри ответил легким нейтральным кивком и дежурной полуулыбкой. «Неправда. Ветер должен быть в такое время суток и в это время года южный — иначе ни о какой «хорошей погоде» не может быть и речи». — Вот ведьма, — проворчал Джеки. — Когда мать в Городе, мне от этой житья нет! так что? — Или ужин, или девочки, мистер Джексон, — вместо прощания шепнул Мур мальчишке, показавшему ему кулак. — Терциум нон датур. Уже у крыльца мальчишка обернулся и с максимальным пренебрежением выдал всегдашнюю фразу: — Врёшь ты, Гарри, не профессор ты! я-то знаю!.. ДА ИДУ! — заорал он тут же в сторону кухонного окна на первом этаже, откуда донесся повторный зов, и громко хлопнул дверью. Не профессор? Ну пусть так. Пыльный грохочущий автобус прогремел подвеской за минуту дальше от остановки до того, как до нее дошел Гарри. «У неё наверняка будут золотисто-карие глаза и чёлка, как у этих подростков…в полосочку», — пришло в голову Муру, когда он увидел, что на остановке, на деревянной скамье, сидела, отвернувшись к стенке, молодая женщина в черном демисезонном плаще. Она явно замерзла. Сидела, неестественно выпрямившись, на одной-единственной широкой доске, чудом державшейся сбоку остановки. Гарри смотрел в том же направлении, что и она — слабо колышущийся океан сорной травы, произраставшей вопреки плохой экологии у дороги. Она сделала неуловимое движение, снизу вверх. Поправила воротник? Гарри увидел, как шевельнулось элегантное жабо плаща, а с ноги сполз край черной, как сажа, ткани, обнажив босую ногу. Она сидела, закинув ногу на ногу, упираясь в землю только кончиками правой — словно балерина, решившая замереть вот так и никак иначе, раздумывая над следующим па. Его тень скрестилась с её, и женщина резко обернулась. Гарри подошел, глядя на неё сверху вниз и крепко взял за плечо. — Я не проститутка и не пьяна! — с детской яростью возмутилась она. -Пустите меня!.. Муру показалось, что она даже не видит его, а челка — надо было спорить хотя бы на грош с самим собою — чёлка была та самая. — Темнеет. Здесь Вы одна, это нехорошо. Она бессознательно сжала пальцы на его рукаве, а в кулаке другой сжала бутон полурастерзанной темно-красной розы. — Пойдем домой? Женщина остекленевшим от тоски взглядом уставилась на розу и стала медленно ощипывать с нее лепестки. Мур терпеливо подождал, пока от цветка не остался один стебель и мягко высвободил его из безвольных пальцев. — Тут холодно. Когда она говорила приглушенно, то голос казался безумно усталым, испуганным. — Босиком — да. Наверное. — У Вас есть сигарета? — Нет, оставил дома. Где вы живете? — Какая разница? Нигде. Дешевое безразличие, обречённость, усталость, которые не разменяешь ни на что, кроме ночи в отделении полиции или где похуже. Ближе к ночи всегда найдется кто-нибудь, кому некуда идти. Даже в плаще за много-много денег. На подъеме дороги загрохотало. Гарри взмахнул рукой и однозначно посмотрел на незнакомку. та послушно встала и даже с неловкой робостью и гневом сделала попытку незаметно отряхнуть с плаща обрывки розовых лепестков. На ступеньке автобуса женщина споткнулась, и Мур легко поддержал её. Под плащом у нее не было ничего, кроме нее. — Устали? — спросил он. — Не знаю. Наверно. — Спать хотите? Она помедлила, прежде чем ответить, словно забыла нужные слова. около нескольких секунд смотрела, как он вытаскивает из бумажника монетки и бросает их в ладонь кондуктора. потом, видимо, так и не вспомнив или не захотев говорить в чужом присутствии, кивнула. они сели на двойное сидение. Мест в это время суток в автобусе было много. Час пик давно миновал — загородная публика устремилась в Джолли еще в шестом часу, развлекаться. Кондукторша определенно подумала, что он снял ее прямо на остановке. Ладно, переживем. Маленький Джексон с первого дня его приезда не верит в то, что он профессор славистики. Автобус тряхнуло, и Гарри кашлянул — прогорклый дым вперемешку с пылью рванул через щели окна и царапнул легкие. Зыбкая и тёмная громада побережья качалась слева, как черный бок пантеры, бегущей вровень с маленьким автобусом и то и дело шумно выдыхающей гулом штормовых волн. Женщина спала у него на плече, крепко держась за рукав рубашки. Кажется, для неё тоже было бы неважным, профессор он или нет. Маршрут, идущий из пригорода, сбавил скорость — и Мур понял, что струящаяся серая мгла за окнами, величественная и бесконечная, это туман, в котором засыпала Утопия. Где-то к Востоку шумел Парадиз, взбалмошный и огнеглазый, бросающий беглые неоновые взгляды на людей, на дороги. А здесь в молоке тумана тонули седые луны фонарей, а сонливое небо подпирал шпиль на Городской библиотеке. — Тринадцатое авеню. Конечная, — мрачным обвиняющим голосом объявила кондукторша и уставилась на лобовое стекло, как будто на нем можно было написать приговор последним пассажирам, рискнувшим добраться до конечной остановки. Гарри проверил бумажник в кармане, по памяти восстанавливая его золотой запас. На пару рюмок коньяка должно было хватить. — Мы не поедем.? — Пойдем, — уточнил вполголоса Мур и поддержал свою спутницу. Она опиралась на руку тяжело, полусонно и испуганно, смешно щуря глаза на мокрый асфальт, блестевший, как антрацит. И дышала с перерывами, словно боялась сделать что-то не так, задерживая выдохи. Гарри остановился — и она остановилась, понурившись и бесцельно комкая края рукавов, натягивая их на запястьях. Не сговариваясь, они подошли к скамейке, и престарелый бомж, понимающе крякнув, отчалил с нее. Мур присел и смотрел перед собою, пока она взобралась на скамью и, натянув плащ на босые ноги, прижалась к его теплому боку. — Несчастливая улица. Мне никогда на ней не везло, — тихо произнесла она, кусая костяшки пальцев. — Боитесь? Она кивнула. — Меня? — Нет. — Города? — Да. Он молча убрал с ее затылка два белых лепестка. Глупая…боятся надо людей. Город здесь не при чем. А люди таким, как она, могут сделать много «нехорошего». На часах в башне Библиотеки пробило восемь, и Гарри присвистнул. Со шпиля сорвалась и умчалась к морю чайка, а женщина вдруг улыбнулась тенью улыбки и потрогала кончиком пальцев уголок его губ. — Кто Вы? — Беспаспортный подкидыш, — без улыбки ответил Гарри, следя, как малолитражка в конце поворота с резким скрипом зацепила зеркало на видавшем виды «бьюике». — Если я попрошу тебя остаться со мной до утра, я тебя сильно разочарую? — Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь. — Когда дело касается мелочей, можно и спросить, а ежели речь идет о важном — никогда. — И это точно. Лающий гудок такси заставил ее зажмуриться. Она положила ему ладонь на сгиб локтя. сквозь рубашку он ощутил дрожащую прохладу и, закуривая, улыбнулся уголком губ. Трусиха. — О чем думаешь? — словно тайну выспрашивает. Нет у него тайн. Нельзя быть Гарри Муром и быть таинственным. Разве только в стрелках наручных часов скрывались секунды, в которые закрадывались невысказанные воспоминания. — Зачем ты спрашиваешь? — Просто так, чтобы о чем-нибудь спросить. — Даже самое схематичное описание наиболее общих структурных закономерностей того или иного текста, — Мур встряхнул головой, его одолевала приятная дремота от ее близости, — более способствует пониманию его неповторимого своеобразия, чем все многократные повторения фраз о неповторимости текста вместе взятые. Запах ночи смешивался с туманной изморосью, глуховатыми всплесками маленького питьевого фонтана и слабыми прерывистыми выдохами. — Что это? — Семиотика. — Что это? — она уперлась подбородком ему в плечо. — Средство, от которого у тебя ладони станут теплее. — А я певица. — А я король Испании. — Врёшь. — Беру пример с тебя. — Что ты делаешь здесь, со мной, если ты король? — Я в отставке. К тому же со мной — ты, а Испания может и подождать. Она улыбнулась в черное жабо воротника. — Тоже мне профессор. — Я профессор. — Король лучше, — она вздохнула. — Врун. Зачем ты врёшь? — Чтобы не спрашивать, где ты потеряла бельё. — Я же сказала, что мне не везёт… — она зевнула и закрыла глаза. — Фиговая штука — одиночество. Сидеть и знать, что в мире никому нет до тебя дела. Почему ты не спрашиваешь, как меня зовут? — У тебя на ключице родинка. Волосы цвета горчицы и они стали завиваться от влажности. У тебя под плащом только ты, а пальцы еще пахнут той розой. И ты хочешь, чтобы я тебя о чем-то спрашивал?.. — И поцеловать не хочешь? Знаешь, я столько раз целовалась… Бог меня не простит. — Ты считала? — Н-нет. — Значит, Бог тоже не успел. Не переживай. — Что мне делать? Сто раз слышанный вопрос. Опаздывают — что делать? Потеряли — что делать? Собираются впервые заняться сексом — что делать? — Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что. Если не вкусно выплюнь, если непрочно — сломай, если грязно — отмой, если так уж плохо, то вообще выброси. Главное, что в результате человечество было спасено. Он взял ее на руки. — Если нас остановит полиция, скажи, что ты Золушка Вторая. — А ты? — Недопёсок Наполеон Третий, — последовал насмешливый ответ и ласковый поцелуй в нос. Кое-кто называет это редкое явление– эффект Саммера. И тем не менее каждый мужчина сталкивался с ним, хотя бы раз в жизни. От него зависит, насколько ты узнал ту, которую выбрал, найдя среди тысяч других, и насколько она стала частью тебя самого. Вы как две стороны одной медали, можете быть всегда рядом, но быть вместе, лицом к лицу не сможете никогда. А все-таки только она будет причиной, почему ты станешь таять, как снеговик в жару, при одном взгляде, небрежном, непродуманном прикосновении. Эффект лета в разгар зимы, таяния снега в тени, неожиданно горячей необходимости любить — там, где ее и ждать не ждал. — Я курить хочу. — Тогда слезай. — Мне и тут хорошо. Почему я должна слезать? — Потому что я тоже захочу курить, а с тобою на руках это проблема. — Ну и куда мы теперь? — Я думаю, пора уже добраться до кровати. — Пусти меня! — Обними меня за шею и не возмущайся так правдоподобно, иначе я огорчусь в своих лучших чувствах, отпущу тебя, и мы себе этого не простим. Она захихикала и взялась зубами за воротник его рубашки. — И всё равно ты не профессор. — Не буду тебя разочаровывать обратным утверждением. — Эта улица очень большая? — Не то, чтобы большая. Просто я не спешу. — Ты англичанин? — Я бы куда охотнее родился бушменом, если тебе интересно. — Точно, англичанин, — она вытащила из кармана его рубашки карандаш. — А я надеялась, ты соврал про то, что больше нет сигарет, — со вздохом констатировала она, покрутив в пальцах тонкий грифель. — Ты можешь идти еще немного медленнее? — Для Золушки ты слишком увлекаешься кучерскими рекомендациями. — А ты… — …а я? Она вздохнула и тихо постучала карандашом по кончику своего носа. — Когда ты так вздыхаешь, кажется, что тебе весь мир давит на плечи. — Не ври, ты же чувствуешь, что мне с тобою хорошо. Гарри поймал губами карандаш, которым она мягко покачивала у него перед носом. — Знаешь, некоторые люди достают тебя, а некоторые тебе небезразличны. — Как насчет меня? — Отдай, нельзя грызть карандаш. — Ты не ответила. — Ничего хорошего я от тебя не жду — факт. Гарри хрипловато рассмеялся, впервые за время их встречи, вызвав в ее взгляде настороженный испуг. — Эффект Саммера, — подытожил он, бесцеремонно ероша ее темные локоны и с видимым удовольствием пропустив пряди между пальцами. Они провели ночь вместе, иногда разговаривая, иногда замолкая, чтобы поцеловаться и прижаться теснее. Тринадцатая авеню была свидетелем их неназначенного свидания. — Потешь моё Я, скажи, что позвонишь. — Ты мне не дала номера. — Ты не просил. Она помолчала. — Хорошо бы все получилось как в сказке. Ты нашел меня, женился и мы уехали бы в теплую страну, где не надо думать ни о чем, кроме того, что я — самая счастливая. — В Городе скоро будет самое настоящее лето. Тебе не нужно уезжать. — А ты? — Радиус свободы определяется длиной цепи на шее. Пока я не чувствую, как она натягивается, я буду здесь. — А если поймают? — она заулыбалась. Мур сделал неуловимое движение руками вокруг шеи. — Я заставлю мир думать, что это галстук, и пойду дальше. Тебя проводить до станции? Она покачала головой. — Зачем? Всё, что нужно, уже есть. Вот я знаю, что ты существуешь. А ты знаешь, что я есть. И это все делает меня здесь, где все шиворот-навыворот, настоящей. В такое время, как сейчас, в такие минуты, так одиноко и так хочется быть хоть чему-то причиной. Она ушла первой. Гарри постоял у входа в небольшой городской отель и, посмотрев на наручные часы, снял их и положил в карман брюк. Причина его бессонной ночи сейчас должна была подняться в свой номер, снять плащ и сразу лечь на постель. Ждать его. Не могла она не ждать после всей этой замечательной ахинеи, которой они занимались всю ночь. Это как диалог с ангелом-мусорщиком: — Здравствуй! давай ты меня поцелуешь — и всё будет очень хорошо? — Давай. Только когда дело будет сделано — щелчок, отмашка, и я исчезну. Потому что это как работа на эффект Саммера для себя и немного — дня кого-то. В булочной заработало радио: «Сегодня в Городе ожидается повышение температуры. Малооблачно, возможна кратковременная гроза. До лета осталось две субботы!» Гарри сунул руки в карманы и пошел к автобусной остановке, насвистывая: «It ain't necessarily so, It ain't necessarily so The t'ings dat yo' li'ble To read in de Bible, It ain't necessarily so…» Если бы ее звали Бесс, было бы забавно. На остановке, прислонясь плечом к столбу, стояла девушка с черным портфелем, на котором поблескивала массивная никелированная пряжка. В выражении лица, рассеянном и задумчивом одновременно, Муру почудилось что-то очень знакомое, словно виденное раньше. она стояла, привычно наклоняясь вперед, как человек, награжденный в силу сложившихся обстоятельств близорукостью, но смышленой головой и умением парировать удары судьбы, если только они облекались в словесную форму. Последнее Гарри додумал, уже поняв, как ее зовут. — Гелла! — окликнул он, приближаясь и с удовольствием отмечая, что она живо обернулась на его голос. — Прахфессор, — выразительно и насмешливо ответила девушка, пожимая протянутую руку. — Покидаете Утопию, не найдя здесь искомых идеалов? — Все говорят: «Невозможно, невозможно, невозможно…» А вдруг получится? — процитировал Томаса Мора Гарри и кивнул. — Угадали, Гелла. А вы здесь какими судьбами? — Спасаю мир, как обычно. — Каким образом? — Спасая людей. В данном случае я работаю по принципу санитара леса. — Неблагодарное занятие, мисс Никнейм. — Миссис, — она улыбалась.- Спасайте людей — так мама говорила. Кто спасает людей, закончит свой путь свободным. Правда я предпочитаю спасать мир литературы от бездарей. — Ваш мир сейчас ограничивается каким-то издательством? — Гарри! Если вы не спросите, как его зовут, я могу обвинить Вас в намеренной фигуре умолчания! Оба засмеялись. — Кажется, я его знаю. — Да не врите. даже из вежливости и желания произвести впечатление всезнающего Мефистофеля. Вы о нем понятия не имеете. — Вы счастливы. Это главное, что его характеризует. Гелла около пяти секунд смотрела на Мура в упор, а потом серьезно кивнула, и в ее глазах появилось то редкое выражение, которое можно заметить только у уверенной в счастливой любви женщине. — Приглашаю Вас на завтрак. Мы с Джорджем живем в «Приюте птенца», не очень близко, но, полагаю, вы не откажетесь, Гарри? Я давно не видела Вас. А вы второй и единственный после Джорджа человек, мнение которого я уважаю. — Но взвешиваете. — Но — да, — она весело прищурилась на приближающийся автобус. — Так каков будет Ваш положительный ответ, профессор Мур? — Я счастлив принять Ваш ультиматум, мэм, — в тон ей откликнулся Гарри, со скрытым интересом отмечая перемены в когда-то замкнутой и всегда серьезной Гелле Никнейм. Какая у нее теперь фамилия? Кто такой Джордж, который как Георгий Победоносец победил змея Одиночества, всегда вившегося возле этой девушки? Он подал ей руку, помогая зайти в автобус. Она взошла по трем ступеням так легко, словно их не существовало. По всему было понятно — она любит возвращаться домой. И любит еще больше того, кто ее ждет. Гелла заняла место у окна и махнула кондуктору проездным. Тот покорно уставился на Гарри, который расстался с последними финансами, променяв их на клочок бумаги со всей атрибутикой городской транспортной службы. — По-прежнему занимаетесь рецензированием? — Причинять людям зло большей частью не так опасно, как делать им много добра, Гарри. — Много работы? — Более, чем хотелось бы, если честно. Люди скорее согласятся себя чернить, нежели молчать о себе. Сейчас существует столько мертвых текстов, что ими впору топить доменные печи, чем камины, как раньше. «А она здорово устала от своей работы», — вдруг понял Гарри. Он представил, как она изо дня в день приходит в контору, вытаскивает из портфеля тяжелые папки, содержимое которых подлежит рецензированию, и как каторжник тяжело ударяет заступом высшего образования и здравого смысла о глыбы невежества, тупости и самолюбования, которым полнится современная «литература». Честно выполняя свою работу, она получает практически гроши, но тем не менее всякий раз указывает на пошлость и бессмысленность текстов, их безалаберную структуру и неспособность стать произведением литературы. Просеивание, комбинирование, конструирование, вычеркивание, исправление, опробование — работа не для окруженного фарфоровыми безличными херувимами графомана, а для критика, видящего вещи такими, какие они есть. Это единственный человек, называющий вещи своими именами там, где литературу превращают в королевство кривых зеркал и поклоняются уродливым отражением самих себя. — Гелла, почему Вы не бросите это гиблое дело? Она удивленно приподняла брови, а потом усмехнулась и поправила серёжку в ухе — маленький шарик, переливающийся всеми цветами радуги. — «Не стреляйте в критика — он делает то, что может»… да, Гарри? Вы правы, я бы пристрелила всех тех, чей мусор вынуждена была пересмотреть за последние несколько лет. Они называют это как угодно. Они шипят и плюются в мою сторону. У меня нет ни единого друга в их среде, зато враг — каждый второй, мечтающий о том, чтобы сделать мне гадость. Строго говоря, я работаю мусорщиком. Критика сегодня обозвана троллизмом. Это их словечко. Модно звучит, не правда ли? — Неправда, — улыбнулся Мур. — Автору выгодно, чтобы его книгу не только хвалили, но и ругали, — ведь слава подобна мячу, который перебрасывают через сетку; чтобы мяч не упал на землю, необходимо бить по нему с обеих сторон. А для графомана рецензия — это как поход на сеанс рентгена для тяжелобольного. Критика опасна, потому что наносит удар по гордыне и самолюбию. — А Вы оставляете от них клочья. — Не всегда. — Почему? — Есть броня, которую не пробьешь, Гарри. И Вам это известно ничуть не хуже моего. — Хамов хватало даже во времена, когда вместо мобильных были лошади. — Обнаглевшая тупость становится нормой — вот что заставляет браться за более жесткие меры. Вульгарные строчки, напыщенный слог — сейчас это даже не предмет презрения, а неизбежность. — Для критика вы чересчур пессимистичны, Гелла. — Напротив, — она покачала головой, покрутив в пальцах картонку проездного. — Я думаю, что за критикой — будущее. Она воин, а графоманские потуги не более чем мусор, который сливается в однообразную массу.и в итоге ее сольют. В никуда. — А что на ужин? — Шницели и чай, — невозмутимо ответила Гелла. — Вы замечательный собеседник, Гарри. — Спасибо! -.во всем, что касается того, что Вам говорят и что лучше не слушать, и Вашем умении дать забыть об этом. — Вас муж называет Вас умницей? — Бывает, — она улыбалась. — Значит, он скоро сделает то, что сделал бы на его месте такой проницательный мужчина. — Что же? — Поменяет Вам профессию с критика на маму, Гелла! Автобус остановился у парома, дверцы раскрылись. На скатерти были чуть заметные складки, Гелла двигалась в скромном номере на удивление проворно, смеясь и то и дело что-то добавляя на стол, явно рассчитанный только на двоих. Джордж Кавендиш был малоразговорчивым, но, по-видимому, ради гостя решил изменить манере поведения и как мог — поддерживал разговор: о Городе, о работодателях, о политике, о женщинах, о транспорте и новом пароме на Остров, который все планируют и никак не сделают. Когда Гелла вышла из номера — оказалось, что у них закончились салфетки, мужчины на несколько минут замолчали. Гарри смотрел перед собой, и отблеск от столовых приборов маячил словно слабая попытка этого мира обратить его внимание. — Я не знаю, как уговорить ее все бросить и уехать, -вдруг нарушил тишину Кавендиш. — Она упрямая женщина, — негромко ответил Мур, не шевельнувшись. — Она только вредит себе, — его собеседник, неожиданно для столь широкоплечего и высокого мужчины, вздохнул. — Иногда она возвращается — и мне хочется придушить каждого, кто встречался ей в этот день и сделал такой. Я сам работаю в доках, но там нет такого, как у нее. Нет всего этого… — он неопределенно взмахнул рукой, способной отправить в нокаут трёх профессоров Муров. — Усталость — не любовь. Пройдет, — Гарри сам удивился своей интонации, скептической, ироничной, и торопливо добавил: — Не спрашивай ее, а просто увези отсюда. С такими, как Гелла, только так и надо. Она не понимает слов. Кавендиш покрутил в пальцах вилку. — Иногда мне кажется, я женат на нескольких женщинах одновременно. Гарри Мур улыбнулся и в качестве извинения за свою улыбку кивнул: — Ты просто не рассчитал размер выигрыша, старик, когда женился на Гелле Никнейм. Старомодные настенные часы мягко пробили положенное количесвто ударов, обиженно замолчав на последнем, девятом. Оба они глядели на двери. — Они выглядят так, словно сейчас она вот-вот войдет, да? — пробормотал Джордж. Гарри Мур промолчал. Он встречал такие пары. Он — спокойный, сильный, уверенный в том, что сегодня — это сегодня, а в почтовом ящике всегда есть почта: на таких мир держится. Она — непостоянная, взбалмошная, живущая порой только в своем собственном мире, бесконечная слабая в своих чувствах, бьющих через край, и упрямая, пока не надломят обстоятельства. Откуда берутся такие пары? Разные, небо и земля, два космоса, тем не менее не способные, однажды встретившись, обходиться друг без друга. Вдвоем узнавая жизнь, они делали ее все менее реальной. Когда город бьет дрожь от осеннего ноябрьского озноба — они особенно нуждаются в тепле, поэтому перелетные птицы вроде Гарри, для них как возможность заглянуть в свое прошлое. Его слова были как покачивание маяника Фуко, надежное, проверенное. Ее словечки впечатывались в памяти, как следы кошачьих лап в комок масла. Реальностей на свете всего лишь столько, сколько ты дашь себе труд представить. Эти двое могли позволить себе любую реальность, понял Гарри. Впервые в жизни он видел Геллу Никнейм, самую хмурую девушку в мире, задумчивой, рассудительной и переполненной отголосками нежности, какими женщина всегда может позволить себе оделить мужчину, толкьо горячо любимого. А Джордж Кавендиш улыбался, следя за каждым ее движением. Всем известно, что с женщиной можно делать только три вещи: ты можешь любить её, страдать из-за неё и превращать её в литературу. Гарри выпало пройти все три стадии, но отчего-то был уверен: Джордж из тех, кому само собой далось первое, а все остальное останется далеко за пределами его с Геллой жизни. За все время, пока они завтракали, пили чай, а Гелла — наскоро сваренный какао из чашки с отбитой ручкой, Мур задавался вопросом — почему бы и ему не найти женщину, способную подарить ему множество миров. Но в памяти маячил образ Лисс, как утюг, мгновенно выравнивавший все нежелательные складки сомнений. В глубине души всегда тянешься к таким семьям, как Кавендиши, и все же…надо было быть по-настоящему любящими и щедрыми, чтобы вот так давать возможность бродягам вроде Гарри завтракать в их обществе. И бессердечными, как все влюбленные. Провожая Мура до парома, Джордж пожал ему руку: — До скорого. Рад был познакомиться. — Желаю поскорее увезти ее отсюда, — ответил Гарри, и посветлевший взгляд серьезного Джорджа был ему лучшим подтверждением, что он нашел самые нужные слова. …Вода у края парома бурлила, упрямо толкая лбом борт. Кто кого переупрямит. На берегу у самого причала Гелла и Джордж махали ему руками. Она, кажется, улыбалась. Через неделю Гарри в почтовый ящик легла открытка, присланная из Уэльса. На ней острым почерком было написано: Флинтшир, Бакли, Уискей-эллей, 28. ОНА СТАЛА ДОМОХОЗЯЙКОЙ. Гарри прочел открытку перед семинаром по произведениям Томаса Мора. Утопия? Он встретил ее тогда именно в Утопии. Декан Митта проследила за тем, как он, насвистывая, прячет в карман брюк сложенную вдвое фотографию. — Гарри, Вы свистите, как мальчишка из подворотни, — холодно прокомментировала она. — Порой, Лорена, — и перед носом декана возник кончик остро наточенного карандаша, — человек также мало похож на себя, как и на других. А я и подавно. — Это что, опять Гёте? — недоверчиво произнесла она, следя за тем, как профессор Мур открывает двери в аудиторию. Тот задумался на секунду и коснулся карандашом своего лба. — Это Утопия, Лорена. Обычная Утопия.