Дочь Немертвой Богини

      Вновь звенели на шумных, прокаленных солнцем улицах Ашрайи бубны, вновь летели из-под девичьих пальцев цветочные лепестки, вновь падали из узкогорлых кувшинов на землю брызги благовоний. Царица Киннари вновь сподобила своих подданных счастья лицезреть ее бессмертный лик, хотя сама прятала за вечно цветущей на устах улыбкой легкую тревогу. Вовсе не любимое развлечение заставило ее сегодня покинуть дворец.       В окружении свиты и стражи царица ехала по ровным, чисто выметенным улицам. Встречные женщины кричали и ликовали, воздевая к небесам руки. Рабы падали ниц — если не успевали сами, их подталкивали хозяйки. Тех же, кто медлил, почти тотчас уволакивала уличная стража: негоже народу Ашрайи долго оставаться без зрелищ.       Киннари слегка прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Встречный ветер принес сладостно-свежий запах реки Зуровари — она разделяла столицу пополам, изрядно сузившаяся и присмиревшая после рытья озер и каналов. Царица вновь улыбнулась, гордясь собой: именно ей наконец пришло в голову выстроить через реку каменный мост, который не один десяток лет верой и правдой служит ашрайкам. Мост уже виднелся издалека — серый ходрайский камень, неподвластный времени, слегка поблескивал на солнце.       Чеканный шаг стражи и цокот конских копыт сделался звонче: они вступили на мост. Высокие, в человеческий рост каменные перила украшали бесчисленные изображения Немертвой Богини из бело-красного мрамора. Между священными ликами Чейин виднелись сцены из древних сказаний: вот Богиня прячется от своих врагов-мужчин в царстве мертвых; вот она роняет на пустынную землю Дейны слезы, из которых рождаются ее дочери — праматери ашраек; вот она в течение долгих сорока дней Ашгормит возрождает загубленную богами-мужчинами землю к жизни. Глядя на искусную работу резчиц и художниц, Киннари не сдержала жестокой усмешки. Нет, не напрасно она повелела сделать здесь эти изображения. Пусть они напоминают дочерям Немертвой о страшных былых временах беззакония — и заодно укрепят ее саму в твердом решении.       Мост остался позади. Царица въехала в Храмовую часть города — так звалась она из-за того, что здесь стояло главное святилище Чейин, равно как другая часть звалась Дворцовой. Священный храмовый участок, четырехугольный, представлял собой возвышенность, насыпанную в незапамятные времена нечестивыми руками рабов, чьи тела тоже легли в ее могучую толщу. Белую громаду храма, украшенную резными колоннами, окружали более скромные и приземистые строения — жилища жриц. Народу близ храма почти не было, а рабам вообще не дозволялось подходить к святому месту ближе, чем на триста локтей.       У высокой ограды из того же бело-красного камня Киннари остановила свою свиту и сошла с колесницы — дальше она собиралась идти одна. Служанки низко поклонились, стражницы ударили копьями о щиты. Сама ограда и дорога, ведущая к ней, были обсажены деревьями, чья пышная темно-зеленая листва давала сладостную тень и испускала под жаркими солнечными лучами приятный душистый холодок. Вдохнув этот запах, не смешанный сегодня с запахом дыма от жертвенников, Киннари подобрала подол одеяния и зашагала к храму.       — Да славится вечно лик Немертвой! — воскликнула юная светловолосая жрица, завидев Киннари, и поспешила ей навстречу. — Сама Лучезарная Владычица явила себя ее служительницам!       На звонкий голос жрицы — Киннари не вспомнила ее имени — сбежались отовсюду еще с десяток, почти все столь же юные. Обычно им полагалось, помимо ухода за храмом, совершать погребальные обряды: тела умерших ашраек, кроме погибших в бою воительниц, сжигались в особом месте позади храма. Видимо, сегодня погребений не было.       — Я желаю видеть верховную жрицу Лагишу, — произнесла Киннари, знаком остановив юных жриц, и обратилась к той, что увидела ее первой: — Отведи меня к ней.       Жрица поглядела на прочих с плохо скрытым торжеством и бросилась исполнять приказ царицы. Вместе они ступили на мощеную блестящим мрамором дорогу, что вела наверх, к храму. Повсюду носились, отрывисто крича и плеская в воздухе крыльями, белые голуби — священные птицы Немертвой Чейин, средство для гадания у вещих жриц и заодно чистая их пища.       Неширокая дорога, обсаженная с обеих сторон бело-алыми цветами, обвивала храмовую возвышенность, точно первые нити пряжи — веретено. Через каждые пятьсот шагов стояли низкие деревянные скамьи для отдыха, под светлыми полотняными навесами. Несмотря на знойный день, Киннари шла быстро, при этом не теряя той особой величавости, которой дышало каждое ее движение. Вновь ей казалось, что она смотрит на себя со стороны — и любуется прекраснейшим и совершеннейшим творением Богини.       Храм встретил Киннари мраморной, благоуханной прохладой. Он представлял собой узорную крышу, которую поддерживало множество колонн; кое-где они стояли так часто, что служили стенными перегородками. Из-за колонн тотчас появилась одна из старших жриц в красном платье с белым шитьем. Царица узнала Замтару, вещую жрицу — всего их в храме было пять. Замтару не минуло и сорока, но голова ее серебрилась ранней сединой, что придавало ей таинственный и слегка жуткий вид.       При виде старшей юная жрица-провожатая с поклоном удалилась. Киннари едва заметила это, произнеся одновременно с Замтару обычное славословие Немертвой: «Да славится вечно лик Богини». Затем жрица продолжила — всем им дозволялось первыми заговаривать с царицей:       — Что угодно Солнцу Ашрайи? Ты пришла вопросить Богиню? Или желаешь видеть кого-то из служительниц?       — Я желаю видеть Лагишу, — ответила Киннари, не двигаясь с места.       — Верховная жрица в святилище, о Лучезарная, — сказала Замтару. — Если ты позволишь, я сопровожу тебя.       Киннари кивнула, хотя знала дорогу в святилище. Под гулкое эхо шагов они вместе миновали три ряда колонн. Замтару откинула длинную, шитую золотом завесу и пропустила царицу в святилище Немертвой.       Здесь царил полумрак — не приятно прохладный, а давяще тяжелый, пропитанный духом крови и дыма, что, впрочем, всегда нравилось Киннари. Полумрак создавала черная полотняная завеса, натянутая на потолке: ее можно было убирать по желанию или при совершении определенных обрядов. На малом жертвеннике ярко пылал неугасимый огонь, освещая мраморное изваяние Немертвой Чейин вышиной в восемь локтей. Искусно сшитое жрицами платье изваяния ниспадало красивыми складками, на шее сверкало ожерелье из самоцветов, бело-алый лик казался одновременно чарующим и пугающим почти до отвращения.       В трех шагах от малого жертвенника, ближе к входу, высился еще один, называемый великим: искусно обтесанный серый валун шести локтей в длину и столько же в ширину. Он пустовал, лишь тускло поблескивали тщательно начищенные бронзовые кольца, вделанные в камень по краям. Здесь совершался тайный обряд сжигания лунной крови — после него юная ашрайка считалась совершеннолетней и могла родить дочерей. Здесь же проливалась под ножами жриц кровь рабов, ибо человеческих жертв Немертвая не принимала, и здесь же зачинались будущие жрицы, ибо служить Богине могли одни лишь коренные ашрайки, а не выкупленные чужестранные рабыни или захваченные пленницы.       Справа и слева от великого жертвенника стояли сидения для жриц — каменные, крытые темно-красными коврами. Почти все они пустовали, кроме одного, где восседала престарелая Лагиша, верховная жрица Немертвой.       Лагиша казалась дремлющей — или погруженной в некие размышления. Ей было за семьдесят, из них сорок семь лет она возглавляла служительниц Богини. Замтару, которая не стала входить в святилище, а бесшумно удалилась, приходилась ей младшей дочерью, по милости Богини наделенной вещим даром. Иссохшее лицо Лагиши сохранило остатки былой красоты, а многолетняя служба наделила ее величавостью, которой она не теряла даже во сне. Темно-красное одеяние скрывало старческую худобу, на груди висел амулет — лик Немертвой из сплава золота и серебра. Совершенно белые волосы, не поредевшие с годами, были заплетены во множество тонких кос. Надо лбом их стягивал убор — витые цепочки из того же сплава, соединенные в три ряда узорными подвесками.       Едва сандалии Киннари прошуршали по гладкому полу, как Лагиша открыла глаза и поднялась, опираясь на жреческий посох из черного дерева, увенчанный серебряным черепом. Взор больших темных глаз на бледном лице казался почти пугающим — для тех, кто впускал страх в свое сердце. Киннари же с юности не знала подобных чувств.       — Приветствую тебя, Лагиша, хранительница неугасимого огня Немертвой, да славится вечно ее лик, — произнесла Киннари, любуясь густым красивым эхом, которое рождал под этими сводами ее голос.       — Привет и тебе, Солнце Ашрайи, мудрая защитница священных обычаев, — сказала в ответ Лагиша. Голос ее был звонок и певуч, неподвластный времени, в отличие от тела. — Присядь и открой мне свое сердце, ибо я чувствую в нем отголоски бури.       Киннари села рядом с Лагишей, заботливо расправив складки одеяния. Глаза Богини, сделанные из золотистого янтаря, «морской слезы», взирали на нее, словно с одобрением. Так было устроено святилище: где бы ни стояла вошедшая сюда, казалось, Богиня смотрит на нее в упор.       — Пусть не омрачается твоя душа сомнениями, царица, — первой начала беседу Лагиша. — Ты — истинная дочь Богини и поступаешь верно. Лишь жалкие трусихи, недостойные зваться ашрайками, могут сомневаться в твоей правоте и бояться угроз мерзких язычников.       — Ты угадала, — ответила Киннари, уютно устроив локти на прохладных подлокотниках сидения. — С тех пор, как квиннийский посол получил по заслугам, недовольных в городе Богини стало больше. Но я не верю, что столь многие могут бояться! Разве напрасна наша вера в святую защиту Немертвой, — царица глянула в сторону изваяния, — которая столько раз ограждала нас щитом своего могущества?       — Да прострется могучая длань Немертвой от востока до запада, от проклятого севера до развратного юга! — Лагиша подняла взор к изваянию и воздела свой посох. — Верным дочерям Богини нет нужды бояться. Но, — прибавила она, помедлив, — нет нужды и спешить.       — Я сама думаю так же, Лагиша, — сказала Киннари. — Я не начну войну первой — пусть начинают другие. А когда мы победим, настанет пора выступить в священный поход под знаменем Немертвой и во исполнение ее заветов. Борьба будет жестокой, но рано или поздно все нечестивые мужские царства, королевства и княжества падут, и тогда в Дейне наступит вечное женское царство — царство Немертвой Чейин.       Лагиша казалась потрясенной, сколь бы ни была она умудрена долгим веком и долгой службой. Киннари не особо удивилась: впервые решилась она высказать вслух тайные свои заветные замыслы. Никто не поддержит ее так, как верховная жрица Богини.       — Я молю Немертвую сподобить меня дожить хотя бы до начатков этой победы… — На глазах Лагиши выступили слезы благоговения. — Это великое и святое дело — и, как все святые дела, долгое и нелегкое.       — Знаю, — чуть склонила голову Киннари, жемчужные подвески на венце тихо звякнули. — Мы уже на верном пути. Одних мы бьем силой — таких, как зинворские пастухи, других — хитростью, даже наших мнимых союзников. Эввель и Леирр не успеют оглянуться, как окажутся в полной от нас зависимости. Око Немертвой жестоко палит зноем тот же Леирр, они не выживут без привозного зерна — ашрайского зерна. Собственные их урожаи столь скудны, что если истребить их через ловких лазутчиц, леиррцы продадутся нам за горсть ячменя. К тому же они граничат по руслу Зуровари с Зинвором, давним нашим врагом и союзником наших врагов. Если рассорить их, начнутся обоюдные набеги, что ослабит все эти нечестивые языческие земли…       — Да простит меня царица. — Лагиша хмурилась, слушая речь Киннари, и теперь решилась прервать. — Ты слишком далеко заглядываешь, хотя можешь справедливо сказать, что тебе, как царице, должно поступать так. Царству, которому суждено сделаться владычицей Дейны, надлежит быть безупречным образом для прочих, дабы по подобию своему воссоздать их. Потому я скажу тебе: внешние задачи хорошо решать тогда, когда все спокойно внутри.       Теперь нахмурилась Киннари.       — Внутри? — повторила она. — Но разве не спокойно в Ашрайе стараниями наших верных воительниц и стражниц? Разве напрасны ваши молитвы и ваше чародейство? Разве не благоденствуют дочери Немертвой? А дерзких ослушниц ничтожно мало.       — Быть может, дело именно в благоденствии, упомянутом тобою, царица. — Из иссохшей груди Лагиши вырвался тяжкий вздох. — Быть может, ты не все знаешь. Так я поведаю тебе о том, что печалит Богиню и нас, ее служительниц. Слишком вольные нравы прорастают среди благочестивых некогда ашраек, точно сорняки в благоуханном саду. Помимо того, что все больше женщин под страхом смерти нарушают священные законы Богини и щадят своих рабов, ашрайки ударяются в другую крайность — не желают вообще рожать дочерей.       — Торговля с чужеземными купцами и военные набеги дают нам достаточно новых женщин любого возраста, — заметила Киннари не без досады — она уловила в словах Лагиши упрек себе. — Пока этого довольно.       — Ты верно сказала, царица: пока, — сухо улыбнулась Лагиша. — Но случись крупная война, первыми падут молодые и сильные, способные рожать. Впрочем, это не самое страшное. До меня дошли слухи, — верховная жрица содрогнулась, — что есть женщины, которые в некоем безумии сходятся друг с другом, словно бесстыжие распутницы! Воистину разум таких помрачен. Ибо с радостью искать любой телесной близости — и с мужчинами, и с себе подобными — это оскорбление высокого достоинства дочерей Богини.       Киннари сдержала очередной долгий вздох досады. Как ни приходилось ей прислушиваться к словам верховной жрицы, она ненавидела подобные разговоры. Ответ сорвался с языка будто сам собой:       — Если так, то Богиня могла бы научить своих дочерей продлевать род без мерзкого мужского вмешательства. — Киннари вновь вздохнула — на сей раз с сожалением. — Или одарила бы их телесным бессмертием, чтобы не было нужды в продлении рода…       — Думай, что говоришь, царица! — Лагиша стукнула о пол своим посохом, едва не вскочив с места. — И думай, перед чьим ликом говоришь! — Она помолчала, чуть перевела дух. — Есть тайны, о которых опасно думать даже божественным царицам — и даже божествам. Хотя твоя серая чародейка мнит, что вправе…       — Адор знает, что делает, и не переступит опасного порога, — сурово прервала Киннари: оборот беседы нравился ей все меньше. — И разве Немертвая Чейин не ограждает Ашрайю, землю дочерей своих, от всех бед, что могут чинить и смертные, и бессмертные?       — Немертвая Чейин, — Лагиша благоговейно подняла взор темных глаз на изваяние Богини, — хранит своих дочерей — пока они благоразумны. Но даже она не может ничего поделать с духами, что обитают в горах Ходрай. Я знаю, именно туда устремлены твои тайные думы, как и ухищрения серой чужеземки. Я скажу тебе то, что знаю, то, что видела и слышала сама. Духи хранят свои тайны, и нрав их невозможно предсказать смертному разуму. Пускай они позволяют тесать в горах камень и добывать в их недрах руды, они берут за это немалую плату — тела павших в бою ашраек, которых издревле погребают там. Стоит же людям проникнуть чересчур глубоко, как начинаются обвалы и землетрясения…       — Пока ты не сказала ничего нового для меня, Лагиша, — прервала Киннари и прибавила со вздохом: — Признаюсь перед ликом Богини, этот обычай печалит меня. Жаль, что приходится обрекать отважнейших дочерей Немертвой на столь ужасную участь, когда они достойны совсем иного. Как бы ни были сильны, по твоим словам, горные духи…       — Неужели ты, царица, впрямь думаешь бросить им вызов? — произнесла сурово Лагиша. — На такое решится не каждая — и не каждая сможет одержать победу.       — А если я желаю победы во имя Немертвой, во имя славы нашей земли? — Киннари выпрямилась в кресле, точно на престоле. — Я верую, что Богиня не оставит достойную свою дочь. Ведь предания не лгут, не так ли, Лагиша? Та, что одолеет хоть одного духа, сможет получить все, что пожелает?       — Да, — ответила жрица, вновь помедлив. — Так говорят предания. Впрочем, они говорят еще о многом другом…       — Довольно, — оборвала Киннари. — Я не за тем пришла сюда, чтобы тратить время на бессмысленные гадания. Мне нужно иное гадание, ибо мы на пороге войны. Так пусть одна из вещих жриц взглянет вокруг: что делается в землях наших врагов? В Квинне, хоть она и далеко, и во всех прочих, особенно в Зинворе.       Лагиша подняла взор к темному покрову на потолке, затем — к изваянию Богини. Киннари же глядела на ее лицо, вновь ставшее расслабленно-отрешенным. Пускай Лагиша сама лишена вещего дара, без ее воли в этих стенах не делается ничего. А воля ее — воля Богини.       — Как пожелаешь, царица. — Лицо и взор Лагиши вновь обрели жизнь. — Ты останешься здесь, или нам сообщить тебе вести позже?       — Останусь.       Киннари поднялась с кресла, расправила смятые складки одежды. Тем временем посох Лагиши застучал по полу, почти заглушая шарканье сандалий. В тени колонн справа от изваяния Богини висел на крученом шнуре плоский медный круг. Верховная жрица ударила в него концом посоха, по святилищу разлетелся тягучий звон, так, что колыхнулась завеса у входа.       Спустя мгновение завеса колыхнулась сильнее, и на пороге появилась Замтару.       — Что угодно Высокой служительнице Немертвой? — спросила она с поклоном.       — Царица желает вопросить Богиню, — сказала, обернувшись к ней, Лагиша. — Созови младших жриц и приготовь все для обряда. Ты совершишь его немедля, царица и я будем здесь же.       — Как угодно Высокой и Солнцу Ашрайи. — Замтару вновь поклонилась, и завеса прошуршала за ее спиной.       Киннари не пришлось прождать и шестой части часа, когда вещая жрица вернулась в сопровождении десятка младших, совсем юных служительниц с бубнами и арфами. Замтару была облачена в темное одеяние, такое же полупрозрачное покрывало окутывало ее голову и обнаженные руки. Она встала между великим и малым жертвенником, а младшие жрицы выстроились по обе стороны от изваяния Богини. Киннари и Лагиша молча стояли на прежнем своем месте, не двигаясь.       Младшие жрицы запели, вторя себе звоном бубнов и струн. Столь медленно и тягуче было их пение, что Киннари наяву ощутила, как время замедляется, а потом застывает, точно шунх — любимое в Ашрайе сладкое лакомство из взбитых яиц. Замтару, едва различимая под своим покрывалом, слегка покачивалась под звуки музыки, которая постепенно убыстрялась. Тогда вещая жрица закружилась на месте, почти не отрывая ног от пола и сильнее откидываясь назад, ее одеяние казалось живым клубком темного тумана. Голоса певчих взлетали все выше, пока не оборвались пронзительным визгом. В святилище настала тишина, и в ней жутко прозвучали шаги Замтару.       Вещая жрица остановилась, выпрямилась и зашагала к малому жертвеннику. Не медля, она протянула руки вперед, прямо в неугасимый огонь, и держала их там несколько ударов сердца. По-прежнему не было слышно ни единого звука, даже пламя словно умолкло. Когда Замтару отстранилась от огня, стало видно, что руки ее чисты — ни копоти, ни ожогов. Она медленно откинула покрывало с лица — белого, как мрамор, с двумя яркими пятнами румянца на щеках и пылающими неземным огнем глазами.       — Спрашивай, царица, — шепнула чуть слышно Лагиша.       — Что ты видишь в землях наших врагов, вещая? — произнесла Киннари вполголоса — она не смогла говорить громко. — Готовятся ли там к войне с Ашрайей?       Не оборачиваясь, Замтару ответила, медленно и глухо, как будто из-под толщи земли:       — Языческие страны полнятся жизнью, надеждами и страхом. Так было издревле и так будет до скончания времен. Помыслы тех, что держат власть, полны дум о богатстве и сытой мирной жизни. Они не простираются за пределы их земель. Никто не помышляет о войне.       — Даже их правители? — продолжила Киннари. — О чем они думают? Не сговариваются ли против нас?       — Сердца языческих королей полны страха и обид, — был ответ. — В них нет жажды войны и мести. Каждый думает лишь о себе.       — А что наши границы? Все спокойно?       — Все спокойно в приграничных крепостях Зинвора, Пертамеи, Леирра и Эввеля. Воины объяты скукой, как обычно бывает во дни мира. Никто не встревожен и не готовится к войне.       Больше Киннари не стала спрашивать, погрузившись в раздумья. Тем временем младшие жрицы по знаку Лагиши увели — вернее, унесли из святилища Замтару, которая едва не теряла сознание. Киннари заметила, что верховная жрица озадаченно смотрит им вслед, и задумалась сама: отчего вещая так утомилась? Ведь она пробыла в священном забытье совсем недолго.       — Что-то не так, — медленно проговорила Киннари. — Я уверена, что наши враги давно сговорились против нас и вовсю плетут свои козни. Наверняка они уже заключили между собой военный союз. Но почему Замтару ничего не увидела?       — Ты можешь ошибаться, царица, — сказала в ответ Лагиша. — С тех пор, как ты предала казни нечестивое квиннийское посольство, прошло чуть больше двух лун. Даже если враги желают сговориться, они могли просто не успеть еще выполнить свои замыслы. Или же… — Верховная жрица нахмурилась. — Или они прибегли к гнусному чародейству, чтобы сокрыть свое коварство. Это кажется мне более вероятным и объясняет внезапную слабость Замтару.       — Если это так, — Киннари гордо выпрямилась, — все их ухищрения не помогут им. Богиня покарает нечестивцев нашей рукой. Я благодарю тебя за беседу, Лагиша, посему передай прочим вещим жрицам мою волю: каждый день обозревать границы Ашрайи. И пусть следят за всеми нашими соседями, в том числе за союзниками. Что бы я ни говорила, леиррские и эввельские мужчины остаются мужчинами, а потому недостойны доверия.       Лагиша распрощалась с царицей, призывая благословение Немертвой на нее саму и ее благочестивые замыслы. По-прежнему величаво Киннари покинула святилище и вышла из храма — под привычные торжественные возгласы младших жриц и плеск голубиных крыльев в напоенном благовониями жарком воздухе. Запряженные в колесницу лошади переступали копытами и встряхивали перьями на головах, утомленные ожиданием стражницы и служанки мигом вскочили. Киннари едва кивнула на поклоны и тронулась в обратный путь, не прекращая размышлять.       Она знала, что в некоторых нечестивых странах чародейство под запретом, в том числе в Квинне. Дума вызвала на губах царицы усмешку: на что ни готовы эти жалкие язычники ради победы — даже на то, что считается грехом в глазах их гнусных божеств-мужчин. Несомненно, без чародейства не обошлось. Но и Ашрайя сильна не одним только чародейством.       Мысли царицы унеслись к четырем главнейшим приграничным крепостям — Мафари на границе с Зинвором, Саифу у эввельской границы, Месаму к северу от озер Нез и Узз, на берегу Зуровари, и Хиду — тоже на берегу, но к югу. Все их стоит укрепить, только как узнать, откуда именно последует первый удар — и с одной ли стороны его нанесут? Если нечестивые язычники-мужчины впрямь прибегли к чародейству, они могут тоже знать о том, что делается в Ашрайе.       Ни к чему ворошить вражье гнездо раньше срока, поняла Киннари. Мощь Немертвой Чейин и ее святых служительниц превыше любого мужского колдовства. Богиня не оставит своих дочерей. И их царица не оставит.

***

      — Он здесь, государь.       Вошедшие Миасин и двое воинов низко поклонились. Король Альгам резко обернулся: будь это любая другая весть, не миновать бы воинам королевского гнева, ибо нынче утром трофейная зала дворца пополнилась очередными свидетельствами его охотничьих удач. Косматая шкура серого медведя, на которой могли бы улечься шестеро взрослых мужчин, сделалась новым ковром, а голова — с оскаленной пастью алого бархата и хрустальными глазами — заняла место на стене. Альгам взирал на трофеи с гордостью: его добыча за один лишь минувший год почти сравнялась с тем, что поместили сюда за всю жизнь его отец и дед.       — Ведите его сюда, — приказал Альгам, подумав. — Только незаметно. Никто не должен знать, что за человека вы схватили и зачем.       Воины вновь поклонились и вышли. Не успели тяжелые резные двери закрыться за ними, как в залу проскользнул, подобрав полы длинного одеяния, Фиват.       — Итак, вы в самом деле желаете этого, государь? — произнес он.       — Да, желаю, — ответил Альгам. — Надо спешить, пока ашрайки не пустили в ход свое колдовство. Пусть он наведет свои чары сегодня же — если, конечно, — король покосился на двери, — он вправду способен на такое. Хотя тот, кто дорожит своей жизнью, сделает что угодно, даже чародей.       Фиват остался непроницаем — с того злосчастного дня он ни разу не заводил больше речей о грехе колдовства и возможных опасностях, как и об убийстве ашрайской царицы. Правда, Альгам достаточно хорошо знал своего советника, за чьим молчанием порой крылись угрозы сильнейшие, чем за словами. Зато преданность свою Фиват не скрывал, а доказывал делом и, вынашивая втайне собственные планы, превыше всего ставил благополучие своего короля и страны.       За дверьми вновь загрохотали шаги воинов. Жадным взором Альгам впился в того, кого они держали под локти обеих рук. Впрочем, он ничего особо не разглядел: чародей — если это правда чародей — был с головы до ног укутан в просторный плащ, из-под которого не доносилось ни звука.       Фиват сделал движение, словно желал уйти. Альгам знаком остановил его, а сам приблизился к воинам и их пленнику.       — Развяжите его, — велел король.       Воины принялись разматывать плотную ткань. Вскоре из-под нее показался аскетичный, даже тщедушный человек лет сорока с ранней плешью и длинной редкой бородой. Он был одет как простолюдин — в выцветшие красные штаны и светло-коричневую суконную рубаху навыпуск, зато обуви не носил. На лице его с острыми чертами, застывшими, точно у мертвеца, жили только глаза — глубоко посаженные, почти бесцветные. В этих глазах, в стиснутых губах, во всей фигуре чародея сквозило одно — безмерный ужас.       — Как тебя зовут? — спросил Альгам.       Запоздало он вспомнил, что вопрос не слишком уместен: чародеи никому не открывают своих подлинных имен, через которые, согласно их суевериям, они делаются беззащитными перед врагами. Однако в ходу у них наверняка есть нечто вроде прозвищ. Сойдет и оно.       — Люди называли меня Сейо — «красная земля», — ответил, помедлив, пленник высоким, глуховатым голосом.       Альгам чуть нахмурился. Чародей не назвал его титулом, не прибавил даже обычного «сударь», раз уж так недогадлив. На миг короля пробрало холодом: а вдруг никакой это не чародей? Или он настолько могуществен, что позволяет себе дерзость?       — Ты знаешь, Сейо, перед кем стоишь? — вновь спросил король.       — За мною явились королевские воины, — ответил чародей и повел тонкой жилистой рукой, — а здесь кругом — воистину королевская роскошь. Не нужно быть мудрецом, чтобы понять, что передо мною король Квинны.       Сейо старался говорить твердо, но голос все равно дрожал. «Боится, будь он сколько угодно чародеем», — улыбнулся в душе Альгам. Чужой страх, особенно страх невиновных, порой пробуждал в нем сочувствие, поэтому он продолжил как можно мягче:       — Ты прав. — Альгам любезно кивнул, словно удовлетворял ходатайство о помиловании. — Можешь не бояться: мы не собираемся предавать тебя казни за твои деяния. Жизни твоей ничто не грозит. — Он вздохнул, умолкнув ненадолго, чтобы придать следующим словам больше веса. — В отличие от нашей Квинны и вообще от всей мирной Дейны.       Чародей по-прежнему глядел непонимающе, хотя лицо его слегка расслабилось. Миасин и воины молчали, как и подобает. До слуха короля донесся легчайший вздох досады, что вырвался у Фивата, но ничем больше советник не выдал своих чувств.       — Полагаем, ты знаешь об Ашрайе, чародей, как и о тамошнем нечестивом колдовстве, — продолжил Альгам. — Киннари, царица Ашрайи, нанесла нам тяжкое оскорбление, кое надлежит смыть кровью. А ее жрицы-колдуньи, о которых мы упоминали, способны видеть то, что происходит в далеких землях, за пределами их проклятого царства. Вот чего мы хотим от тебя: сделай так, чтобы они не смогли ничего увидеть — ни в Квинне, ни в землях наших союзников, ни где-либо вообще.       Сейо ответил не сразу. Альгам же напрасно пытался прочесть по его лицу, о чем он думает. Прозрачные глаза оставались непроницаемы, точно лед.       — Я не смогу сделать подобное, государь, — сказал наконец чародей. — Будь жив мой учитель, казненный полгода тому назад, или некоторые другие, они бы справились. Моя сила и мои умения несколько в другом, я — целитель…       — Знаю-знаю, — махнул рукой Альгам, с досады позабыв о церемониях. — Целитель, возвращающий крепость бессильным мужьям и помогающий зачать бесплодным женам. Однако это не мешает тебе гадать людям, продавать торговцам амулеты на удачу и насылать ко времени дождь и вёдро. Поэтому не скромничай понапрасну. Да, мы могли бы пригрозить тебе казнью. А вместо этого посулим награду — любую, какую пожелаешь.       Вновь Сейо задумался. Несколько раз он порывался заговорить — и замирал с приоткрытым ртом. Как ни подстегивало Альгама нетерпение, он сдержал себя и не стал торопить чародея. Тем более, тому все равно придется согласиться — если не ради награды, то под страхом смерти.       — Хорошо, я согласен, государь, — прозвучали после долгого молчания заветные слова. — И от награды я не откажусь. Она не будет обременительна для вас: я прошу дозволения покинуть Квинну после совершения ритуала, покинуть живым и свободным.       Оба воина под звон брони шагнули вперед. Миасин жестко усмехнулся.       — А больше ты ничего не хочешь, колдун? — спросил он. — Отпустить тебя, чтобы ты побежал в земли наших врагов и известил их, как подлый изменник?       — Зачем? — спокойно ответил Сейо. — Мне нет дела до вражды королей и королевств, но я не желаю зла своей родине, какой бы она ни была. Если же королю Квинны мало моего слова, то, быть может, его убедит клятва. И я клянусь перед ним землею Дейны, которая дает мне силу, что если обрету свободу, то не пойду ни в Ашрайю, ни в другие страны, враждебные Квинне. Если уж идти, то на север, в Землю Богов, которая не зря зовется так…       — Довольно, — нахмурился Альгам. — Мы принимаем твою клятву. Твоя просьба будет исполнена. А пока приступай.       Чародей поклонился. Страх его ушел без следа, весь облик преисполнился неведомого достоинства, такого, что Альгам даже позавидовал.       — Поскольку сила моя — сила земли, то для ритуала мне понадобится земля. Земля Ашрайи — или, на худой конец, то, что касалось ее.       Альгам похолодел. Не иначе, хитрый колдун вправду не желает помогать им, вот и юлит, точно прижатая рогатиной за шею змея. А может, не юлит, и ему в самом деле не обойтись без земли из вражеской страны. Но где ее взять?       Пока Альгам ломал голову, воины и Миасин лишь недоуменно переглядывались. И тогда в тишине зала прозвучал голос Фивата:       — То, что ее касалось, говоришь? Не подойдет ли колесо телеги, той самой, на которой Нанн привез из Ашрайи труп Сигриана? Ее, как я помню, забрали конюхи.       — Если из Ашрайи, то подойдет, — ответил Сейо и обернулся к королю: — Мне совершить ритуал здесь, государь?       — Нет, — ответил Альгам, помедлив на миг. — Не в стенах дворца. Есть одно место — маленький садик за псарней. Идемте туда, мы желаем сами присутствовать при твоем колдовстве. Миасин, закутайте его опять и ведите, куда мы сказали, — и глаз с него не спускайте. А вы, Фиват, и вы оба, — король обернулся к советнику и воинам, — раздобудьте колесо.       К садику пришлось идти боковыми коридорами. Перед тем Миасин приказал еще двум стражам пройти там и разогнать слуг и любопытных царедворцев. Не без тайного трепета Альгам шел вслед за военачальником и закутанным колдуном, а в сердце ожили сомнения, хотя он сам не мог понять, в чем именно сомневается: в том ли, что прибегнул к греховной помощи чародея, или в том, что вообще решил затеять войну с Ашрайей — вернее, с Киннари?       Дощатая стена псарни, из-за которой доносилось порой столь милое сердцу Альгама урчание, была обсажена разновидностью кустарника ллек, не цветущего, чтобы не отбить у псов обоняние. Ряды того же кустарника разделяли лужайки для выгула. Ту часть, что примыкала к дворцовой стене, окружали смолистые сосны — именно туда приказал идти Альгам.       Вскоре к ним присоединился Фиват, казавшийся непривычно бледным, перекошенный рот выдавал недюжинное волнение. Следом посланные воины тащили колесо, не сбитое, как делали в Квинне, а целиком вырезанное из дерева. Они грохнули его на землю и отчего-то отряхнулись. Тем временем Миасин освободил чародея от плаща.       — Что еще нужно для ворожбы, Сейо? — спросил Альгам с долей нетерпения. — Скажи, и тебе все принесут.       — Все, что мне нужно, здесь, государь, — ответил чародей.       Он слегка повел обеими руками, пошевелил пальцами, и все дружно отступили. Когда Сейо зашагал к душистой сосновой стене, воины дернулись было за ним, но король велел им остановиться. Чародей же всего лишь отломил с ближайшей ветки колючую темно-зеленую лапу и сковырнул со ствола немного смолы. Все это он положил на ашрайское колесо, затем прибавил пучок сорванной под ногами травы — самой обычной, как показалось Альгаму, — и пригоршню земли, которой он посыпал колесо, как повар посыпает жаркое ларокским душистым перцем.       — Какие земли нужно оградить от взора жриц, государь? — спросил Сейо, когда закончил приготовления.       — Квинну, Зинвор и Мажани, — сказал Альгам. — Затем все граничащие с Ашрайей: Пертамею, Эввель, Леирр. Хотя две последние считаются их союзниками, туда мы тоже… — Он осекся, сообразив, что едва не поведал чародею свои замыслы. — Словом, довольно этих шести. Начинай.       — Ни у кого из вас нет на шее звезды Единого? — уточнил напоследок Сейо. — Нет? Хорошо, тогда я начну.       Он извлек из-за пазухи мешочек, откуда вынул горсть порошка, похожего на обычную пыль, и огниво с трутом. Порошком чародей посыпал колесо и то, что лежало на нем, — и все это вспыхнуло от одной-единственной искры. Ярко-желтое пламя подалось в стороны, словно стекало с колеса на землю; сосновая ветка и трава вмиг обратились в прах. Повинуясь движениям рук Сейо, огонь заклубился и стал похож на замысловатый узел. Колесо шипело и трещало, как будто сопротивлялось колдовству, — и Альгаму почудилось в этих звуках неведомое наречие, прежде чем заговорил сам чародей.       Тонкий голос его резал слух, будто истошный женский визг. Смутно различал Альгам в непонятных словах названия стран, которые должно было защитить от ашрайских жриц. А уж что говорил чародей и кого призывал, того не знал, быть может, сам Единый. Оставалось лишь надеяться, что колдун не наведет чары на них самих.       Альгам глянул на свою свиту. Уже смеркалось, и на их лицах мелькали то черные тени, то желтоватый отсвет чародейского пламени. Миасин казался бесстрастным, как всегда, зато воины как будто собрали все свое мужество, чтобы не обратиться в позорное бегство. Фиват тоже выглядел напуганным, но вряд ли его напугало само колдовство. Он походил на человека, который поставил на кон все и теперь страшится, как бы дело не пошло прахом.       Тем временем колдовской огонь утих, а потом и угас. От колеса остался неровный обугленный кусок, подсвеченный алым. Сейо взмахнул рукой, подзывая короля.       — Подойдите, государь, и взгляните.       Альгам подошел, стараясь ступать ровно и твердо. Сейо молча указал ему на останки колеса. Король вгляделся: обгорелый кусок дерева напоминал видом Ашрайю, как ее принято изображать на картах.       — Пламя земли очертило границы, — произнес чародей чуть охрипшим голосом. — Все, что снаружи их, ограждено от любого взора, способного проникать глубже обычных смертных глаз. Вздумай кто-нибудь из ашрайских колдуний заглянуть за пределы их земли, они увидят обычную жизнь, мир и покой. Но помните, государь: чары не вечны. К тому же я один, а ашраек-чародеек много. Поэтому не медлите. И помните о своем обещании мне.       — Мы помним, — кивнул Альгам, припомнив заодно, что за колдовство нельзя благодарить. — И сдержим свое обещание. Только попозже — придется тебе подождать, чародей. — Король обернулся к Миасину и воинам: — Отведите его в тайный покой рядом с молельней. Обращаться хорошо, кормить и поить с нашего стола, но стеречь днем и ночью. И пошлите за Апронианом — мы желаем поговорить с ним.       Сейо на миг переменился в лице, открыл было рот, но не успел ничего сказать: на него вновь набросили плащ и повели прочь из сада. Альгам и Фиват неспешно зашагали следом. Советник как будто пришел в себя, хотя по-прежнему казался встревоженным и молчал. Альгам же радовался удачной задумке.       Этот чародей еще пригодится, в том числе во время войны: мало ли на что способны ашрайские колдуньи. Даже если он погибнет, не жаль — в любом случае он заслуживает смерти по законам Квинны. Если же уцелеет, и придет пора исполнить обещание, оно будет исполнено. А вслед колдуну тайно отправятся двое-трое переодетых воинов, дабы проследить, чтобы он не пересек границу Квинны.