Дочь Немертвой Богини

      — Господин Эддемоз! Господин, проснитесь! Ужасные вести!       Купец приподнялся на локте и спросонья взглянул на Кеадо. За узким окном гостиничного дома было темно, хотя ночной мрак уже готовился подернуться серым. Светильник в руке слуги бросал желтоватые пятна на его лицо: глаза вытаращены, губы и щеки трясутся, отчего зеленые растийские узоры сделались как никогда похожими на уродливых червей.       — Что еще?       Эддемоз резко сел в постели, поправил смятую рубаху. Слишком хорошо он знал Кеадо, чтобы усомниться в его вестях. Дремота вмиг слетела, точно отброшенное шелковое одеяло.       — Еще не рассвело, а весь город уже гудит, господин, — сказал Кеадо, совладав с собой. — Сегодня ночью пытались убить царицу. Погибло больше десятка стражниц, многие ранены, но сама она жива. А убийца, — медленно, с нажимом прибавил слуга, — схвачен.       — О Меднорукий! — выдохнул Эддемоз: в такие мгновения он всегда поминал богов материнской родины. — Ты хочешь сказать, что…       — Да, это он, господин, кто же еще. И он потерпел неудачу. Он вошел в город два дня назад вместе с нами, его видели стражницы у ворот. Если начнут доискиваться…       — Знаю! — Эддемоз вскочил и, не дожидаясь помощи слуги, схватил сложенную на сундуке одежду. — Живо поднимай всех! Мы уезжаем, прямо сейчас.       Руки купца дрожали, пока он натягивал штаны и никак не мог попасть в рукава. Кеадо же не двинулся с места.       — И еще, господин, — продолжил он, — стражницы у ворот пересчитали и записали всех и выдали каждому пропуск. Когда мы будем уезжать, они вновь пересчитают и нас, и бляхи. И если одной не достанет…       — Достанет. — Уже уверенной рукой Эддемоз затянул пояс, накинул плащ. — Его бляха у меня, как и оружие, и деньги. Живо раскуйте кого-нибудь из рабов повыше, оденьте поприличнее, бляху ему на шею, а самого — в повозку, к слугам. Считать-то они считают, зато в лица не глядят. Вряд ли они запомнили его… хотя такого запомнишь.       — Даже жаль, господин, — позволил себе добавить Кеадо. — Этот северянин один стоил побольше, чем все наши парни, вместе взятые. Должно быть, поэтому никто до сих пор не пришел за нами…       — Я знал, что ему можно доверять, — кивнул Эддемоз. — А ты, если не хочешь, чтобы все мы разделили его участь, живо беги и сделай, как я сказал.       Яркий рассвет словно пытался пробить стены города, когда караван Эддемоза оставил их позади. Хитрость с подменой удалась: стражницы в самом деле не приглядывались к лицам, а лишь сверились со своим списком и пересчитали всех — кроме рабов, среди которых не осталось женщин, зато прибавилось мужчин. Правда, начальница отобрала у Эддемоза свиток-пропуск и заявила, что отныне волею царицы Киннари въезд в столицу чужестранцам запрещен навсегда.       Эддемоз покорно подчинился, благодаря всех богов Дейны за то, что дешево отделался. Царица Киннари всего лишь изгнала их из столицы и запретила впредь торговать здесь — а ведь могла схватить и казнить всех без суда и разбирательства и заодно прибрать имущество. «Видно, сама понимает, что с купцами нельзя ссориться», — размышлял по дороге Эддемоз. — «С квиннийским посольством она, конечно, сглупила, клянусь Медноруким. Кто знает — вдруг она сама это поняла? А может, ей просто не до нас…»       Кеадо был прав: наемника-северянина по имени Вьяртан в самом деле было жаль. Парень он с головой, дело свое знает, да и чужие наречия схватывает на лету. Но и на старуху бывает проруха, как говорят в народе. Как бы ни уважал Эддемоз господина Фивата, квиннийского советника, план его был обречен с самого начала. За каким шуфом посылать в город, где правят женщины, убийцу-мужчину?       «Да будут твои северные боги милостивы к тебе», — сказал мысленно Эддемоз, оглянувшись в последний раз на город, — «чтобы ты быстро нашел путь на ваш небесный остров. Участь твоя, конечно, незавидна. Но ты сам знал, на что идешь. А знай это я, так ни за какие деньги не связался бы с тобой».       Впрочем, что до денег, то Эддемозу было грех жаловаться. Как сказал Фиват, в случае неудачи деньги наемника принадлежат ему. А заодно — бесценная серьга-самоцвет, которой гораздо лучше будет у него, чем в ухе какой-нибудь мерзкой ашрайки.       А пока купеческий караван поворачивал на юго-запад, к Зинвору. Позабыв о неприятностях, Эддемоз мысленно подсчитывал будущие барыши: вчерашний и позавчерашний торг прошел удачно, и за некоторых из новоприобретенных рабов можно будет выручить в Зинворе или в Лароке целое состояние. В таких размышлениях он поднял голову к небу — и заметил, что окоем на западе потемнел, несмотря на раннее утро. Не иначе, грозит песчаной бурей, какие часто случаются здесь.       Эддемоз вновь воззвал ко всем богам Дейны и велел вознице подхлестнуть лошадей.

***

      Казалось, никогда прежде на площади Ашрайи не бывало столько народу. Любимые Лучезарной Владычицей зрелища всегда собирали толпы, но разве каждый день предают здесь смерти подосланных к царице убийц? Эта весть, опередившая даже рассвет, облетела весь город, обрастая слухами, подробностями и предположениями. И сейчас пропахшая потом, дымом, жиром, свежим хлебом, пряностями и благовониями толпа, что окружила каменный помост для казней, гудела, точно далекое Южное море.       — Покуситься на жизнь самой царицы! Пробраться во дворец, перебить стражу! Да проклянет его Богиня, этого не может быть!       — Чтобы мужчина оказался столь храбрым?       — Какой же храбрости ждать от мужчин? Этот убийца либо безумен, либо одержим злыми чарами.       — Надо было обратиться к жрицам Богини…       — Говорят, именно чары помогли ему молчать на допросе, если только это правда. Мужчины слабы…       — От того, что будет с ним здесь, никакие чары не спасут! Вот начнут ломать кости, сдирать кожу и рвать мясо клещами…       Солнце не успело подняться над взвинченной толпой, когда гул перекрыли отдаленные крики: «Тише, тише! Царица едет! Дорогу Солнцу Ашрайи, возлюбленной Дочери Немертвой!» Зашелестели покрывала, женщины дружно повернули головы, готовясь встретить свою божественную повелительницу хвалебными кликами. Всех рабов, стоящих в толпе рядом с госпожами, заставили склониться.       Промчались одетые в белое девочки, ветер разнес по всей площади цветочные лепестки и дух разбрызганных благовоний. Зазвенела мостовая от поступи стражи, многие в толпе прищурились — столь ярко сверкала их броня. Белоснежные лошади фыркали, дрожали золотистые перья на их головах. Наконец, показалась колесница, которой правила по обыкновению сама царица Киннари, прекрасная и бессмертная дочь Богини.       Многие женщины, особенно молодые, заметили, что сегодня царица одета и причесана иначе. Обычно распущенные вдоль безупречного стана, ее волосы были подняты у висков к самому венцу и спускались змеистыми прядями вдоль щек, наполовину скрывая лицо. Даже ветер почти не колыхал их. Грудь же царицы от самой шеи закрывало тяжелое на вид чеканное золотое ожерелье, усыпанное жемчугом и рубинами. Этот роскошный, поистине царский убор вызвал у многих восторженные крики.       Царица улыбалась, сверкая зубами, и простирала свободную руку к подданным. Славословия не заставили себя долго ждать: от громогласных ликований толпы впору было оглохнуть, а знойный воздух словно сделался еще жарче. Колесница въехала на площадь, окруженная со всех сторон блистающими рядами красавиц-стражниц. Шедшую следом госпожу Шаалу, сильную и смуглую, и ее помощниц встретили не менее громкими криками, которые вскоре переросли в низкий угрожающий гул. Толпа жаждала увидеть того, кто посмел покуситься на жизнь их повелительницы.       Его вела одна из воительниц, держа за цепь, прикрепленную к той, что сковывала его руки. Следом шла Дешна, младшая помощница госпожи Шаалу, белокурая девушка не старше семнадцати лет, с развернутым хлыстом и пускала свое орудие в дело, стоило осужденному запнуться или помедлить хотя бы миг. Толпа загудела громче, тысячи глаз впились в высокого, залитого кровью мужчину, ради зрелища смерти которого они и собрались здесь.       На груди, животе и ногах его вспухли темные следы ожогов. Такой же след во всю левую щеку делал его лицо омерзительно уродливым — впрочем, разве бывают убийцы красивыми? Разгневанное солнце, око Богини, сурово жгло его обнаженное тело, а резвый хлыст чуть ли не каждый миг рассекал то плечи, то спину, рассыпая брызги крови.       И все же он шел сам, стараясь держаться прямо, несмотря на раны, зной, хлыст и стражницу, что дергала цепь. Порой он вскидывал худое, заросшее рыжеватой бородой лицо к небу и облизывал пересохшие губы, с которых не срывалось ни звука — только тяжкое, хриплое дыхание. Потемневшие глаза были мутны, грязные растрепанные волосы торчали во все стороны.       Казалось, все дома вокруг, земля и даже небо сотряслись от криков: «Будь ты проклят, убийца! Нечестивец! Язычник! Гнусное отродье!» Толпа вопила и гудела так яростно, что шедшим позади стражницам пришлось сдерживать ее и прикрывать осужденного. Впрочем, гневные крики так и остались криками. Вскоре они сменились другими — новыми хвалами царице Киннари, спасенной от рук презренного мужчины священным покровом Немертвой Чейин.       Царица сошла с колесницы и величаво зашагала к своему обычному месту, устроенному под расшитым шелковым навесом напротив помоста для казней. Стражницы тоже заняли свои места: кто рядом с царицей, кто у помоста. А по каменным ступеням уже поднимались палачи, ведя осужденного.       Толпа притихла, лишь кое-где раздавались отдельные голоса, шиканье и жадные вздохи предвкушения. Звонкий, твердый голос стражницы пронесся над площадью, заставив примолкнуть всех: она объявляла вину чужестранца, осужденного на пытки и смерть за покушение на жизнь Солнца Ашрайи. Прежде чем царица подала знак госпоже Шаалу, стражница произнесла еще несколько слов — древний, освященный временем обычай.       Много лет прошло с тех пор, как на эти слова последний раз звучал ответ. И случилось так, что сегодня он прозвучал.

***

      Орима ниже надвинула на лоб край покрывала, поправила прилипшую к щеке прядь жестких темных волос. В море этих радостных кликов — Богиня весть, насколько искренних, — она казалась самой себе молчаливой скалой. Благо, никто не смотрел на нее — столь поглощены все грядущим зрелищем. Когда прошли стражницы и показалась колесница Киннари, Орима чуть слышно скрежетнула зубами.       «Дочь ослушницы».       Это клеймо она носила с ранних лет. Когда-то вот такая же толпа радостно драла глотки и славила царицу перед тем, как на этом самом помосте приняла смерть женщина по имени Киррин, мать Оримы, вместе со своим рабом, ее отцом. Сама она того не видела: ее, двухлетнюю, увели в храм, где вещая жрица взглянула на указанный ей Богиней путь. И пришлось следовать ему, и ни разу не срывался с ее уст роковой вопрос, который мог стоить ей, как и матери, жизни: «Почему? Почему она должна была убить отца, если она любила его?» Себе же она задавала его постоянно — и не обретала ответа.       Орима помнила отца. Помнила, что мать вовсе не видела в нем низкое, мерзкое существо, волею злых божеств наделенное речью и подобием разума, как учат жрицы. Помнила, что есть в Ашрайе женщины, которые думают так же. Но что они могут против злой и могущественной воли, воли Киннари?       «Если бы я могла, я бы отомстила за них…»       Такие мысли приходили к ней всякий раз, когда наступал день развлечения царицы. Орима утерла вспотевшее лицо, сжала кулаки в очередном приступе злобного бессилия. Невидящим взором она смотрела, как на помост поднимаются палачи, как волокут за собой на цепи окровавленного чужестранца, который решился на невозможное — и потерпел неудачу. И сейчас он сполна ответит за свою храбрость, что бы ни вело его.       Пронзительный голос стражницы словно резал и уши, и тяжелый, раскаленный от зноя и кровавой жажды воздух вокруг. Орима отгородилась от него, как делала всегда, приходя по воле царицы смотреть на казни. И тогда стражница умолкла на миг и произнесла положенные по обычаю слова:       — Волею Немертвой и милостью Бессмертной царицы, если любая из дочерей Богини, способных понести, пожелает взять жизнь этого мужчины, пусть она выйдет и возьмет!       Вновь настала тишина — никогда на памяти Оримы ее не нарушал ничей голос. Да и кто осмелится посягнуть на чужестранца-нечестивца, желавшего убить царицу, кто посмеет лишить Киннари любимой забавы? И все же, случись подобное, она не отступила бы от древнего обычая.       «Она не отступила бы…»       От внезапно пришедшей мысли Ориму вмиг бросило в жар, затем в холод, ноги едва не подкосились. Да, Киннари не посмеет отступить. Она будет злиться, негодовать — но отказать не решится. Значит, остается одно.       — Я возьму!       Орима сама не ожидала того, как быстро сорвались с ее уст заветные слова. Отступать же теперь было некуда. Она выпрямилась, отвела с лица покрывало и зашагала вперед сквозь толпу, что расступалась перед нею. Нет, не расступалась — шарахалась в немом ужасе.       Стражница, которая уже обернулась к царице в ожидании знака, так и замерла с приоткрытым ртом. Вид у нее был столь глупый, что поневоле рассмеешься — только никто не смеялся. Царица же вскочила с сидения, ее волосы колыхнулись, точно ползущие вдоль щек змеи. Она молчала, но лицо ее и взгляд были страшны, глаза пылали, как раскаленные уголья.       Орима шла, ступая твердо, словно сама должна была принять смерть на этом помосте. Она улыбалась. «Даже ты, зовущая себя бессмертной, не посмеешь отступиться от своего слова, не решишься бросить псам древний обычай. Пусть я не могу убить тебя, пусть даже никто не может. Зато досадить тебе я могу».       Тем же твердым шагом Орима приблизилась к помосту и поставила ногу на первую ступень. Что делать дальше, она не знала. И тогда к ней обратилась стражница, которая как будто опомнилась и вновь приняла важный вид.       — Кто ты? — сказала она, глядя на Ориму. — Назови себя.       Назад пути не было. Сотни и тысячи глаз жгли Ориму не хуже яростного солнца, и она ответила:       — Меня зовут Орима, ремесло мое — врачевание. Мне восемнадцатый год, кровь моя давно сгорела в жертвенном огне Богини, дочерей же у меня нет. — Она выдохнула, сжала под покрывалом взмокшие ладони. — Вот я и решила родить.       — И ты не нашла никого лучше, чем продажный убийца?       Толпа заахала, загудела, ибо эти слова произнесла сама царица. Она все так же стояла, выпрямившись во весь рост и сжав кулаки, белая от неудержимого гнева. Голос ее звенел, точно тетива тугого лука, и разил не хуже каленых стрел.       — Да, о Солнце Ашрайи, — невозмутимо ответила ей Орима с поклоном.       «Потому что он хотел убить не кого-то, а тебя!» — прибавила она мысленно и продолжила вслух, хотя ей никто не дозволял:       — Я упомянула, что занимаюсь врачеванием, поэтому я умею оценивать телесные силы женщин и мужчин. Если он сумел с такими ранами дойти от дворца до площади, значит, он достаточно силен, чтобы дать жизнь новой дочери Богини.       Рядом раздался короткий, отрывистый смешок — точно хлопок в ладоши. Орима вскинула голову. Это смеялся осужденный мужчина, смеялся открыто, хрипло, так, что зубы сверкали в окровавленной бороде. Старшая из палачей, Шаалу, тотчас ударила его по лицу, разбив нос и губы. Он сплюнул кровь, усмешка его не исчезла. И все же он пошатнулся, и глаза его сделались мутнее.       Усилием воли Орима заставила себя вновь обратить взор на царицу. Одно лишь мгновение та глядела на нее, словно желала умертвить взглядом. Но расчет оказался верен, а древние установления — сильнее впитанной с юных лет ненависти. Царица резко кивнула, так, что закачались подвески венца, и быстрым шагом, не глядя ни на кого, сошла с возвышения, где сидела.       — Не лучший выбор, — заметила стражница. — Но Бессмертная Владычица сказала свое слово. Он твой. Ты знаешь, что завтра поутру он должен умереть от твоей руки.       — Знаю, — отозвалась Орима с поклоном. — Так и будет.       «А что будет теперь со мной, Богиня весть», — думала она, пока поднималась по ступеням. — «Теперь я вдвойне под подозрением: дочь ослушницы, да еще испортила Киннари любимое удовольствие. И ради чего — вернее, ради кого?»       Палачи сняли с рук мужчины цепи и толкнули его к Ориме. Она же в знак власти набросила на него свое покрывало — ее саму солнце обычно щадило, да и дом ее недалеко, дойдет. Поддерживая мужчину под локоть — похоже, вывихнутый, — Орима все так же спокойно зашагала сквозь толпу. Женщины гудели ей вслед и расступались, площадь медленно пустела. Столь желанное для многих зрелище было испорчено.       Орима шла по раскаленным улицам сквозь злобные и ехидные выкрики, вытянутые в ее сторону пальцы и укоризненные, а то и враждебные взгляды. Ничем больше ей не могли досадить: отныне этот мужчина считался ее рабом, ее имуществом, пускай всего до завтрашнего утра. А за порчу имущества полагается суровое наказание. Пусть кричат, пусть смеются, пусть болтают что хотят. Зато мало кто осмелился бы сделать нечто подобное и вот так прилюдно унизить гордую Киннари.       Несмотря на поддержку, мужчина шел с трудом, явно собирая последние силы. Неудивительно — должно быть, понимает, что упади он здесь, на улице, она его не дотащит одна, он же весит наверняка не меньше семидесяти груашей. Задыхаясь от вони пота и засохшей крови, Орима впервые задумалась: что ей с ним делать? Мелькнувшая в голове мысль одновременно испугала и воодушевила, заставила содрогнуться и поневоле ускорить шаг. Благо, оставалось недалеко до дома.       Смерти мужчина не заслужил — уже потому, что намеревался убить Киннари.

***

      Едва Орима переступила порог дома, как случилось неизбежное: мужчина рухнул без чувств. Последние триста шагов он еле шел, припадая на раненую ногу, и не дышал, а скорее хрипел, словно ему не хватало воздуха. За все время пути он не проронил ни слова, ни разу не взглянул на свою спасительницу. Впрочем, Орима не ждала благодарности, да и вряд ли поняла бы речь чужестранца, как и он — ее.       Орима взялась за концы покрывала и, поднатужившись, потянула. Полотно почти сразу треснуло, зато ей удалось затащить мужчину в дом, ближе к окну. Сама вся в поту и пыли, она сердито выдохнула и вымыла руки в глиняной лохани. Затем настал черед ее ларца с целительными снадобьями.       Для того, чтобы промыть все раны, Ориме пришлось опустошить склянку с настойкой кушуг. Левый локоть и правое плечо мужчины в самом деле оказались вывихнуты, и ей стоило немалых трудов вправить кости. Пока Орима занималась этим, она поневоле разглядывала спасенного — благо, он был без сознания и не мешал ей делать ни то, ни другое.       Лицо его не показалось ей привлекательным — искаженное болью, распухшее от побоев и ожога. Смывая с него пыль и кровь, она отметила, что черты его тверды и суровы, хотя и не красивы. Видно, этот мужчина силен не только телом. Тело же его было для Оримы точно развернутый свиток тинш, который нетрудно прочесть.       Под нынешними ранами виднелись многочисленные следы старых. Такой шрам, как на правом боку, могло оставить лишь копье. Порезы на предплечьях — явно следы ножей: может, бой, а может, пьяная драка, кто знает. На левой голени — следы перелома, такого, когда сломанная кость протыкает плоть и кожу насквозь и выходит наружу. На плечах и над правым соском — следы сильных ожогов: случайно так не обожжешься. На животе, у нижних ребер — бледные бугристые полосы, какие могут остаться, если здесь сдирали кожу. И еще десятки следов от клинков и стрел.       Итак, перед нею был воин, знавший битвы и плен. Пока Орима перевязывала ему бедро, в душе ее зажглось нечто, словно недавние ее думы и сомнения наконец сложились в ясную цель. Да, он не должен умереть, а она должна спасти его, пускай даже он — мужчина, ненавистное Богине существо. Только удастся ли это? Кто знает, куда заведет царицу Киннари злоба и мстительность.       Чтобы перевязать левый бок, грудь и живот, Ориме пришлось бы приподнять мужчину или перевернуть. Руки отчего-то ослабели, и она никак не могла сдвинуть его с места. Наконец, ей это удалось, она просунула ему под спину край полотняной ленты — и до нее донесся долгий, хриплый выдох, похожий на стон. В следующий миг мужчина пошевелился и попытался сам повернуться набок.       — Не спеши, — сказала ему Орима, запоздало вспомнив, что он не понимает ее.       Он пробормотал что-то на незнакомом наречии, но тотчас задохнулся и закашлялся, так, что его вывернуло желчью. Орима вновь отерла его лицо и поднесла к разбитым губам чашу с водой. Он глотнул, медленно облизал губы и вновь потянулся к чаше.       — Я же говорю, не спеши, — повторила Орима, придерживая его голову свободной рукой.       Наконец, он утолил жажду и открыл глаза. Они еще были мутны, серо-зеленые, как дикий камень. Расширенные зрачки понемногу сужались, взгляд делался осмысленным, пока не остановился на Ориме и ее руке с пустой чашей.       — Ты кто? — выдохнул он.       Чаша с глухим стуком покатилась по полу. Орима в изумлении зажала себе рот рукой: чужестранец обратился к ней по-ашрайски! В его речи слышался тяжелый, незнакомый говор, но понять можно было без труда.       — Откуда ты знаешь наш язык? — вырвалось у Оримы.       «Я должна была догадаться раньше!» — упрекнула она себя. То-то он хохотал на помосте, когда она потребовала его жизнь. Не смеялся бы, если бы не понимал.       Он вновь усмехнулся — совсем как тогда, зло и жестоко.       — Просто знаю, — сказал он и помолчал, словно припоминал что-то. — А ты… Вспомнил, ты Орима — ты же назвала себя там… — Лицо его исказилось, но не болью и не желчной ухмылкой, а ненавистью.       — По нашим законам ты не смеешь называть меня по имени, мужчина, — ответила Орима, жестче, чем хотела. — Я взяла тебя, ты принадлежишь мне полностью, твоя жизнь и смерть в моей воле…       — Это я понял, — сказал он, глаза колюче засверкали. — Так зачем ты спасла меня от казни — в самом деле вздумала родить ребенка? — Он приподнялся на локте, оглядел себя и мрачно хохотнул. — Вряд ли я сейчас на что-то сгожусь.       Ориме показалось, что ей в лицо плеснули кипятком.       — Хотела бы я родить, — бросила она, скрежетнув зубами, — так выбрала бы в отцы своей дочери что-нибудь получше. Не твое дело, почему я спасла тебя. Лучше поднимись, если можешь, чтобы я тебя перевязала.       С той же колючей, холодной усмешкой в глазах он приподнялся и сел, даже развел руки в стороны, чтобы не мешать. Орима смазала раны бальзамом и перевязала, не слишком туго затягивая. Руки ее дрожали, в груди клокотала злость. Она не ждала благодарности, тем более, от мужчины. И все же он мог быть учтивее.       Молча Орима промыла и смазала раны от хлыста на плечах и спине мужчины — перевязывать их было ни к чему. Вновь наполнив чашу водой, она брызнула туда настойки эхенн и дала ему выпить, чтобы предотвратить лихорадку. На сей раз он кивнул без всякой усмешки и попытался улечься, хотя шипел сквозь зубы и морщился. Наконец, он кое-как устроился на правом боку.       — Держи, прикройся. — Орима кинула ему старое покрывало, которое давно собиралась пустить на тряпки. — Пока отдыхай, а там поглядим.       Он взял покрывало — правда, оно прикрыло его лишь от лодыжек до нижних ребер, слишком высок он был. Положив согнутую руку под голову, он смотрел на Ориму, и она поневоле оторвалась от начатой было уборки.       — Чего ты боишься? — спросил он, прищурившись.       Орима со стуком отставила лохань с мокнущей в ней тряпкой.       — Ты не смеешь первым заговаривать со мной, мужчина, — сказала она. — Тем более, спрашивать. Вот если я сама обращусь к тебе…       — Что поделать, я человек вольный, — ответил он и потянулся. — Если хочу, говорю. А не хочу, — глаза вновь колюче засверкали, — не говорю.       — Оно и видно, — скривилась Орима. — Недаром тебя так отделали в застенке. — Он не ответил, и она прибавила, сама не зная, почему: — Ты даже не спросишь, что с тобой будет?       — Очевидно, то, что ты пожелаешь, — ухмыльнулся он, хотя выглядел озадаченно. — Дай-ка подумаю. Рожать от меня ты не собираешься. А захоти ты убить меня, зачем тебе было возиться со мной, целительница? Значит, я для чего-то нужен тебе.       — Не нужен, — отрезала Орима почти злобно.       Он молча кивнул с тенью той же усмешки и закрыл глаза. Орима подтерла пол, выплеснула грязную воду во двор, собрала окровавленное тряпье, но убирать ларец с лекарствами не стала. Усевшись на скамью, она принялась рвать чистую ветошь на полосы для следующей перевязки. А дерзкий чужестранец, который, казалось, уснул, не шел у нее из головы.       Ведь угадал, будь он проклят: она боялась. Боялась мести озлобленной Киннари, боялась в любой миг услышать за окном поступь стражи, пришедшей за ними обоими. Хотя вряд ли они придут сейчас, днем. Орима припомнила четыре-пять случаев, когда женщин находили утром убитыми в собственных домах: казнить открыто не за что, но и в живых оставлять нельзя. А она теперь дважды под подозрением. Да и чужестранцу никто не простит покушения на Киннари.       Он в самом деле нужен ей, поняла Орима, — нужен на такой вот случай. А потом пусть идет куда угодно и как угодно. Правда, он тяжело ранен, но, как говорят, жажда жизни придает сил даже умирающим.       До самого вечера Орима не находила себе места. Никто не пришел к ней, даже любопытные соседки, и это был дурной знак. Ни одно дело у нее не спорилось: рассыпались целебные травы, разбилась оброненная склянка, а когда Орима вздумала разжечь огонь, то выпустила из рук едва затлевший трут, сама тут же наступила на него и раздавила в труху. Злобно помянув ходрайских горных духов, Орима упала на скамью и молча уставилась на спящего мужчину.       А он вправду спал, едва слышно дыша, разве что порой вздрагивал во сне. Орима несколько раз коснулась его лба и шеи: жара не было, кровь билась ровно. Опухоль от ожога на лице слегка опала, и он показался ей не таким уж некрасивым — просто усталым, измученным и отчего-то несчастным.       Он проспал до самых сумерек. Ориме к тому времени наскучило безделье, и она рылась в ларе со старой одеждой, переложенной душистыми травами, когда всем телом ощутила на себе пронзительный взгляд. Затем послышался шорох, долгий выдох и бормотание, похожее на брань. Орима обернулась: мужчина смотрел на нее, но молчал, хотя не прятал дерзкой ухмылки.       Отчего-то она не оскорбила Ориму.       — Лучше? — спросила она.       — Да, — кивнул он. — Спасибо.       Прежде чем Орима успела ощутить укол совести — все же рано она причислила его к неблагодарным псам, — он продолжил:       — Так чего ты боишься?       — Мести, — тотчас ответила она. — Мести Киннари. Если ты думаешь, что твое спасение сойдет мне с рук, то ошибаешься. Уже смеркается, а значит, в любой миг может явиться стража и убить нас обоих.       — И чего ты ждешь? — Глаза его засверкали. — Дай мне оружие. Вдвоем нам будет проще справиться.       — Ты много мнишь о себе, мужчина, — сказала Орима. — Оружие захотел… Не знаю, достанет ли тебе сил даже выйти по нужде, чтобы мне не выносить за тобой…       — Достанет, не тревожься… госпожа, — прибавил он с легчайшей улыбкой. — Кстати, самое время. Разве что… — Он покосился на покрывало.       Орима вернулась к ларю и бросила мужчине старые короткие штаны, какие обычно носили рабы, и почти расползшуюся от времени рубаху без рукавов; и то, и другое — из грубого некрашеного полотна. Когда-то они принадлежали ее отцу, казненному вместе с матерью, и Орима сама не знала, почему до сих пор хранит это ветхое тряпье. Однако печалиться было некогда. Орима сняла повязки с ран и наложила новые; теперь она управилась быстрее, поскольку мужчина помогал ей, проявив немалую сноровку. Руками он владел хорошо: на них почти не было ран, только ладони разодраны ногтями да на запястьях торчали кровавые лохмотья кожи и голого мяса, сейчас слегка поджившие от бальзама. После этого мужчина принялся одеваться, а Орима вернулась к своему ларцу и вынула самую заветную свою склянку.       — Пей, — велела она, налив в чашу добрую половину.       Мужчина, уже одетый, медленно поднялся на ноги, чуть качнувшись, и взял чашу. Голубоватая жидкость — хута — заставила его закашляться, он отер усы и посмотрел на Ориму.       — Надеюсь, не отравишь?       — Наоборот, — сказала она. — Этот напиток придает сил, а они тебе понадобятся, если хочешь жить. Теперь иди на двор и сразу налево. И не вздумай сбежать, — прибавила она ему в спину.       — Куда? — только и сказал он и вышел.       Когда он вернулся, Орима вытащила свои скромные припасы: вчерашний пресный хлеб, зелень и треть копченой утки. Мужчина ел мало и осторожно — должно быть, из-за раны на лице, а потом попросил напиться. Чаша у Оримы была только одна, и они осушили ее по очереди.       — Держи.       Орима протянула ему нож длиной в две пяди, сама же взяла кинжал: оружие имелось у каждой ашрайки, ибо все женщины обязаны были владеть им на случай войны, если не достанет войска и потребуется ополчение. Глядя на то, как вспыхнули глаза мужчины, как сжались на костяной рукояти длинные, сильные пальцы, Орима на миг усомнилась. «Что помешает ему убить меня сейчас? Хотя это было бы глупо: без моей помощи ему не выбраться из города. А он не похож на глупца».       Она указала ему на окно, сама же встала за дверью, прислушиваясь. Уличная суета понемногу стихала, привычные резкие голоса становились тише, хотя в каждом звуке Ориме чудилась угроза — шаги стражи и звон брони. Однако не она услышала их первой.       — Идут, — шепнул вдруг мужчина. — Трое.       Орима встрепенулась — она ничего не слышала.       — С чего ты взял?       — Слышу. — Он усмехнулся. — На ваших доблестных воительницах броня гремит, точно кружки на подносе у пьяного подавальщика.       — Конечно, о чем еще мужчина может говорить, как не о выпивке… — начала было Орима — и тут же осеклась, позабыв обиду.       Теперь шаги снаружи были ясно слышны. Калитку постарались открыть осторожнее, но она все равно скрипнула — невольно Орима порадовалась, что не смазала ее. На миг шаги замерли, кто-то пробормотал несколько слов. Судя по звукам, стражницы не разделились, а все вместе двинулись к двери.       Мужчина с ножом наготове отошел от окна и встал напротив Оримы. Она посмотрела на него в упор, он чуть заметно кивнул. В дверь ударил крепкий кулак — очевидно, стражницы ожидали, что она будет заперта. Но дверь поддалась, и стучавшая ввалилась в дом.       Движения Орима не заметила — лишь блеск ножа, тучу кровавых брызг, и первая стражница упала на пол, заливая его кровью из рассеченного горла. Видимо, эта быстрота дорого далась мужчине: он покачнулся и едва не согнулся от боли. В дом ворвалась вторая стражница — Орима узнала Фешери, с которой когда-то была вместе в училище Богини. Это не помешало ей избежать копья давней приятельницы и нанести удар кинжалом в брешь доспехов.       Третья стражница, постарше, оказалась умнее — помчалась обратно к калитке. Орима бросилась за нею, не заметив дергающейся ноги убитой Фешери, и споткнулась. Она услышала хриплый выдох, мимо нее промелькнула высокая тень. На ее глазах мужчина догнал стражницу у самой калитки и схватил было за горло, когда она взмахнула кинжалом. Он отпрянул, но вновь покачнулся, зато подсек стражницу ногой. Подоспевшая Орима довершила дело кинжалом.       — Тащи в дом! — приказала она, хватая убитую за ноги.       Вдвоем они занесли труп в дом и бросили ничком чуть поодаль от других. Орима позаботилась придать последней убитой естественный вид — согнула ей ногу, раскинула пошире руки, сжала пальцы на рукояти кинжала — и обернулась к своему союзнику. А тот стоял, задумчиво глядя на ее работу.       — Соседи не услышат? — спросил он. — Или у вас подобное часто бывает?       — Нечасто, но бывает, — ответила Орима и перевела дух: стражница оказалась крупной и тяжелой. — И все знают, что ни к чему мешаться не в свое дело.       — И что ты скажешь завтра?       — Это уже не твоя забота, придумаю. А сейчас нам пора идти.       Он не стал спрашивать, куда, — просто ждал, что она продолжит. И Орима продолжила:       — У тебя один путь из города — по реке. Захочешь жить, выплывешь, ходошей здесь не водится. А потом иди, куда хочешь. Нож оставь себе, пригодится.       — Там стена, сколько я помню, — сказал он. — Все ворота в ней заперты. Как я спущусь к реке?       — У меня есть ключ от одних ворот, — пояснила Орима. — Я целительница, мне это дозволяется. Надеюсь, ты сможешь дойти. А пока возьми меня покрепче за горло, так, чтобы остались синяки.       — Умно. — Мужчина улыбнулся, словно понял ее замысел. — Хотя ты могла бы сама подделать их.       — Могла бы, — кивнула Орима. — Но сравни твою руку и мою.       Он придушил ее крепко, так, что пробудил на миг недавние подозрения. Впрочем, убей он ее, он не нашел бы ключа от ворот, успокоила себя Орима. Мужчина разжал руки, она невольно закашлялась и схватилась за горло.       — Надеюсь, поверят, — усмехнулась она, подражая ему. — Иди за мной, мужчина.       — У меня есть имя, — вдруг сказал он. — Меня зовут Вьяртан.       — А мне все равно, как тебя зовут, — отозвалась Орима, притворила дверь и молча повела его по темным улицам, где мелькали порой светильники ночных стражниц.       От стражи приходилось прятаться в переулках и тенях. Порой подавали голос сторожевые псы, кричали птицы, гудели цикады, где-то плакали маленькие девочки, ночной ветер шумно шевелил листву в садах. Орима шла, думая о том, что же она сейчас совершает — измену царице или грех против Богини. Возможно, все вместе. И от этих дум быстрее мчалась в жилах кровь, а по телу разливалось обжигающе острое, волнующее тепло. Быть может, подобное чувствуют отважные воительницы в час опасности. А в голове крутилось: «Будь мама жива, она бы одобрила».       Короткий прямой переулок, что соединял улицу Благовоний с обычным жилым кварталом, привел их к низким воротам, окованным медью. Над темной кирпичной стеной мерцали звезды, Орима уверенной рукой вставила и повернула ключ. В конце переулка замигал светильник стражи.       — Быстрее!       Орима кивнула мужчине на ворота, он вошел, пригнувшись. Весь путь он проделал без особого труда и почти не хромал, — хотя это ненадолго, пока действует хута. Орима притворила и заперла ворота: перед нею плескалась Зуровари, чьи темные волны лениво омывали берега, облицованные камнем по приказу Киннари.       — Спуск здесь пологий, месяц светит ярко, — сказала Орима своему спутнику. — Ступай. У тебя есть несколько часов, пока будет действовать хута, голубое зелье, которое ты пил. И возьми это. — Она протянула ему прихваченный из дома мех-бурдюк. — Если надуешь хорошенько, поможет плыть, а потом наберешь воды из реки.       Мужчина молча взял мех и принялся надувать. Лицо его сейчас было в тени, только глаза сверкали, но его ухмылку она угадала без труда. Спору нет, помощь сомнительна: раненый, ни припасов, ни лекарств, ни добротной одежды, а впереди, куда ни сверни, пустыня. «А что еще я могу сделать?», — яростно вопросила Орима неизвестно кого.       — Спасибо, — сказал он, загнав пробку поглубже, и Орима поняла, что он вовсе не смеется. — Если боги судят нам вновь встретиться, я верну долг. Надеюсь, ты не пострадаешь за свою доброту ко мне.       — Доброту? — Теперь ухмыльнулась сама Орима. — Ты впрямь много о себе мнишь. Я сделала это лишь затем, чтобы позлить Киннари.       Он молча кивнул, буркнул что-то на своем северном языке и, хромая, зашагал по каменным плитам к воде. Вскоре его тень растворилась во мраке, и спустя несколько мгновений Орима услышала тихий плеск. На миг мелькнули в черной воде голова и плечи — и тотчас скрылись.       Должно быть, решила Орима, Богиня не слишком разгневалась ее поступку: по дороге домой она сумела ускользнуть от всех дозоров, которых как будто сделалось больше. В доме все было по-прежнему — трупы убитых стражниц стыли на полу, их оружие валялось здесь же, кровь уже засыхала. Орима опрокинула скамью, грохнула о пол пару горшков, бросила сверху смятое одеяло. Затем она рукоятью кинжала разбила себе лоб у самых волос, чтобы оставить синяк и пустить кровь. Войдя в дом, любая поймет: чужестранец оглушил хозяйку, перебил посланную стражу и сбежал неизвестно куда.       Но Орима не думала о том, поверят ей завтра или нет. В глубине души она горько, люто сожалела о том, что этот мужчина — Вьяртан, как он себя назвал, — не преуспел. «Знала бы я, так охотно помогла бы ему прикончить Киннари. А еще лучше — убила бы ее сама».