Ради тебя и всеобщего блага

      В мире не было ничего, он был пуст и слеп. Прямо как Ники, лежащая на холодном полу изломанной и проклятой вещью. В её глазах была пустота, черная матовая и непроницаемая. В голове тишина, и лишь легкий гул все еще дразнил резкими толчками боли. Она не видела больше света и не чувствовала звуков. Не могла касаться предметов и себя. Она не могла ничего, полностью отрезана от окружающего мира.       Сначала стало жарко. Голова покрылась холодным потом, затылок онемел, возвращая колкие импульсы в мозг. Потом пропало дыхание, спертый, затхлый воздух проникал в легкие и роился там, мешая, разрастаясь и уничтожая все внутри пламенем. Беллум выгнулась на цыпочках, тихо подвывая от боли. Тело снова предавало ее, вытягивая жилы. Оно разрывалось на части, резало, плавило и ныло, растягивая её, как на дыбе. Сердце билось в мозгу единым тошнотворным ритмом. Раз-три два три-два-раз, умолкни и заткнись, прекрати донимать и причинять боль. Девушка развернулась и свернулась в комок. Зарыться бы в волосы, оттянуть, чтобы больно наяву, да картон мешает. Она не чувствует себя, только одежду и горький запах стираных вещей.       Хватит! Тишину и гул противно слышать до слез. Хватит! Оно в голове разъедает хуже кислоты и плавит кровавыми ошметками. Хватит… От него в ушах все вибрирует, мозг дрожит, сам уже гудит и взрывается, вот-вот, со страшной силой. Хватит! Выгнулась и закричала, что есть мочи, во все горло. Страдания и агония, смотрите за болью маленькой крысы, а потом она перегрызет вам глотки, вы только снимите намордник. Упиваясь властью, играйте в богов и считайте себя умнее, пока крысы вопят от страха и бьются в конвульсиях.       Девушка на дрожащих ногах встала, запрокидывая голову кверху. Лезли страшные мысли, кровавые картинки и адское прошлое. Ничему из этого сейчас не было места. Нужно было пройтись, пройтись и одуматься. Она держится, она все еще здесь и борется со своей болью. Руками можно было попытаться дотянуться до стены, но картон мешал. Из головы пропали все образы комнаты, Ники не помнила, как она вошла, и где находится. Сколько там стен? Две, четыре, десять? Стена, она прижалась к ней щекой… Холодная! Мурашки прошлись по телу, она еще чувствует. Голова горячая, тяжелая и ватная, держать её нет никаких сил, но стекло источает спасительный холод.       Мало. Нужно больше чувств. Мало. Как голод, нужно еще и еще. Мало. Холод уже не помогал, ей нужно снова и больше. Она встала на колени, чувствуя лбом прохладу стены. Что же сделать, как дать ей то спасительное «чувствую»? Стеклом по коже, по венам вкраплением. Думать над поступками не было сил, Беллум просто делала то, что должна. Без размаха стукнуться, раз не страшно. Оно отдалось забытым во лбу ощущением. Еще и еще, пока сладко не стало с горячими каплями на лице. Так хорошо никогда и не было…       Голоса. Все приходили и самые разные. Говорили, шептали, кричали и плакали. Молили о чем-то и в голову бились, как глупые бабочки. Да, бабочки в банке, были у неё такие давно когда-то… Слишком давно, чтобы что-то помнить, но они были красивые. Ранили крылья о стеклянные стены, наверняка просили о помощи на своем языке. Только им никто не помог, а Ники их не понимала. Думалось, что они реальные, разговаривала даже с ними, но они болтали о своем, не слушали её. И тогда она решила говорить сама. — Ради тебя, — тихо и вкусно, на языке оседает горечью боли и сладостью первого шоколадного поцелуя. — Ради тебя, — громким в тишине откровением о прошедшей ночи. — Ради блага чужого, всеобщего, — болезненным свистом плети в наказание и платой, за прожитое счастье. — Только ради тебя, — нежным неслышным шепотом, потому что так надо. И он поймет и примет её, всегда принимал.       Песня, в голове пела песня тонким и мягким голосом, таким же пела и девушка. О далеких прекрасных мечтах, неведомых далях и холодной росе. Не в первый и не в последний раз, все играло в голове, и Беллум начала танцевать. И ничего, что постоянно падала, и ничего, что без пуант, она была в себе и своей мелодии, которая всю жизнь с ней, как последний поцелуй давно забытой мамы. Греет душу не хуже теплого одеяла и всегда рядом. «Слышу голос из прекрасного далёка, Он зовёт меня в чудесные края, Слышу голос, голос спрашивает строго — А сегодня что для завтра сделал я?»       Нет, нет, и боль сидела плотным комком внутри. И страх все еще рядом, холодным по́том по спине бродил, кусал за ноги внезапными судорогами и неистовой болью. Хотелось прекратить уже наконец, но сил не было. Танец забрал у неё все, последней крови и капли, выжал досуха, не оставив ничего. Ники лежала на полу, раскинув ноги в стороны, и подвывала. Слезы текли из глаз, пропитали всю повязку, все жгло и было мокро, но снять она не могла, так попросил Тони. Все скручивало агонией, она то и дело непроизвольно дергалась и продолжала в голос рыдать — Спасите, — тихо, хриплым и жалким голосом шептала она почти беззвучно. — Мне плохо. Мне больно. Убейте меня, пожалуйста, — жизнь, казалось, по капле уходила вместе со слезами. Она чувствовала себя маленьким жалким пятном, даже руки ей казались большими и неподъемными, будто весь мир придавил её. — Я больше не могу. Я хочу умереть.       Так было нельзя. Она скоро умрет здесь в одиночестве, растворится в агонии и потеряет саму себя. Нужно было спасаться отсюда. Беллум с видимым усилием поднялась с пола, на котором сидела, привалившись спиной к стеклу и повела картоном по стенам. Ненавижу. Больно и страшно, никому нельзя верить, все лгут и предают, а её скоро не станет, исчезнет и утонет в панике, уничтожив саму себя… Около одной стены совсем пусто. Девушка постучала по ней, приложившись приятно болевшим лбом к стеклу. Она не такая, вибрации другие, звук не такой. Все другое. Это был её выход. — Выпустите меня, — осипшим голосом попросила она и с силой ударилась головой о стену. — Выпустите меня, — медленно она стучала трубами по ней, снова улавливая приятные вибрации. — Выпустите меня! — Злость и гнев, они закипали и душили, думать было нереально, надо было только делать. Разбежавшись, Ники бросилась в стену всем телом, с самым ярким удовольствием за последнее время, ощущая по всему телу боль.       Раз за разом она кричала и кидалась в стену, била её, пинала, она хотела на свободу, и она там будет, чего бы ей это ни стоило! Внезапно вибрации усилились, все начало меняться вокруг неё, а потом она почувствовала! Касание! Кто-то ее коснулся. От неожиданно сильной боли она громко вскрикнула и вырвалась, пытаясь укусить того, кто до неё дотронулся. Больно. Больно. Больно. Билось в голове. Все должно было быть не так, они не должны были. Они будут наказаны за то, что сделали.       Беллум пытались схватить, но она кусала и пиналась, не давая этого сделать. Каждое касание к ней причиняло невыносимые страдания. А потом внезапная вспышка ослепила её, голова раскололась на две части, и девушка упала на что-то мягкое и горячее. После вечного холода все было слишком горячее. А потом появились звуки, такие громкие и раздражающие, ей показалось, что из ушей побежала кровь. — Что вы наделали с ней?! Что вы сделали, я вас спрашиваю! — Наташа оглушающе громко кричала на грани истерики. Её голос дрожал и переливался самыми разными эмоциями. — Я оставила её на несколько дней, а вы во что её превратили?!       Потом с глаз медленно сползла промокшая лента и свет резанул слишком сильно. Ники зажмурилась и закрыла лицо руками. У неё были руки, они могли касаться предметов. Она снова чувствовала себя! От счастья она опять громко расплакалась, но уже не могла ничего сделать, только гладила и сжимала собственное лицо. Она может это сделать, она чувствовала свои касания, было не больно! — Просто штатный эксперимент, все согласовано с Тони, это он дал отмашку и ввел код, — это был голос Брюса, тихий и максимально спокойный, он всегда сопровождался перестуком клавиш компьютера. Посмотреть же, что он делает, было выше её сил. — Кто знал, что суперсолдаты так чувствительны к сенсорной депривации? — Она человек, сукин ты сын! Вы загнали её в ад и теперь разводите руками, нелюди! — женщина громко металась по всей лаборатории, но какое же сейчас было удовольствие просто слышать её шаги. Все тона, звуки, перестуки. Она могла слышать что-то кроме гула в голове. Шаги становились все ближе, и вот она присела перед ней, накрыв своими потрясающе горячими ладонями её руки. От такого девчонка еще сильнее разрыдалась и потянулась к Романофф, выстанывая что-то невнятное и умоляющее. — Тихо, дорогая Ласточка. Я тут, я здесь, теперь все будет хорошо. — Наташа, — она всхлипывала и плакала, сжимая в своих руках её ладони и не замечая, как её куда-то несут. Она рыдала от счастья и покоя, снова видеть и слышать, трогать казалось таким невероятным, будто она умерла и попала в самое лучшее место на свете. Она снова могла чувствовать. — Наташа… — Я клянусь тебе, Ласточка, больше я этого не позволю. Ты в безопасности, — женщина шла рядом с Клинтом, который нес на руках истерзанную пытками девушку. Еще нужно было выяснить, сколько прошло времени, какой урон эти истязания нанесли ей, но сейчас Нат была просто счастлива. Она успела и спасла свою девочку.