the hills

всё это — чем бы оно ни было — случилось лишь по одной причине: кенни стало скучно. вот так просто и прозаично он вляпался, возможно, в самую большую ошибку своей жизни: в крэйга такера. пиздец. может, оно и не так плохо. крэйг вряд ли бы согласился, но сам он полагал, что не такая уж могла бы получиться плохая пара из них. правда, у кенни не всё в порядке с совестью, да и на рожу он не вышел, но крэйг с лихвой компенсировал всё это. «особенно ебалом», — думает кенни. с нравственностью крэйг может и не дал бы ему десять очков вперед, зато красивый, сука, — пиздец. нельзя таким быть. на свете много грязных, мерзких псин, завидующих, пускающих слюни. таких, как кенни. благо, есть на что пускать: на глаза, например, — большие, чёрные. кенни хотел бы заставить их потемнеть от боли или наслаждения. или на голос грубый, хриплый голос, будто ему и не 17 вовсе, будто он не такой же прыщавый подросток, как они все, будто он другой, отличающийся, будто он мог бы поставить их на колени одним голосом при желании. у кенни есть желание. кенни желает. и глаза, и голос, и губы и на колени. кенни в очередной раз желает недоступного. его объект желания зависти держит в своих больших ладонях (они должны быть такими же холодными, как и его глаза, как и его сердце) ладони твика, мать его, твика. «хей, крэйг, тебе нравится один конкретный ёбнутый блондин или ты не столь принципиален? у меня есть подходящая кандидатура, звони, если понадоблюсь». звони. бесполезно всё это. крэйгу нравится — нет, не так — крэйг любит твика. кенни не считал себя завистливым до того, как встретил его. крэйг любит твика но звонит кенни. — мужик, сейчас половина шестого, и если ты звонишь рассказать, как, наконец-то, присунул своему блондинчику, я охуеть, как рад за тебя, но не стоит. то, что дошло до него не сразу, а когда дошло, ему понадобилось время, чтобы принять это (понять так и не вышло): их любимая парочка, все эти годы вешавшая им на уши лапшу (на самом деле они этого не делали, но и не пресекали разговоры, что практически равноценно), как они сколько лет жили почти что в полноценном браке, и ни разу, блять, не трахались? кенни почти разочарован. а как же все те красочные рассказы клайда и других членов шайки крэйга, о том, как жарко проводят своё время эти двое (интересно, знает ли крэйг, откуда берется половина материалов для творчества девушек их школы? кенни очень сомневается). сейчас он чувствовал себя обманутым. крэйг и твик, местные ромео и джульетта, вторые сид и нэнси, старые-добрые крэйг и твик — доказательство, что пусть всё идёт по пизде — любовь существует. вот почему сдаваться нельзя: где-то там, в этом большом недружелюбном мире, тебя ждёт твоя половинка. добрая, трогательная сказка для детей вроде них, никому не нужных, жалких дворняжек — детей саус парка. так, может, в этом все дело? любовь такого масштаба, столь чистую, многими из них возведённую в высший ранг любви, не может, просто не должна пачкать омерзительная похоть грязных шавок вроде (кенни) их всех. как бы там ни было, а его это не касалось. любовные дела такера его не касались. но звонит он всё-таки ему. в половине, мать его, шестого. — ты где вообще находишься? из трубки доносятся музыка, крики, чьё-то шипение. крэйг неразборчиво бормочет. кенни чувствует закипающее внутри раздражение напополам с любопытством. внезапно шум прерывается; он понимает, что крэйг нашел место, где можно уединиться, вдали от толпы. — ты же не любишь ходить на вечеринки? — насмешливо спрашивает кенни. — занткнись. — язык заплетается, но голос, голос такой же, как всегда: холодный, высокомерный. можно подумать, его обладатель не стоит едва на ногах пошатываясь. кенни восхищён нахальством (качество, цену которого знал хорошо и всегда ценил): звонить чёрт знает когда, ничего не объяснять и хамить — да, звучит в духе крэйга такера. он косится на спящую рядом сестру, осторожно, стараясь не разбудить, выбирается из кровати и на цыпочках пробирается на кухню. достаёт молоко из холодильника. крэйг снова бормочет что-то. — что-что, прости? не очень то это вежливо: прерывать сон человека, да еще и затыкать его. крэйг в трубке резко выдыхает: — смени сигареты. — что? — я сказал: смени сигареты. он замирает. растерянно постукивает по поверхности стола подушечками пальцев. крэйг молчит. «ждёт, — думает кенни. — ну жди-жди. не дождешься». «я еще не настолько опустился, чтобы крэйг (!!!) такер выговаривал мне за образ жизни.» — добавляет про себя. — а что такое? беспокоишься за моё здоровье, мамочка? — у кого ты вообще их таскаешь? — ну вот, теперь он звучит трезво и раздосадовано. — ревнуешь? — я буду отдавать свои, — игнорирует его крэйг. — только не дыми больше эту дрянь. — я крайне растроган твоей щедростью, но позволь поинтересоваться, что это всё означает? — а что такое? — теперь уже в его голосе слышится насмешка, и кенни обожает этого парня, честно. — может, я просто хочу культурно поговорить? я не только бухать могу, знаешь ли. — и из всех возможных вариантов ты решил выбрать меня? — на этой вечеринке все такие скучные, — пренебрежительный смешок. — о-о, я сочту это за комплимент, детка. снова смешок, но на этот раз более тёплый. искренний. у кенни в животе с этим звуком всё обмякает. такое с ним бывает редко, разве что, когда карен бежит ему навстречу, раскрыв объятия. — что делаешь? — неловко произносит крэйг. — ну, десять минут назад я спал в своей кровати. но ты не беспокойся; это не столь занимательное времяпровождение по сравнению с разговором с тобой; да и зачем мне сон правда? а вот ты почему сейчас не спишь? что, твой дружок не в состоянии делать что либо без тебя? — в смысле? — в смысле, все знают как крэйг такер ненавидит вечеринки. и я не знаю других людей, ради которых ты мог бы пожертвовать своим сном и удобством. — ты. — что я? — если бы это был ты. я бы пошел с тобой. если бы тебе было так же страшно, как и ему. приплыли. — тогда хорошо, что я не он и мне не так страшно. — ему вообще не страшно, ему похуй, он панк. за свою жизнь кенни столько раз был на грани жизни и смерти, что никакая, даже самая страхоёбищная, хуйня ему не страшна, какой там социальный контакт. — хорошо. это он к чему, интересно, думает кенни. хорошо, что я не твик или что я вырос стрёмной неубиваемой хуйней, бесстрашной и слабоумной? — да что с тобой... бля. — из трубки доносятся гудки. этот еблан отключился. он перезванивает, но пьяный уёбок сбрасывает его звонки. и ради этого он встал с кровати? кенни раздражён. не то чтобы он рассчитывал на пьяный секс по телефону — может быть, самую чуточку — но, как безжалостно оторванный ото сна честный человек, он имел право на вознаграждение. вроде пьяного крэйга, которого можно было бы развести на откровения. кенни не полная сволочь — ха — но иметь компромат на будущее всегда полезно. его бы и простой разговор устроил. с трезвым то крэйгом поговорить по-человечески не вариант. он пытается вспомнить, как поступал в прошлом, если ему нравился человек. мужик или девка — разницы на самом деле нет почти. обычно он предлагал прямо в лоб пойти куда-нибудь нажраться и потрахаться. нет так нет, никаких обид, никаких проблем. нет так нет, ведь ему плевать на самом деле. было. заснуть больше не получится. в последнее время кенни спит еще меньше, чем раньше — всё благодаря одному отморозку, и нет, к сожалению, не по той причине, по которой хотелось бы кенни. курить хочется. и еще чего-то непонятного. когда, вроде бы, и хочешь что-то, а что именно — хуй его знает. поэтому ты просто остаешься на месте с ничем, злой и все ещё желающий. непонятного, а потому не досягаемого. нахуй. это ночь на него так влияет. ночь всех людей делает сентиментальными, а кенни что, не человек? он сейчас нажрется чего-нибудь, отрубится, а наутро всё будет как раньше. не нормально — нормально у него никогда не было — но терпимо. как было до. он не успевает встать из-за стола , как телефон вибрирует, и на экране высвечивается: "приходи."