Сквозь время

— Сколько у тебя? — интересуется Чуя, с отвращением стаскивая с себя джемпер и футболку — кровь давно свернулась, и кое-где одежда присохла к телу, так что её приходится отдирать от кожи, что не особо приятно. — Ты задаёшь двусмысленные вопросы, чтобы разбавить неловкое молчание между нами? — деловито отзывается Дазай, зачем-то скатывая такие же окровавленные бинты в аккуратные валики и складывая на низкую скамейку у стены. Стирает он их потом, что ли? Нахрена, господи? Или просто по привычке? Но нет, скорее всего, причина в другом: приглядевшись, Чуя замечает, что руки Дазая мелко подрагивают, как будто от испуга или пережитого напряжения. Это вдвойне странно, потому что, Чуя уверен, когда Дазай убивает людей, его руки не дрожат. Он не промахивается и всегда попадает именно туда, куда целится. Так что такое Чуя видит впервые. Видимо, у всех свои способы успокаивать нервы. Он сам предпочитает вино и шлюх, Дазай вот — скатывать заскорузлые от крови бинты в валики. В этот раз даже на тот, что на глазу, попали брызги — его Дазай стащил первым делом, морщась от омерзения, как будто не сам до этого полчаса орудовал ножом Чуи, выпытывая у грёбаного Токаямы-сана, где тот назначил встречу по сделке об украденном у Портовой мафии товаре. Кажется, на «глазном» бинте Дазая кровь из сонной артерии Токаямы, которую он перерезал, когда ублюдок всё-таки раскололся. Очень неаккуратно перерезал, возможно, тогда рука и дрогнула, хотя, опять же, почему? — Не пытайся съехать с темы. Или ты, как обычно, нихрена не считал? — Фыркнув, Чуя расстёгивает брюки и, усевшись прямо на холодный, весь в грязно-красных разводах, кафельный пол, стаскивает их, преодолевая какое-то неуместное отвращение. На брюках крови с какого-то хрена больше всего, как будто он переходил реку вброд. Прямо фу. Чуя терпеть не может грязь ещё с тех пор, как жил на улице. Чистота, новая красивая дорогая одежда и, самое главное — обувь, чистая посуда, из которой ест, чистые простыни, на которых спит, чистый пол, по которому ходит — всё это до сих пор кажется Чуе чем-то из разряда волшебной сказки, в которую он попал, как замарашка в платье, уделанном в саже, на бал к прекрасному принцу. Вот только, конечно, это весьма своеобразная сказка. Детям такие лучше не рассказывать, психика сломается к хуям. Чуе-то терять уже нечего, у него её, этой психики, и не было, считай, он уже родился взрослым, даже слишком, а потом вырос, так ни разу и не почувствовав себя ребёнком. Про Дазая вообще лучше промолчать — порой Чуе кажется, что бо́льшего психа во всей Портовой мафии не найти. Принц из него, конечно, так себе. К слову, Чуе молчание между ними вовсе не кажется неловким. Скорее уж умиротворяющим — в особенности, после всего того, что они на пару учинили в штабе Мидзуоки-кай. Настоящая бойня, иначе не назовёшь. За одну ночь уничтожить целую вражескую организацию — не хуйня какая-то. Найти всех, кто спрятался, поймать тех, кто пытался сбежать, вытрясти нужную информацию из боссов и их приближённых, привычных к боли и пыткам — ну ладно, это уже профиль Дазая, Чуя обычно только наблюдает. И, что там говорить, учится — потому что у Дазая есть, чему поучиться в деле сбора инфы, хотя, безусловно, ему мнение Чуи знать совершенно не обязательно, ещё возомнит о себе невесть что, придурок. Так что Чуя учится молча, наблюдая и отмечая для себя самые эффективные приёмы. Вдруг однажды придётся самому кого-нибудь допрашивать. Чуя это дело не любит — зато Дазай обожает, — но не исключает такой возможности. Её возникновение будет означать, скорее всего, то, что Дазай, хм, удачно реализовал свой главный жизненный план… Почему-то от этой мысли у Чуи в груди что-то сжимается и не хочет разжиматься обратно. Дазай, конечно, тот ещё раздражающий кретин, а временами жуткий кусок дерьма, но всё-таки смерти ему Чуя не желает. Скорее, наоборот — вообще-то, с Дазаем даже бывает весело, жаль только, что алкоголь его не берёт. А ещё он умный и уж это-то точно о себе знает. Но Чуя и не отрицает, в конце концов, именно Дазай научил его играть в го и в шахматы, и временами Чуя даже выигрывает (хотя, он глубоко убеждён, что Дазай, ублюдок, просто поддаётся, чтобы потешить своё грёбаное самолюбие). Вот и… умению вести допросы Дазай, сам того не зная, тоже его учит. Чуя мысленно вздыхает, проводит рукой по волосам и с раздражением отдёргивает руку — на них тоже кровь, да, твою ж мать, сегодня он уделался, как поросёнок, хорошо, что Коё этого не видит. С их работой и жизнью вообще ничего и никогда не стоит исключать и сбрасывать со счетов. В любой момент удача может повернуться жопой, и что тогда? Чуя уже давно свыкся с мыслью о том, что вряд ли проживёт достаточно долго и насыщенно на приятные впечатления, чтобы ему хватило. Чтобы сказать себе в случае внезапно догнавшей смерти (и то, если будет в сознании и собой): да ладно, похуй, чувак, ты видел и пробовал дохрена из того, что большинству не снилось, пожили и хорош. Нет, он, безусловно, видел и пробовал. Но не всё из этого было тем, что он на самом деле хотел бы попробовать и увидеть. Даже не половина. Про приятные впечатления и говорить нечего. На самом-то деле, с гораздо большим удовольствием он ограничился бы и десятой частью пережитого. Но его, конечно, никто не спросил. Ни его, ни Дазая. Но у Дазая, по мнению Чуи, есть хоть какое-то пространство для манёвра — в конце концов, тот в Исполнительном комитете и, вроде как, даже его, Чуи, начальник, но пусть только попробует об этом заикнуться хоть раз. Давно не заикался. Почти сразу перестал после того памятного случая, когда Чуя от души врезал ему при Мори, заебавшись слушать крики про послушных собак и невыполненные команды. — Считал, — коротко бросает Дазай и, скинув всю оставшуюся одежду на пол, первым уходит в общую душевую. Чуя, хмыкнув, пару секунд пялится на оставленную наполовину открытой дверь — будто приглашение продолжить разговор, в самом деле, — а потом переводит взгляд на неаккуратную кучу безнадёжно испорченных вещей на полу. Он искренне не понимает, нахрена Дазай каждый раз надевает на миссию белые рубашки. Сегодня уж точно было понятно, что намечается кровавая баня, но придурок снова припёрся в костюме. Странно, что Мори на этот счёт ничего не говорит, видимо, ему не жмёт каждый раз покупать Дазаю новое дизайнерское барахло. Пожав плечами в ответ на свои мысли, Чуя тоже идёт в душевую. Там уже вовсю шумит вода, и, слушая, как Дазай плещется и отфыркивается, Чуя невольно улыбается — уж кто тут ведёт себя порой, как псина, так точно не он. — Тридцать три против моих ста пятидесяти трех — это несерьёзно, я ведь даже Порчу не врубал, — громко сообщает Чуя в пространство и, заняв соседнюю кабинку, включает горячую воду. Вообще-то, он предпочитает мыться у себя: Мори выделил ему две огромных комнаты с ванной, в которой можно искупать динозавра, и Чуя любит подолгу лежать в ней, отмокая и наслаждаясь тем, как расслабляется натруженное за день тело. Но попасться на глаза Коё таким, каким припёрся сегодня, он не рискует — понятно, что за годы работы бок о бок с Мори она видела — да и сама творила — всякое, но Чуе отчего-то неловко из-за собственной неаккуратности. Ну, вроде как, можно ведь было действовать и с бо́льшей эстетикой... Да и переться через весь штаб к себе на этаж, пачкая чистый пол коридоров и переходов в крови собственноручно пришитых ублюдков, кажется Чуе хуёвой идеей. — Тридцать четыре, — кричит Дазай в ответ, перекрывая шум воды. — И вообще, босса Токаяму убрал я, его одного можно за сотню посчитать. — И всё равно у меня больше, — смеётся Чуя, ожесточённо растирая тело намыленной мочалкой. Сток слегка подзабился — наверняка, кто-то из девчонок мыл голову, блин, обычно после них такая фигня, — и Чуя топчется в воде почти по щиколотку, наблюдая за тем, как постепенно она из ярко-алой становится всё более чистой. Помывшись, он ещё некоторое время стоит под тёплыми, ласкающими тело струями, прикрыв глаза и наслаждаясь моментом покоя. Они так редки, что почти не заметны за нескончаемой круговертью наполненных смертью и беготнёй дней, и Чуя хочет научиться ценить каждый из них. Коё не раз повторяла, что это важно. Коё Чуя верит. Коё никогда ничего не говорит просто так. Уже выключив воду, он понимает, что опять забыл полотенце и, чертыхаясь, шлёпает босыми ногами по полу, на который с его тела и волос ручьями стекает моментально остывающая вода. Выходит в раздевалку — там заметно прохладнее, и Чуя ёжится, озираясь в поисках полотенца и старательно избегая взглядом Дазая, который, тоже мокрый, стоит к нему спиной и что-то быстро печатает в рабочем мобильнике. Чуя срывает с вешалки первое попавшееся полотенце и принимается растирать озябшее тело. Он не любит мёрзнуть, очень не любит — с той самой зимы, когда в Йокогаме впервые за долгие годы с какого-то перепугу выпал снег, и они с ребятами охренели от того, что бывает так холодно. Тот снег давно растаял… И ребят с ним давно уже нет. Есть только Портовая мафия. Пока Дазай вытирает волосы, Чуя украдкой ревниво наблюдает за ним. За последние несколько месяцев Дазай заметно вытянулся вверх, хоть в ширину, кажется, стал ещё у́же Чуи. В плечах точно: Чуя-то тренируется каждый день, бег, стрельба, единоборства, тяжёлая атлетика, а единственный вид спорта, которым занимается Дазай — это шахматы. По крайней мере, в спортзале его Чуя видит крайне редко, и то обычно в качестве не то развлечения, не то моральной поддержки для тренирующегося Оды Сакуноске. Говорят, они дружат, причём, довольно близко, и это почему-то тоже неприятно цепляет. Как будто Дазай должен дружить и с ним, Чуей, тоже, хотя, блядь, откуда вообще такие мысли? Конечно же, Дазай никому ничего не должен, в конце концов, они только воюют и изредка проводят время вместе, пусть и довольно весело, а порой даже с пользой. Но для Дазая это, скорее всего, не значит ровным счётом ничего. Чуя не знает, почему вообще об этом думает. Не знает он и того, почему до сих пор смотрит на Дазая, в который раз задерживаясь взглядом на чётко очерченных ямочках на пояснице, но когда Дазай поворачивается, даже не потрудившись прикрыться полотенцем, едва успевает отвести взгляд, чтобы не спалиться. — Ладно, твоя взяла. Сегодня ты выиграл, — говорит Дазай, глядя подчёркнуто в глаза Чуе. — Выбирай сеанс. Только учти, на кино про собак мы не пойдём. Число убитых Чуей людей в этот вечер едва не становится равным ста пятидесяти четырём.