Сквозь время

— Сколько у тебя? — пьяно усмехается Чуя, взбалтывая остатки вина в бутылке. Пойло отвратное, в последний раз он пил такое дерьмо лет в пятнадцать и хрен знает, почему согласился сейчас. Наверное, потому, что не смог отказать Дазаю, который заявился в полтретьего ночи уже подшофе и чуть дверь в квартиру не вынес, пока Чуя, матерясь и спотыкаясь спросонья, искал, что бы надеть (а руки сами тянулись к пистолету). Да, такому Дазаю трудно отказать — особенно если учесть, что Чуя видит его во второй раз спустя четыре года полной тишины в эфире и просто обязан высказать всё, что накопилось за эти чёртовы годы: о его уходе, о том, что чувствовал, о том, что мог бы сказать тогда, о том, почему этот чёртов эгоистичный ублюдок не обратился к нему за помощью… Ничего из этого он, конечно, не говорит. Зачем? Это никому не нужно. Тогда не было нужно, а уже сейчас тем более. Чуя предпочитает вообще не использовать громких слов. Они с Дазаем, в конце концов, не какая-то там грёбаная парочка, они всего лишь напарники, которые доверяли друг другу жизни. Видя Дазая во второй раз спустя четыре года, Чуя не может понять, как и почему так легко вновь доверил ему свою жизнь в первый же раз. Он ведь вообще не сомневался. Как будто всех этих лет не было. Как будто они расстались пару часов назад, отправившись зализывать раны каждый по своим комнатам — а потом Дазай, как это иногда случалось после особо тяжёлых миссий, под благовидным предлогом припёрся к нему, чтобы остаться до утра. Чуя даже распорядился вторую кровать в своей комнате поставить специально для таких случаев, потому что спать вместе было бы, ну, как-то хм. Кажется, что всё это было вчера. Твою мать. Как Дазай вообще мог его бросить? Ладно, допустим, он мог — но какого хрена даже парой слов на прощание не обмолвился? Чуя чувствует, как в груди, клокоча и брызжа во все стороны яростным бессильным отчаянием, поднимается застарелая обида, от которой, как он наивно полагал, и следа давно не осталось. Он ведь в какой-то момент на самом деле думал, что они могут стать друзьями. Ну не идиот ли? — На пару глотков осталось, — отвечает Дазай, поднося свою бутылку к глазам. Прищурив один глаз, рассматривает содержимое на свет, а потом, запрокинув голову, допивает до дна. Чуя разглядывает его, сидящего напротив на грязном полу в чистых — уже нет — рабочих шмотках, растрепанного, с отросшими волосами, сбитым набок расслабленным галстуком и влажными после вина обветренными губами, которые постоянно облизывает и кусает, как будто останавливая самого себя от лишних невысказанных слов. Чуя разглядывает его — и не понимает, что чувствует. Чувств либо слишком много, либо катастрофически недостаточно, и Чуе трудно дышать, когда он представляет, что Дазай, возможно, всего лишь плод его больного разума, измученного постоянными поисками ответа на вопрос «почему?». «Почему ты ушёл, сукин ты сын?» — думает он, болезненно хмуря брови. И по взгляду Дазая, устремлённому прямо на него, понимает, что сказал это вслух. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! Чуя обессиленно вздыхает и, закрыв глаза, ударяется затылком о стену. Щёки горят, как у подростка, спалившегося на симпатии к однокласснику и обсмеянного за это. Он не смотрит на Дазая, пока тянет из кармана измятую пачку, не смотрит, пока закуривает, не смотрит, пока выдыхает дым, и тот, встретившись с непреодолимым препятствием в виде стекла, рассеивается по сторонам, окутывая Дазая и делая его почти эфемерным. Может, вся эта ночь — всего лишь иллюзия? Наверное, это было бы лучшим выходом, но Чуя иррационально не хочет такого исхода. Почему-то он иррационально рад, что всё-таки сказал то, что сказал. — Мы можем сделать вид, что я этого не слышал, — говорит Дазай после паузы, и его голос настолько серьёзен, что это заставляет Чую наконец посмотреть на него — с удивлением. В первый момент предложение Дазая кажется отличной, единственно верной идеей, но... — Нет. Не можем, Дазай. Уже не можем. Так что говори. Определённо, за эти годы он стал гораздо смелее. Дазай склоняет голову к плечу, разглядывая Чую в ответ так пристально, словно видит впервые и пытается определить, насколько опасно его психическое расстройство, а потом говорит: — Я обещал. — Кому? — хрипло спрашивает Чуя, понимая, что голос выдаёт его с потрохами. Всё выдаёт: обиду, гнев, боль за несостоявшуюся дружбу, которая сдалась только ему одному. Он знает, что облажался, что показал то, чего ни в коем случае показывать было нельзя — не такому, как Дазай, не здесь и не сейчас, может, потом как-нибудь, через десяток лет, когда, возможно, утихнет и отболит, и всё, что прежде казалось важным, обратится в пыль времени. — Другу. Дазай отворачивается и, прищурившись, сквозь заляпанное грязью окно наблюдает за тем, как на горизонте восходит солнце. А Чуя пытается просто дышать. «Другу». Ну конечно. Дазай мог назвать другом кого-то другого — но только не его, Чую. Кем угодно, но не другом. Их отношения для Дазая никогда не значили столько, сколько значили для Чуи. Он и сам до конца не разобрался, почему. Просто ему всегда хотелось быть для Дазая… кем-то. Кем-то большим, нежели напарник, собутыльник, парнёр по настольным играм и объект для изощрённых подколов. Он изучал Дазая так, как не изучал ни одну книгу из числа тех, которые подсовывала ему Коё с целью обучить математике и языкам. Книги Чуя штудировал от и до, упёрто и целенаправленно разбираясь во всём и догоняя школьное образование, которое прежде было для него непозволительной роскошью. Особенно хорош он был в геометрии. Дазай так и остался для него единственной недоказанной теоремой, и в какой стороне искать доказательства, Чуя так и не узнал. Но здесь и сейчас, глядя на то, как Дазай чертит пальцем в пыли на полу одному ему понятные символы, как изредка что-то едва слышно бормочет, как то и дело нетерпеливо поглядывает на линию горизонта, как прикрывает глаза, немного мутные из-за выпитого алкоголя, а потом вновь смотрит в окно из-под ресниц… Возможно, Чуя наконец кое-что понимает. Туманный рассвет, пыльный чердак, колесо обозрения на фоне неуклонно светлеющего неба, пара литров стрёмного алкоголя и неожиданные откровения спустя годы безразличного молчания и потери, которая когда-то казалась Чуе невосполнимой. Они будто снова подростки — взбалмошные, безбашенные, чувствующие на всю катушку, вечно стремящиеся что-то друг другу доказать. Чуя отдал бы многое, чтобы хотя бы на мгновение вновь ощутить себя так, как тогда. Тогда, в юности, казалось, что всё возможно, даже невозможное. После того, как Дазая в его жизни не стало, он частенько ловил себя на мысли, что все самые яркие эмоции были связаны именно с ним. Ни с кем больше. Даже близко нет. Он действительно когда-то думал, что ненавидит Дазая. Лучше бы ненавидел, честно. — Ясно, — говорит Чуя. — Ага, — отзывается Дазай и, кажется, он улыбается. Некоторое время они сидят молча, не глядя друг на друга, глядя только в окно, на всё выше взбирающееся по небосклону солнце, и сквозь быстро рассеивающуюся над городом дымку Чуя пытается разглядеть облака. Сегодня безоблачно.