Сквозь время

«Сколько у меня времени?» «Немного, Мори уже готовится произносить речь, так что лучше тебе поторопиться» «Я пытаюсь! Везде блядские пробки!» «Я жду тебя, Чуя» Он приезжает в резиденцию Портовой мафии последним, под визг тормозов эффектно припарковывает новенькую мазерати между тачками Мори и Фукудзавы и влетает — буквально, потому что лететь быстрее, чем бежать, — в банкетный зал в тот самый момент, когда Мори поднимает бокал за его здоровье. — Я надеюсь, что, став боссом Портовой мафии, ты научишься приезжать хотя бы немного заранее, Чуя-кун, — заявляет Мори с непроницаемым лицом, но его глаза смеются. — Некоторые из наших давних партнёров очень не любят ждать. Он стоит на сцене в свете софитов — высокий, статный, с аккуратно уложенными волосами, в которых седых едва ли не половина, в костюме, на который многим не заработать и за целую жизнь, стоит — и смотрит прямо на Чую, а тот под этим взглядом, изучающим, немного насмешливым, вновь чувствует себя мальчишкой. Запыхавшимся, раскрасневшимся от бега и напряжения, со сбившимся набок галстуком. Он часто так чувствует себя рядом с Мори. Когда-то именно Мори помог ему, запутавшемуся, потерявшему цель и всякие ориентиры, вновь обрести их. Вновь обрести семью. Его новой семьёй стала Портовая мафия — и Чуя действительно не понимает, как так вышло, что теперь именно он должен встать во главе. Заменить Мори на его посту — как такое вообще можно уложить в голове? Мори незаменим. Мори — это сама Портовая мафия, её сердце, её суть, и Чуе порой, когда он по-настоящему задумывается, становится страшно и одолевают сомнения, сможет ли он вывезти всё это на своих плечах. Да, он вывозил на своих плечах многое — но все эти небоскрёбы, драконы и прочие угрозы были… победимы. Чуя знает, что то, с чем ему предстоит столкнуться в самом ближайшем будущем, потребует не силы, а мудрости — а с мудростью у него пока проблемы. Он ведь всё ещё мальчишка. Мальчишка, который умудрился опоздать на одно из самых важных событий в своей жизни. Одно из — но не самое важное. На самое важное Чуя вряд ли сможет опоздать, потому что без него это событие попросту не случится. Без него — и ещё одного человека, который сегодня тоже здесь. Этот человек был с Чуей, физически ли, мысленно ли, но был, в самые важные моменты жизни — так зачем нарушать традицию? — Простите, босс. Это больше не повторится, обещаю. — Чуя даёт себе ровно секунду на то, чтобы выдохнуть и собраться с мыслями. Поправляет галстук, одёргивает полы удлинённого пиджака от Готье — если бы не соответствующий повод, хрен бы когда раскошелился на такую дорогую шмотку, даже его любви к дизайнерскому барахлу есть предел — и поднимается на небольшую узкую сцену. Три ступеньки, четыре шага, микрофон. И пара минут до новой жизни, к которой Чуя, если быть честным, не особо готов, но подспудно всегда чувствовал, знал, что однажды ему предстоит принять из рук Мори Портовую мафию. — Можешь передо мной больше не извиняться. — Мори покровительственно смахивает с его плеча несуществующие пылинки. — Теперь ты сам босс. Поздравляю с повышением, Чуя-кун. Он улыбается загадочно и немного печально, как человек, который на протяжении долгого времени делал свою работу безупречно и с любовью и которому жаль расставаться с ней, но нужно идти дальше — чтобы защищать то, что по-настоящему дорого, уже на другом уровне. Улыбается — и отступает за кулису, в тень, словно символически отрекается от престола. Чуя провожает его взглядом, будто прощаясь, хотя, конечно, никто ни с кем не прощается. Теперь, когда Мори без пяти минут префект — осталось лишь кабинет занять, — они будут встречаться не реже, а, скорее всего, даже чаще, нежели прежде, когда Чуя руководил исполнительным комитетом, а Мори решал глобальные вопросы управления организацией, изредка спускаясь с небес на землю. Легальный бизнес, благотворительность, налаженные связи во власти, благодаря которым Портовая мафия все эти годы решала дела на всех уровнях, требуют расширения и упрочения — и кто как не Мори на правах нового главы Канагавы способен помочь в том, чтобы сделать все как можно проще и быстрее. Чуя уверен — они будут часто встречаться. Он всё-таки очень привязан к своему боссу. Бывшему боссу. Мори сказал — теперь он сам босс, а значит, пора начинать думать иначе. Думать как босс. О себе, подчинённых и организации. Теперь всё это — его ответственность, его сила. Его жизнь. Он оборачивается к залу, когда пауза достигает своего пика и совершенно точно требуется что-то сказать. Оглядывает всех присутствующих, задерживаясь взглядом на тех из них, с кем судьба свела его для того, чтобы навсегда связать вместе не только работой. Коё. Акутагава. Тачихара. Дазай. Конечно. Всегда это был Дазай. Всегда. Куда бы Чуя ни шел, где бы ни был, в какое бы дерьмо ни макала его башкой судьба, Дазай всегда был с ним — как минимум, в мыслях. Самые сильные чувства, которые испытывал Чуя, всегда были связаны с Дазаем. Ненависть, обида, презрение, гордость… Любовь. Чуя не впервые в мыслях называет то, что чувствует к Дазаю, любовью — но то, что он вкладывает в это понятие, имеет мало общего с тем, что привыкли под ним понимать обычные люди. Его любовь к Дазаю замешана на всё тех же ненависти, обиде, презрении, гордости, на всех чувствах, которые он испытывал на протяжении двенадцати долгих, почти бесконечных лет — но постепенно эти чувства трансформировались, росли, взрослели вместе с Чуей, и он всё явственнее понимал, что главным, тем, чего он себе не позволял и о чём прежде боялся думать, причиной всех прочих эмоций было желание обладать. Обладать Дазаем — всем, целиком, со всеми его мозгами, силой, сарказмом и болью, которую Чуя чувствовал всегда, но вслух решился высказаться совсем недавно. Он не ожидал, что Дазай ответит ему, что расскажет о себе то, чего, Чуя уверен, не говорил никому, но, в конце концов, после стольких лет, войн, побед, предательств, после всего, через что они прошли вместе, уважение и доверие — вполне логичный итог. Уважение и доверие. Пожалуй, это единственная достойная основа для настоящей любви. Дазаю так чертовски идёт смокинг, что Чуя едва не начинает свою речь с комплимента ему. Забавно было бы, на самом-то деле, заяви он во всеуслышанье что-то подобное. Несмотря на то, что их статус напарников поневоле давным-давно себя изжил, и сейчас в то, что они терпеть друг друга не могут, никто не поверит даже если притвориться очень хорошо, Чуя вряд ли скоро сможет с полной уверенностью говорить, кто они с Дазаем друг другу на самом деле. А ведь действительно — кто? Пока он в этом не разобрался до конца. Но намерен начать уже этой ночью. И Дазай, он уверен, догадывается о его планах. Он всегда был чертовским проницательным сукиным сыном. Чуя смотрит ему в глаза чуть дольше, чем того требуют нормы приличий — а потом начинает говорить. Он несет какую-то ерунду про благодарности и труды, отчасти понимая, как чувствуют себя кинозвёзды на вручении Оскара. Но, в отличие от кинозвёзд, он не готовился заранее, не сочинял речь и, тем более, не репетировал её перед зеркалом, но почему-то в нужный момент слова находятся сами. Он говорит о том, что в пятнадцать и подумать не мог о том, что когда-нибудь будет стоять здесь. Он говорит о том, как из простого желания выжить выросло желание стать лучшим в том, что делает. Он говорит, что стал сильнее и обещает не подвести тех, кто верит в него и все это время был рядом. Он говорит о преданности и верности — и смотрит в этот момент только на Дазая, не сомневаясь, что все его намёки и взгляды будут истолкованы правильно. Дазай невероятно умён, и это искренне восхищает Чую. Он говорит о том, что организация — его дом, и обещает дать Мори не один и не два повода убедиться в том, что он принял верное решение. Он, Накахара Чуя. Теперь — полноправный глава и господин этого города, новый король преступного мира Йокогамы. У каждого короля должна быть королева. Интересно, что сделал бы Дазай, если бы узнал, что Чуя назвал его в мыслях своей королевой? Наверняка разозлился бы. А может, и поржал. С Дазаем ни в чем и никогда нельзя быть уверенным наверняка. Как и со всей их жизнью, впрочем. — Поздравляю, — говорит Дазай спустя полчаса, когда Чуя, наконец, вырывается из цепких объятий Коё и Тачихары, и отходит к столу с напитками, чтобы промочить горло. Обстановка в банкетном зале самая что ни на есть камерная. Приглушённый свет, расторопные официанты, снующие между маленькими столиками, шампанское и виски, мягкий джаз в «живом» исполнении какого-то крутого бэнда — всё только для своих. Коронация нового короля — не то событие, о котором расскажут в вечерних новостях, но все, кому нужно знать, давно знают. — Только не говори, что ты рад, — фыркает Чуя. Не скрываясь, разглядывает его и говорит то, что хотел сказать ещё стоя на сцене: — Тебе чертовски идёт этот смокинг. Дазай улыбается. Снимает галстук-бабочку и засовывает её в карман узких брюк. Касается бокала Чуи своим и отпивает, глядя на него поверх кромки. Он не говорит ни слова, но это и не требуется. В его взгляде — ровно то же самое, что и в мыслях Чуи. Невысказанное, но легко угадываемое. Без смокинга будет ещё лучше. — Поехали отсюда, — роняет Чуя тихо, но безапелляционно. Ходить вокруг да около ему осточертело. В глазах Дазая — тьма и вызов, привычные и незыблемые, как основы Вселенной. Но с некоторых пор к ним примешивается ещё кое-что. Про себя Чуя называет это желанием — и уверен, что это то же желание, которое не даёт покоя ему самому. Желание обладать. Они оба всегда были жуткими собственниками. Ими же и останутся, и такой расклад Чуе определённо по душе. — Поехали, — говорит Дазай и, проходя мимо него к выходу, на мгновение сжимает его пальцы в своих. Глядя ему вслед, Чуя ставит пустой бокал на стол. Время недомолвок кончилось. Они и так слишком долго ждали.

***

— Ну и сколько у тебя? — Дазай запрокидывает голову, позволяя целовать себя в шею, смеётся рвано, заливисто, а у Чуи от его смеха едет крыша. Кажется, он никогда прежде не слышал, чтобы Дазай смеялся так — откровенно, искренне, словно ему действительно нравится то, что происходит. И смеяться тоже нравится. Кажется, прежде он вообще не слышал, чтобы Дазай смеялся. Возможно, с кем-то другим — но не с ним. А теперь вот — с ним. Эта ночь полна сюрпризов. — Сейчас узнаешь, — рычит Чуя, срывая с него одежду с такой яростью, будто она виновна во всех грехах человеческих. Проводит языком по гладкой коже, слизывает соль, вкус и запах Дазая, который, кажется, узнает даже ночью во сне, столько раз они были рядом почти так же, как сейчас. Почти — но не так. Сейчас они рядом настолько, насколько возможно, но даже не это будит в Чуе какой-то агрессивный восторг. Главное — это то, что Дазай не сопротивляется, не командует, не пытается манипулировать и навязать свою волю, а как будто искренне наслаждается происходящим и не хочет ничего менять. Чуя целует его — впервые целует в губы, а потом Дазай целует его сам, и это продолжается до тех пор, пока Чуя не растворяется в этих поцелуях, чувствуя себя одновременно лёгким, как пёрышко, и тяжёлым, как Фудзи, но губы Дазая мягкие и сладкие, а Чуя так давно хотел попробовать их на вкус, что перестал считать — сперва дни, а потом и годы. Они пронесли это сквозь время. Когда-то всё должно было закончиться именно так. Одной на двоих постелью, страстью, близостью — тоже одной на двоих. Ночью, терпко-солёной и одновременно сладкой, как кожа Дазая под его губами, и неожиданно нежной, как его прикосновения и едва слышный шёпот в самое ухо, чтобы Чуя не смел останавливаться и не прекращал целовать. Как будто Чуя смог бы остановиться и прекратить, даже если бы захотел. Он не хочет, господи. Здесь и сейчас он хочет прямо противоположного: ещё больше вкуса и запаха кожи и волос, ещё ближе и откровеннее, ещё больше Дазая, такого непривычного, но потрясающего, открывшегося ему, наконец, с новой стороны. Чуя узнаёт его заново с каждым прикосновением, каждую секунду, пока их тела двигаются вместе в едином, выбранном Чуей темпе и ритме, которому Дазай подчиняется беспрекословно, до тех пор, пока не становится слишком близко, слишком горячо, слишком, до дрожи правильно. Чуя глушит стоны Дазая поцелуями, короткими, но глубокими, жадными, как будто каждым забирает себе частичку его души, а может, так оно и есть — Чуя не отказался бы забрать у Дазая то тёмное и печальное, чего из его взгляда не искоренить, то, с чем Чуя привык сталкиваться каждый божий день, но это не значит, что он смирился. Это не значит, что он перестанет бороться — каждую секунду их новой, одной на двоих жизни, он будет бороться за Дазая с тьмой, живущей в его взгляде и сердце, и через которую лишь Чуе удавалось пробиться в те моменты, когда казалось, что потеряно всё. Только поэтому Дазай сейчас здесь. С ним. Его дыхание обжигает скулу, горячее, сухое, а смех бальзамом проливается на истерзанное сомнениями в правильности происходящего сердце Чуи. Вернее, сердце-то как раз не сомневается, сердце уверено в том, что всё этой ночью между ними наконец-то так, как надо, так, как должно было случиться годы назад. Но разум с его этим вечным «а может, не надо было, может, всё зря?» просто достал. — Если ты хотел спросить, хорошо ли мне, то мне хорошо. Очень, — едва слышно сообщает Дазай ему на ухо, и Чуя целует его в шею, не то благодаря за откровенность, не то просто потому что не может остановиться. Разум устало бубнит, что, возможно, всё ещё изменится, что ещё ни о чём нельзя говорить наверняка, но Чуя отпинывает его подальше. Хватит. Эта ночь только для сердца. А оно не сомневается уже давно. На самом-то деле, скорее всего, оно не сомневалось с самого начала, но Чуя был слишком слеп и упрям, чтобы следовать его зову. Хорошо, что решился хотя бы сейчас. — Не думал, что ты согласишься. — Чуя улыбается, ведёт по плечу Дазая носом, он дышит и не может надышаться, и кажется, что всё это как будто не с ними. Когда мечта воплощается в реальность, в это всегда трудно поверить — поначалу, а потом мечта становится просто жизнью. — На что? Дать тебе? — Дазай усмехается, запускает пальцы в его волосы, прикрывает глаза, позволяя ласкать себя. — Я бы ещё пару лет назад согласился, если бы ты попросил. — А если бы я попросил в пятнадцать? — Чуе становится интересно, как сильно он ошибался. — В пятнадцать я бы тебя послал. — И что изменилось сейчас? Дазай смотрит на него внимательно, с лёгкой улыбкой, но в глазах его — ни тени веселья. Его взгляд серьёзен, как если бы Чуя спросил, решился ли бы Дазай когда-нибудь убить его. — Я повзрослел, — говорит Дазай так, будто это настолько очевидно, что в голове не укладывается, как Чуя сам не догадался. — И теперь понимаю, что многие вещи не имеют значения. Например, кто сделал первый шаг или кто из нас сверху. Скорее это повод для экспериментов. — И, лукаво ухмыльнувшись, тянется к губам Чуи. — Хочешь поэкспериментировать? На поцелуй и вопрос Чуя отвечает одинаково. Не словами... … Рассвет красит небо во все оттенки жёлтого и розового. Весна. Чуя лежит головой на животе Дазая, и чувствуя, как тот перебирает его волосы, закуривает снова. — У тебя всё получится, — расслабленно говорит Дазай, выводя кончиками пальцев непонятные узоры на его плече. — Мори не выбрал бы тебя, если бы не был уверен. — Я знаю, — отвечает Чуя. Выдыхает дым в сторону распахнутого окна, задрав голову, смотрит на Дазая и неожиданно даже для себя спрашивает: — Будешь со мной? — Ты думаешь, что после того, как мы переспали, тебе можно всё? — снисходительно улыбается тот. — Ты так стонал, особенно во второй раз, что я решил, что да, — парирует Чуя, не отводя взгляда. — Не поспоришь. — Дазай укладывается головой на подушку, разглядывая рассветное небо из-под полуопущенных ресниц. — И не надо, — говорит Чуя. — Ты знаешь, что я прав, просто признай это. — Чу~уя, не наглей. — Ладно-ладно, хорошо, не всё сразу. — Именно. Проблема в том, что им обоим нужно всё и сразу — так что, похоже, терпению они будут учиться вместе. Чуя понятия не имеет, что будет дальше. Но самое абсурдное и восхитительное состоит в том, что это его не интересует. Время — бесконечно, как и настоящие чувства. Впервые за всю свою жизнь Чуя не хочет думать о будущем. Впервые он хочет жить настоящим. Впервые за всю жизнь настоящее — то, чем ему действительно хочется жить.