Сквозь время

— Сколько их у тебя? Дазай, прищурившись, изучает перекладины, стеллажи и крючки, завешанные, заставленные, забитые одеждой и обувью. Чуя без ложной скромности искренне гордится своим гардеробом: в нём есть барахло на все случаи жизни, подобранное им самим (иногда с помощью Коё, но ладно) и подходящее ему просто идеально. Это очень удобно: с его профессией никогда нельзя быть уверенным, что вернёшься домой в чистом и целом костюме, а наутро на работу снова надо надевать что-то приличное. Босс терпеть не может расхлябанность и беспорядок, и Чуя отлично его понимает. Каким же практичным он стал с годами, до тошноты просто. — Не считал, десятка три, наверное. — Чуя задумчиво курит в потолок, покачивая ногой с висящим на пальцах лакированным ботинком. — Я вообще не люблю галстуки. — То есть, если бы ты их любил, у тебя их было бы три сотни? — ухмыляется Дазай с сарказмом и, повернувшись к нему, обличающе смотрит в глаза. — Как минимум, — охотно соглашается Чуя, не отводя взгляда. В гостиной полумрак, рассеиваемый лишь мягким светом многочисленных бра — очередное дизайнерское решение, о котором Чуя узнал только по факту, но в итоге он редко включает верхний свет, предпочитая именно такой, приглушённый. Его квартира, как и его гардероб — образец вкуса и стиля, большая, но уютная и функциональная. Чуя любит находиться дома, но ещё больше он любит те редкие моменты, когда находится здесь не один. На каком, однозначно странном и непредсказуемом этапе его не менее странной и непредсказуемой жизни это «не один» начало означать «вместе с Дазаем», Чуя так и не смог понять. И не то чтобы его это не устраивало, просто мозг ломается всякий раз, когда он пытается свести воедино причины и следствия. Бывает такое, что что-то важное просто случается и остаётся с тобой как единственно возможный итог. Дазай, будто слыша его мысли, легко улыбается, привычно склоняя голову к плечу, и внезапно кажется Чуе гораздо моложе своих двадцати шести. Как будто им снова пятнадцать, и они снова такие же, как тогда, когда их жизни начинались по-настоящему. Порой Чуе кажется, что встреча с Дазаем изменила всё. Заставила его свернуть с одного пути на другой, и не факт, что, оставшись на первом, Чуя обрёл бы счастье. Не то чтобы он так уж феерически счастлив сейчас, конечно… Скорее, в его жизни просто есть то, к чему хочется стремиться — и тот, кого не хочется отпускать. Одиннадцать лет прошло, а они лишь сейчас начали кое-что понимать. По крайней мере, Чуя точно начал. Ему кажется, что и Дазай тоже, по крайней мере, он совершенно точно смотрит на Чую иначе, не так, как прежде, не так, как смотрел в пятнадцать или в двадцать два. Чем старше они оба становятся, тем меньше необходимости скрывать очевидное. Жизнь — штука конечная, а учитывая их работу, этот конец может наступить в любой чёртов момент. Тем важнее выводы, в правильности которых Чуя убеждается каждый день. Они нравятся друг другу. Возможно, даже больше, чем нравятся. Возможно, Чуе даже нравится компания Дазая. Возможно, он даже хочет быть в компании Дазая гораздо чаще и дольше, нежели сейчас. Возможно, это даже взаимно… Это определённо взаимно — иначе как объяснить то, что сегодня Дазай пришёл к нему за три часа до начала официального приёма у префекта, где соберутся все городские шишки, включая цвет ВДА и Портовой мафии? В последние несколько лет Мори-сан всё больше укрепляет свой авторитет во власти: связи, гранты, благотворительность, все дела, не иначе, как собрался в большую политику, и Коё уже более чем прозрачно намекает Чуе, кто должен стать следующим боссом. Чуя, в общем-то, ничего не имеет против: он давно готов к повышению. Он отлично знает, как всё должно работать, его авторитет как главы исполнительного комитета непоколебим, да и времена сейчас спокойные. Если понадобится, он займёт место Мори и будет управлять организацией без вопросов и проблем. Но это всё рабочие моменты, которые всегда можно разрулить и решить, пусть не особо легко, но можно, потому что в них всё зависит от твоих решений. Чего не скажешь о личной жизни. С Дазаем у Чуи хрен знает что. Вот зачем тот сегодня приехал? В конце концов, они могли встретиться и на месте, в банкетном зале, но вместо этого третий час занимаются тем, что пьют вино и разговаривают непонятно о чём. Чуя, как ни силится, не может вспомнить, о чём же конкретно они все эти три часа трепались. Просто ему… хорошо. Он бы ещё так посидел. — Кстати, Чуя… Поможешь, по старой памяти? Дазай вытаскивает из кармана дежурный галстук — один из двух, которые у него есть, но он носит их так редко, что ему хватает, — и Чуя без слов забирает его. Дазай, наверное, так никогда и не научится завязывать галстуки нормально, ну а Чуе, в общем, несложно. Его виндзорский узел идеален, выполнен с педантизмом, достойным английских дворецких, и всё время, пока Чуя, сосредоточенно хмуря брови, колдует над галстуком, Дазай разглядывает его в упор, а Чуя никак не может истолковать этот взгляд. — Может, перестанешь пялиться и скажешь, какого хрена? — не выдерживает он, поправляя воротничок рубашки Дазая — и лишь потом понимает, что делает это так же привычно и естественно, как поправляет воротнички на своих собственных рубашках. — Пытаюсь посчитать, сколько галстуков ты мне завязал за все эти годы. — Дазай, улыбаясь, надевает пиджак, но у Чуи чёткое ощущение, что он хотел сказать — а, возможно, и сделать — кое-что совершенно другое. Чуя заваливается в кресло и, не скрываясь, разглядывает его — высокого, худого, красивого, словно сошедшего со страниц первоклассного глянца. В последнее время при взгляде на Дазая его всё чаще посещает мысль, что если бы Дазай не стал тем, кем стал, то вполне мог бы податься в модели. С его-то ростом и лицом. Интересно, в таком случае он тоже просил бы завязывать ему галстуки? Чёрт, ты ведь и правда красивый, думает Чуя, наблюдая, как Дазай застёгивает среднюю пуговицу пиджака и оглядывает себя в большое, во всю стену, зеркало рядом с гардеробной. С годами Дазай не слишком-то изменился, ему и сейчас на вид не больше двадцати одного, разве что волосы он теперь стрижёт короче, и во взгляде появились какие-то интригующие, не свойственные ему ранее мягкость и блеск. Возможно, всё потому, что с некоторых пор Дазай перестал гоняться за смыслом жизни, всякий раз убеждаясь, что не найдёт его там, где ищет, и пытается просто жить? Чуя не уверен, но из тех редких, негромких, очень серьёзных разговоров (или, скорее, монологов — то Дазая, то самого Чуи) под виски и кубинские сигары за низким столиком напротив панорамного окна на втором этаже, из которого открывается поистине потрясающий вид на залив и колесо обозрения, он неизменно делает один-единственный вывод. Дазай изменился. И эти изменения нравятся Чуе не меньше, чем нравится сам Дазай. Наверное, такие мысли не очень-то корректны в отношении напарника. Впрочем, может и нет, если учесть, что с некоторых пор их связывает не только и не столько работа. В последние пару лет в Йокогаме относительно тихо, и в этой связи поводов для встреч у них практически нет. Так что приходится изощряться и придумывать. Слегка успокаивает Чую лишь то, что изощряется он не один — Дазаю его явно не хватает тоже. Именно поэтому он сейчас здесь. Больше всего Чуе интересно, чем это всё в итоге закончится: все эти редкие неспешные прогулки вдоль берега залива, когда ноги в дорогих итальянских ботинках проваливаются в мокрый песок, посиделки с алкоголем и без, просьбы подбросить до Токио и обратно, потому что за цену, которую заломил таксист, проще пешком дойти, и, конечно, телефонные разговоры, когда позвонил вроде бы по делу, но в итоге вот уже полчаса слушаешь рецензию на «Волхва» и втайне восхищаешься умением Дазая смотреть в самую суть вещей... — Дохрена, — фыркает Чуя и бросает в него смятый чек из винного. Дазай перехватывает его у самого пола и элегантным движением закидывает в урну. Он уходит, улыбнувшись Чуе напоследок, а Чуя ещё долго сидит в темноте и тишине, потягивая вино из горла, и пытается подсчитать, сколько пуль друг из друга они за эти годы вытащили.