Грядёт непрошенный холодный фронт

Стул вспыхивает мгновенно — расцветает пламенем с сидения до спинки, потрескивает уютно, словно дрова в каминах далёкой Снежной, а затем распадается на обугленные обломки. Повержен точечно, рассыпался в аккуратную кучку и не задел своих деревянных товарищей. — Да какого хера?! — Куроо подскакивает с места, смотрит нервно дёргающимся глазом на тлеющую горстку и с тяжёлым вздохом валится обратно. — Тебя за столом вообще учили вести себя? — Скажи, что будешь по мне скучать, — Яку отдаёт дань этикету и интеллигентно утирает салфеткой уголок рта. — Да пошёл ты! — Куроо гневно накалывает на вилку кусок копчённого цыплёнка. — Ладно ещё смириться с разбросанной по всему городу делегацией — душнят себе по углам, уже даже горожанам нет до них дела. Но терпеть одного долбанутого Предвестника, поджигающего мебель в моём кабинете? Жду не дождусь, когда ты наконец-то отчалишь. Яку хмыкает. Делегация, как же — больше смахивают на зазывал в приехавший бродячий цирк. Яку вчера лично лицезрел, как его доблестные подчинённые на крыльце таверны играли в чехарду с местными пьянчугами — дипломаты, мать их. Яку не гаркнул на них замечанием только потому, что сам пьяный метал дротики с таким же пьяным главой Гильдии искателей приключений. — Я бы отчалил раньше, если бы ты не тупил во время нашего расследования. — Мы бы не обосрались так с первой зацепкой, если бы ты вместо тайного выслеживания не устроил бойню со спецэффектами! — В любом случае, услуга за услугу, — Яку пропускает мимо ушей критику его методов работы, отбрасывает салфетку на край тарелки и скрещивает на груди руки. — Я помог тебе разобраться с Орденом Бездны и временно притормозить их шевеления, а ты — делишься со мной информацией о пропавшем Гидро Архонте. Куроо спасается паузой, пока отпивает из бокала вино — глоток в тишине кабинета раздаётся слегка нервным бульканьем. — Я же тебе говорил — не имею ни малейшего представления о местонахождении данного персонажа. — Зная тебя, ты мог на прошлой неделе упиваться в слюни в компании Гидро Архонта, а сейчас весьма убедительно прикидываться передо мной дурачком. — Исключено, — Куроо мрачно качает головой. — На прошлой неделе я был занят, собирая в паре с Гео Архонтом цветок-сахарок в окрестностях Долины Ветров. Куроо явно собой доволен — улыбается снисходительно, с умилением даже, и Яку борется с порывом поджечь стул уже под ним. В случае Куроо подобный сарказм не вызывает доверия — у хитрожопого капитана связи по всему Тейвату, и засветиться он может где угодно и с кем угодно. Поэтому когда он “шутит”, что якобы на выходных рыбачил на Тростниковых Островах с Анемо Архонтом, то Яку может в эту же секунду помчаться на место событий и выяснить у очевидцев, что действительно на днях здесь на мелководье видели взявшиеся из ниоткуда вихри торнадо и слышали пьяные крики. Упрямства Яку не занимать, но даже он понимает, что допрашивать Куроо сейчас бесполезно — паршивец никогда не выдаст важную информацию, пока сам не извлечёт из неё всю возможную выгоду. Яку в принципе не удивляется, почему они вообще сдружились. — Ладно, посидели на дорожку, пора прощаться, — Яку поднимается из-за стола и оглядывает напоследок угощенья, сворачивает на тарелке блинчик и макает в варенье. — Успехов тебе во всём, удачных миссий, не болей. И передай Суге, что я его люблю. — Ты, мать твою, жив только благодаря его молитвам. — И благодаря твоей бесконечной заботе, которая согревает меня даже на заснеженных землях в километрах отсюда. Яку хотел бы сказать — согревает меня даже дома — но Снежная с понятием дома всё никак не вяжется. И дома нет там, откуда он родом, нет его среди ветров свободного Мондштадта, нет и в переплетении торговых кварталов расколотого на огни Лиюэ. Для Яку, наверное, нет места на всём континенте — поэтому ему так легко раз за разом уходить в его недра с риском не вернуться. Яку облизывает вымазанные в варенье пальцы и открывает полистать оставленную на комоде книгу. Потрёпанный астрономический справочник, на пожелтевших страницах которого разбросаны карандашные пометки Акааши — подчёркивания и исправления, восклицательные знаки и возмущение, Акааши через записи пытается спорить со звездочётами, жившими столетия назад. Куроо наблюдает за Яку в молчаливой задумчивости, пока вертит в руке опустошённый бокал. Смотрит пристально, изучающе — всё пытается что-то вычитать, пролистать, как ту же старую книгу, пробраться к изначальным текстам сквозь небрежные зачёркивания и чернильные кляксы. Бросает мрачно: — Однажды я тебя разгадаю, черта бессовестного. — Всё никак не угомонишься? — фыркает Яку, ловко утаскивает с фруктовой вазы яблоко и прячет в карман. — Что ты там всё приписать мне хочешь? Тайный заговор по захвату трона? — В Фатуи не подаются просто так, — Куроо не сводит с Яку подозрительный прищур. — И не добираются так стремительно до верхушки без какой-то особой цели. — Я тебе сто раз говорил, что я в Фатуи исключительно ради денег, — Яку закатывает глаза, поражаясь, что ему вновь и вновь приходится оправдываться из-за своей сомнительной репутации. — А на верхушке, как ты догадываешься, денег ещё больше. Много денег и власти. Можно просто развязывать драки и иметь за это счёт на кучу циферок в Банке Северного Королевства, а до Фатуи мне грозила тюрьма. Что из этого до сих пор тебе непонятно? Куроо недоверчиво кривится. Яку до его ужимок нет дела, и тянуло бы исповедаться — пошёл бы к Суге. Хотя каяться Суге в грехах бессмысленно — тот, невпечатлённый, начнёт перебивать и спорить, что никакие это ещё не грехи, а вот когда они с Дайчи ходили в экспедицию на Побережье Сокола — вот там было настоящее мракобесие. Яку в принципе не фанат историй о себе. Его прошлое — ночь в огне, картинка расколом надвое и обугленная по краям, корабль из Иназумы до выстуженного порта Снежной, голод и холод, попытки не сдохнуть в непроходимых чащах Вьюжного Леса и вой волков вместо колыбельных, и у него пока разлад с недавно приобретённой силой, огонь ещё не слушается и опаляет руки, въедается ожогами и прореживает лес неконтролируемыми взрывами — но хотя бы спасает в морозы. Яку никогда не горит желанием нырять в воспоминания, но прошлое так или иначе нагоняет и жалит в затылок — годы притупляют боль, но всё же не стирают без остатка. — Что же это получается — нет никакого секрета? — Куроо даже расстраивается. — Ты просто алчный ублюдок? — Так да? Ты только сейчас понял? — Яку усмехается и оглядывает кабинет на наличие чего-нибудь интересного, что лежит без присмотра и что можно утащить с собой — счета в банке, но старые привычки из себя не выскоблишь — не цепляет взглядом ничего занимательного и направляется неспешно к дверям. Припоминает заодно, всё ли взял в дорогу, хотя там список скудный — сигареты и отвар от морской болезни, ну и ещё парочка дурацких сувениров для ребят, которые меньше всех его бесят. В порт Снежной они прибудут по утру — туман и тусклая рябь сигнальных огней, тянущаяся следом полынья от ледокола и небо заштопанным серым полотном заправлено за горизонт — и затошнит так, что никакие снадобья не помогут — только уже не от качки, а от накатившей тоски. — Эй. Яку оборачивается уже почти в дверях и вопросительно вскидывает бровь. — Я буду скучать. Яку недоумевающе пялится. Куроо при сказанной ереси выглядит на удивление серьёзным, вон и смешинки эти вечные из глаз убрал. Яку даже не знает, что ответить на столь трогательное признание. Отвлекается, отводит взгляд на заваленный письменный стол, на возвышающуюся над горой бумажек статуэтку в виде загадочной коряги. То ли чей-то неудачный подарок, то ли у Куроо нет вкуса, но выглядит нелепо. И здорово, наверное, будет гореть. Что Яку и проверяет опытным путём. — Я передумал, не буду я, не хочу тебя даже знать, катись ты ко всем херам! — Куроо с криками кидается к горящему столу, плеская на разбегающиеся языки пламени водой из графина, и успевает метнуть в Яку ледяное лезвие. Яку уворачивается без особого труда — лезвие со звоном вонзается в дверь — вылетает из кабинета с ребячьим дурным весельем, проносится мимо недоумевающих рыцарей и выскакивает из штаба в полуденное пекло беспечно гудящего города. — Только прошу, Яку, избавь нас всех от своих претензий и недовольств. — Какого, я извиняюсь, хуя. Вот уж действительно — приехал. Яку не для того по миссиям мотается, чтобы возвращаться в родной гадюшник и первым делом узнавать, что в его отсутствие кто-то со скуки решил придумать хуйню — иначе затею не назовёшь. Новенький возвышается над ним с непрошибаемостью мраморной статуи и смотрит выжидающе сверху-вниз — в раздражающей невозмутимости и в счастливом неведении, сколько нервных клеток сейчас умирает в Яку одна за другой и как стойко он сдерживает желание полыхнуть — и сжигать-сжигать-сжигать не щадя. Ну серьёзно, Яку ведь едва с дороги, он неделю обшаривал разбросанные по карте сокровищницы в поисках нужной Царице реликвии, он неделю терпел Куроо — иногда даже нетрезвого — он вот совершенно не заслуживает сейчас таких восхитительных новостей с потолка. Высокий новенький кстати мог бы протаранить башкой потолок в бывшем доме Яку, оставленном навсегда в Иназуме — точнее, оставшийся в памяти, потому что в Иназуме наверняка уже и угольных обломков нет на пепелище. А здесь потолки высокие — своды и резные арки, росписи и рельефы, помпезность и ледяное величие — и высокий новенький терпеливо ждёт своей очереди говорить в этом весьма неловком знакомстве. Чертовски высокий — у Яку даже начала ныть шея. Бонусы к его бешенству стремительно копятся. — Будь добр не выражаться, — Рита устало морщится. — Перед тобой всё-таки Одиннадцатый Предвестник. — Предвестник чего, неведомой хуйни? Нежданного пиздеца? Моего нервного срыва? — Яку машет на новенького руками, как будто он какая-нибудь громоздкая вешалка, которая стоит тут совершенно ни к месту и выводит из себя. — Рита, я работаю один, мне не нужен напарник. Кто это придумал вообще? — Приказ Царицы, — Рита склоняет набок голову и с издевательской ухмылкой ждёт возражений. — Что, пойдёшь оспаривать? В таком случае, мне стоит помочь тебе составить завещание? Яку закусывает губу — поток рвущихся ругательств застревает в горле и с трудом проглатывается. Ясно, довыёбывался — иной причины не найти, за что ему такое наказание. Это подстава, определённо — довести его до края, предъявить за убитого им в гневном порыве напарника и наконец-то оторваться на нём за все его прегрешения, на которые до этого благополучно закрывались глаза. Яку мысленно желает Царице здравия и процветания, чтобы не сорваться, и наконец-то обращается к новенькому: — Ты немой, надеюсь? — Я вас расстрою, но нет, — для новенького же лучше, чтобы эта призрачная ухмылка на его лице Яку сейчас всего лишь померещилась. — Вот уж действительно, ты просрал единственный шанс мне понравиться, — Яку не шутит, потому что всё в этом свалившемся с неба незнакомце его несказанно злит. Какой же высокий чёрт, это же издевательство — под два метра точно. И вот какая в этом выгода для Яку — взбираться этой шпале на плечи и доставать с веток яблоки и закатники? Так нет нужды, Яку отлично справляется сам, он со своими навыками выживания вообще скоро начнёт по скалам скакать и бегать по воде. Яку устаёт пялиться вверх и опускает голову — и натыкается взглядом на заключённую в стекло бирюзу. — Погоди, у тебя что, Крио Глаз Бога? Рит, — Яку оборачивается с назревающей паникой. — Ри-и-ит, а это вообще как? Нахрена мне Крио в связку? Мы с ним что, будем гастролировать по Тейвату с фокусами? Физические опыты показывать будем? — Понятия не имею, какой физический опыт вас двоих ждёт, это уже сами разберётесь, — отмахивается Рита, скривившись. — Что бы ты сейчас не предъявил, не будет выглядеть как моя проблема, понимаешь? Тем более всё уже утверждено, и на следующее задание вы отправляетесь вместе. А оно, насколько я помню… — Рита задумчиво мычит и раскрывает обклеенный цветными закладками дневник. — Через неделю. Удачи, — она переводит полный сочувствия взгляд на новенького, — и терпения. Огро-о-омного терпения. Рита коротко кивает обоим и спешно уходит, оставляя их стоять в гнетущей тишине друг напротив друга. Новенький смотрит пристально — нечитаемое в глазах, нефритовая радужка и осколочно блики по краю зрачков, серебро волос с косым пробором, заострённые в сброшенных со стен тенях черты неподвижного лица. Яку чувствует, как всё его существо беспричинно, но яростно противится — проклятый холод, проклятые вьюги, проклятый лёд. Можно сказать, что у Яку нездоровая нетерпимость к Крио элементу. Когда Яку только прибыл в Снежную — шестнадцатилетка-беженец, тайно пробравшийся на отплывающий из Иназумы торговый корабль — то мороз и лёд взяли за цель его убить, и дни в бегах превратились в истязающее противостояние жестокой природы отчуждённых земель и огненного мальчика, обрубившего все корни с покинутым домом. Но Яку победил — не сколько из-за неумолимой тяги к жизни, а из-за врождённого упрямства. Ни один Крио не выживет рядом с Яку — даже Куроо с его ледышками не лезет вперёд огненного элемента, хотя Яку его вихрю ледяных лезвий всё-таки уважительно кивнёт, и это редкое исключение по дружбе и признание совершенства чужих боевых навыков. Но суть одна, выжженная и нетлеющая — Яку Крио элемент рядом с собой не потерпит. Растопит, расплавит, уничтожит. Это его сущность, его неизменный принцип — причина, по которой он когда-то выжил. — Что ж, — бодро начинает новенький, — полагаю, у нас есть целая неделя, чтобы узнать друг друга лучше. — Чтобы я тебя до дня отплытия рядом с собой даже не видел, — обрывает его Яку резким жестом-взмахом, веля молчать и стоять на месте. Новенький растерянно пялится на застывшую в воздухе руку — но послушно молчит и не шевелится. Яку проходит мимо него, будто отслаивается безразличной тенью, удаляется прочь и рассекает выстуженную пустоту коридора, на ходу вынимая из кармана сигареты и разнося по звенящим холодом стенам эхо шагов. До балконной террасы, на остывшую высоту и в объятия дыма, выругаться наедине на полную и постараться не скинуться вниз — очередное стойко сдерживаемое желание. Лев — а именно так зовут Одиннадцатого Предвестника — оказывается настоящим чудищем. Чудище, которое Яку при любой возможности избегал бы за километр, но с которым вынужден возиться и делить дорогу, раз уж их связала воля Царицы. Чудище громкое. И болтливое. Временами капризное. А ещё неожиданно бестактное — ему хватило ума подшутить над ростом своего нового напарника ещё в первые минуты на корабле, за что он заслуженно был награждён пинками под недоумевающие переглядки матросов. Чудище любознательно — оно лезет промочить ноги в болоте, роется в грязи, заглядывает в норы сусликов, собирает грибы и ягоды, щупает поросшие мхом каменные статуи, а потом испуганно отскакивает, когда они начинают загадочно светиться. Часто ловит по пути лягушек, ящериц, жуков и стрекоз — и всех в итоге отпускает. Чудище младше Яку всего на два года, но по ощущениям он словно выгуливает по лесам и лугам пятилетку. Чудище постоянно таскает из своего рюкзака еду, о чём позже сожалеет, злясь на прошлую версию себя, бездумно подчистившую все съестные запасы. Чудище медлительно в некоторых физических активностях и особенно с трудом карабкается по скалам. Но на скалу им надо, потому что с высоты удобнее спланировать предстоящий маршрут, к тому же Льву нужны растущие из скал стеклянные колокольчики — для загадочных целей, которые он не разглашает. На вершине скалы на Яку снисходит просветление — он вспоминает, что не уточнил один момент. — Я забыл спросить, а ты у нас кто? — Кто? — Лев непонимающе хлопает ресницами. — Дерёшься чем? — А, — Лев спохватывается и интригующе отходит на пару шагов назад. — У меня копьё. И действительно, у Льва за спиной материализуется копьё — серебряная рукоять и сложенные цветком кристаллические шипы, из которых вырастает узкий и длинный наконечник, заточенный и острый, как игла. Лев берёт его в руку, подбрасывает и резко закручивает, пытаясь, по-видимому, выдать какой-то завораживающий трюк. Но что-то идёт не по плану, и на одной из вертушек копьё вылетает из руки, пикируя прочь из поля зрения, и скатывается со скалы с дурацким удаляющимся звоном по камням. Лев, комично содрогнувшись, испуганно кидается за ним, тоже загадочно исчезая. Яку наблюдает весь этот цирковой номер в глубоком молчании, покашливает в кулак, сдерживая рвущиеся комментарии, не дожидается бедового напарника и спускается по каменным выступам с другой стороны скалы. Внизу Яку останавливается на краю ручья, баламутит подошвой прозрачную воду и тревожит просвечивающееся дно. Пока Лев где-то неподалёку сдирает задницу об скалу, сверяется по карте — судя по пометкам и кружочкам, они почти добрались — выбирает на глаз удобный маршрут и решает идти вдоль ручья. Здесь спокойно, течение мчит по извилистому руслу осыпавшиеся солнечные сколки, и край глаза иногда цепляет мелькнувших на кочках мелких лягушат. Позади слышится суетливое шебуршание, пыхтения и приближающиеся шаги, но Яку их игнорирует, как незначительный фоновый шум. — Да постой ты! — возмущённо окликает его Лев, наконец-то обогнав. — Мы же даже не обговорили, что будем делать в бою! — В бою люди дерутся, Лев, не поверишь, — Яку пинает прибрежный камешек и щурится, высматривая среди исполосованных лучами холмов горную тропу. — Но ты не видел ещё мою технику. — Я представляю в общих чертах, мне достаточно. — Да послушай, — Лев вдруг хватает его за плечо, заставляя обратить на себя взгляд. — Я умею управляться с копьём. Яку раздражённо хмурится и дёргает плечом, стряхивая чужую хватку. Лев возвышается над ним угрожающей тенью, продолжает смотреть в глаза и отточенным движением швыряет в сторону копьё — и через пару мгновений где-то сбоку раздаётся истошный кабаний визг. У Яку спорные чувства. Вроде и эффектно, а вроде нелепица какая-то. Никто ещё не пробовал произвести на него впечатление, не глядя запустив копьём в кабана, и это даже подогревает интерес, что будет дальше — попытается ли Лев при нём бесстрашно шагнуть в воду, заряженную атакой Электро слаймов, или наесться диких ягод с непредсказуемой побочкой. — Здорово, — сухо признаёт Яку, кивнув. — Честно говоря, не думал, что ты такой меткий. — Вот видишь. — Иди тогда в ручье загорпунь нам рыбы к ужину. — Мои боевые навыки куда полезнее, чем позорная рыбалка. — Ты просто запульнёшь в кого-то копьём, а что потом? Побежишь забирать? — Представь себе, я могу призвать копьё обратно, — на этих словах брошенное копьё и правда возникает в его руке. — Ого. А чего тогда со скалы за ним покатился? — Я растерялся. — В бою ты тоже растеряешься? — Почему ты так упрямо настроен на плохое? — Потому что всё плохо, Лев, — обречённо заключает Яку, отворачивается, метнув взгляд на рухнувшую неподалёку от них кабанью тушу, тяжело вздыхает и продолжает путь к холмам. Лев снова отстаёт, возясь с несчастной свининой, павшей ради сомнительного повода покрасоваться, и заковывает тушу в лёд, чтобы сохранила свежесть. Яку его даже не окликает — лично он за наполовину тухлым кабаном возвращаться не собирается, и Лев потом пусть сам отвоёвывает замученное мясо у волков. По отысканной тропе они взбираются на гору и прячутся за сваленными в груду обломками. Яку раздражённо пригибает Льву башку, чтобы не торчал из засады подзорной трубой, и осматривает с высоты копошащийся у подножия горы лагерь Похитителей Сокровищ — оценивает количество и вооружённость, подмечает уже добытые где-то сундуки, оглядывает окрестности и обрисовывает себе спуск вниз — достаточно удобный, чтобы появиться из ниоткуда и застать воровскую кучку врасплох. Яку уже готовится нападать, но его тормозит взволнованное одёргивание за рукав. — Я должен кое о чём предупредить, — Лев выглядит каким-то рассеянным и нервничающим — самое время перед боем, молодец. — В общем, у меня немного нестабильный элемент. Яку настороженно на него косится. Он особо не присматривался, но вроде как охлаждение кабаньей массы не вызвало у Льва катастрофу. — И в чём это выражено? Случайно замуруешь меня в ледник или типа того? — Не совсем. Яку смотрит на Льва достаточно долго, чтобы тот напряжённо заёрзал. В голове Яку вертится много мыслей, и будет очень сложно хоть одну из них донести без мата. Крио, да ещё и дефектный — просто восхитительно. Надо было сигануть за борт корабля, когда они только отчалили от берегов Снежной навстречу их волнительному приключению. Возможно, так и положено, и в каждом Льве должна быть загадка, но Яку в гробу видал набитого секретиками напарника, который ещё и сообщает о них посреди миссии. — Посиди тогда лучше тут, ладно? — с наигранной ласковостью просит Яку, успокаивающе похлопывая Льва по плечу. — Я сам быстро разберусь и вернусь. — В смысле? Я с тобой пойду. — Я сказал сиди здесь и жди меня, — цедит Яку сквозь зубы и для убедительности перехватывает Льва за воротник, пригрозив ему молниеносно вынутым из-за пазухи ножом. Лев, однако, напуганным не выглядит — не шевелится, что похвально, косится с любопытством на приставленное к горлу изогнутое лезвие и чёрно-красную рукоять. — Это что у тебя, церемониальный нож? Откуда? — Остался со времён, когда я ещё был Агентом, — Яку медленно отстраняется, убирая оружие. — И уже тогда я предпочитал работать один. Лев улавливает намёк на своё нежелательное присутствие, дуется почти по-детски, но остаётся сидеть на месте. Яку напоследок бросает в него угрожающий прищур, решая отложить на потом их душевный разговор, надевает маску и осторожно выбирается из укрытия. Когда-то Яку предпочитал перед дракой накидывать капюшон — для эффектности, для таинственности образа, чёрт его знает. Но капюшон загораживал обзор, наползал на лицо и отвлекал в бою, поэтому Яку со временем перестал его нахлобучивать. Не потому, что Куроо когда-то назвал его гномом, вовсе нет. Яку спускается к лагерю, не доползает нескольких метров и спрыгивает вниз, в воздухе вынимая из-за спины материализовавшийся меч, обхватывает обоими руками рукоять и в яростном замахе налетает на здоровяка с лопатой — тот взвывает от неожиданности, тщетно пытается отбиться, но спустя считанные секунды остаётся безоружным и валится на землю, неуклюже прикрывая голову. На Яку налетают со всех сторон — первые накидываются храбрецы с ножами, позади нервно прицеливаются арбалетчики, парочка бандитов догадывается пойти на мечника с мечами, а особо изобретательный надеется победить внезапного налётчика веслом. Яку разносит их рубящими ударами, отбивает ножи и стрелы, носится от одного нападающего к другому, ловко управляясь с массивным мечом, разбивает по одному или сразу сбившейся кучей, не оставляя никому шанса уклониться или отразить атаку. Один из Похитителей швыряет в Яку взрывающееся зелье — Яку с фырканьем уворачивается и сметает умельца призванной огненной волной, наглядно демонстрируя, как должен выглядеть настоящий Пиро урон. Бой оканчивается с последним павшим стрелком — Яку застывает с занесённым над головой мечом, оглядывая поверженный отряд, позорно раскиданный на тлеющей траве. Яку убирает меч за спину — тот сверкает напоследок лезвием и исчезает — сдвигает с лица маску и принимается обыскивать сундуки. Один из сундуков не поддаётся, и Яку подбирает с земли ближайший камень и разбивает им ржавый замок. Сзади осторожно подходит спустившийся с горы Лев — обступает разбросанные тела и озирается, оглядывая зачищенный лагерь в поражённом молчании. — Ух ты ж, — он садится рядом с Яку, восхищённый до скачущих в глазах искорок. — Это было охренеть как круто. — Я знаю, — Яку увлечённо перебирает содержимое сундука, разглядывает придирчиво артефакты и забирает себе самые ценные. — Напомни потом дать тебе автограф. — Когда ты достал двуручный меч… — Да? — Это было мощно. Тебе идёт двуручный меч. Яку поглядывает на Льва искоса, выискивая сарказм и издёвку, но видит только искренний восторг и довольно хмыкает. Для Льва же лучше, а то начались бы ужимки и шуточки — Яку прищемил бы ему сундуком пальцы. — А что это у тебя такое? — Лев тычет в исписанную метками карту. — Карта расположения лагерей Похитителей. — А откуда она у тебя? — Позаимствовал у капитана Ордо Фавониус в качестве сувенира, — Яку вертит перед глазом осколок лазурита и за ненадобностью отбрасывает обратно на дно сундука. — Без его ведома, правда, но это его проблема, что он не следит за своими вещами, правильно? Яку роется в завале каких-то бумажек, среди карт и чертежей находит чей-то дневник, листает и среди измятых исписанных страниц натыкается на припрятанный свёрток — разворачивает, внимательно изучает содержание, спешно сминает и прячет в карман. — То есть мы сейчас… — Лев с сомнительным прищуром вертит в руках серебряный кубок. — Разворовываем награбленное? — А ты сообразительный, — Яку забирает дневник с собой, набивает добычей рюкзак, и тот так же, как и меч, рассеивается в воздухе — спасибо технологиям за возможность не таскаться всюду с огромным мешком, спасибо Архонтам, спасибо Царице — ещё раз напоследок оглядывает лагерь, не находит ничего упущенного из виду и вместе со Львом покидает помеченный склон. До заката ещё далеко, но небо у горизонта уже розовеет потёками акварели, сплетается надрывно с оттенками лазурного и мажет жжённой карамелью разбросанные небрежно клочки облаков. Из-за холма виднеется искрящаяся озёрная гладь, мелькает за качающейся на ветру осокой, в зарослях которой гордо вышагивают курлычущие о чём-то своём журавли. — А зачем ты охотишься за чужими сокровищами? — недоумевает бредущий рядом Лев, загораживая собой веер слепящих лучей. — Не думаю, что ты, состоящий в высшем эшелоне Фатуи, нуждаешься в деньгах. — Дело не в деньгах, Лев, а в романтике, понимаешь, в неуёмном духе приключений, — Яку с мечтательным видом размахивает рукой, будто гладит урчащие ветряные потоки. — Ну буду я просто ходить на миссии, выполнять приказы Царицы, плести интриги и натравлять друг на друга страны, но где же среди этого простые житейские радости? Я хочу немного хулиганить. — Ты же понимаешь, что таким образом оставляешь Гильдию без работы? Почему так себя ведёшь? — Потому что я бессовестный, — Яку пожимает плечами. — Ну и вообще я не всё выгреб из сундуков, а что-то оставил на случай, если на лагерь набредёт какой-нибудь счастливчик. — Ты оставил один хлам, а с собой утащил самое ценное. — Я не виноват, что у меня хороший вкус, — Яку притормаживает Льва жестом, всматривается задумчиво в разветвление троп, припоминая наименее проблемный путь к долине, и указывает пальцем на сереющую кромку гор. — Нам кстати туда. Льву остаётся только смириться и идти следом. Яку особо не задумывается, но они вдвоём сложились в тот ещё невиданный феномен, потому что определённо до них не было ещё Предвестника, командующего другим Предвестником. Но Яку ничего с собой поделать не может — лёгкой жизни напарнику он не обещал, к тому же наконец-то выдалась возможность побыть в эшелоне не самым младшим, хотя не то чтобы кто-то когда-то кроме Царицы был ему указ. Старик Нэкомата однажды сказал — ты ещё перевернёшь Фатуи с ног на голову, мелкий беспредельщик — и вот как в воду глядел. В долине над поросшей трясиной рекой возвышаются башни древнего храма, заставшего ещё, если исследователи не врут, Войну Архонтов, а теперь доживающего свой век среди завывающих ветров на руинах собственного былого величия. Яку сверяется с картой и дневником, украденными из лагеря Похитителей, подходит к каменной плите, описанной в чужих записях, прикладывает руку — камень холодит ладонь и отдаёт в пальцы едва уловимым гулом. Яку ведёт Льва к одной из башен — каменный мешок с разрушенной крышей, сколотый по диагонали, будто снесённый замахом меча какого-нибудь заоблачного титана. Они заходят внутрь, переступая обломки бывших ступенек. В дневном свете, проливающемся в дырявый потолок, восседают по кругу три Стража Руин — гигантские роботы, то ли отголоски древних цивилизаций, то ли брошенные в забвение боевые машины павшей нации. Смертоносные, но сейчас неподвижные, скованные вековой комой и проржавевшие от дождей. Лев переступает порог храма следом за Яку, и выход за его спиной тут же замуровывается каменным заслоном, отсекая путь наружу. Яку обменивается со Львом затяжным скорбным взглядом. Лев старательно выражает лицом сочувствие — а заодно и свою непричастность. — Это неприятность, — грустно делится он. — Да, некоторое неудобство, согласен, — признаёт Яку с тяжёлым вздохом, щёлкает пальцами перед нереагирующими роботами и оглядывает зал. Он изучает устройство храма — примечает постамент у стены с тремя выемками, для которых нужно добыть подходящие фрагменты, замурованный куб, который не поддастся и не заработает, пока не будут зажжены все факелы. Яку пробует зажечь их наугад, но последовательность не срабатывает, и последний зажжённый факел гасит все остальные. Лев опасливо оглядывает спящих Стражей, ступая между ними как можно осторожнее. — Они ведь проснутся, да? — Обязательно, — бросает Яку через плечо, усмехнувшись. — Я для чего, по-твоему, механизм пытаюсь активировать? Лев встаёт рядом с ним — смотрит пристально, какую-то кислятину на лице выжимает. — Может, не надо его трогать? — Может, надо было дома сидеть и смотреть на метель из окошка, а не падать мне на голову бесполезным ноющим напарником? — огрызается Яку и отходит в сторону, зачёркивая в тетради очередную неверную комбинацию, и зажигает факелы заново. Лев оскорблённо дуется и отходит щупать исцарапанную древними символами стену — то ли ищет какой-нибудь секретный блок, то ли просто притворяется полезным и помогающим. Яку раздражается с его неприкаянных копошений и поглядывает на застывших роботов, сгорбленных под тяжестью ракетных установок. — Разбей-ка им заранее ракеты на спинах, а то потом кто-нибудь другой придёт сюда и будет разгадывать головоломку из нас с тобой, разбросанных здесь по кусочкам. Лев страдальчески косится на увешенные непрошибаемые спины, подходит к одному из Стражей, вооружившись копьём, и на пробу разбивает первую ракету. Убеждается, что спящие машины для убийств не реагируют, выдыхает и избавляется от оставшихся ракет, затем так же расправляется с ракетами двух других роботов. Всё-таки любопытство и бесстрашие у него распределены как-то разумно, и если в чью-то нору или в заброшенную каменоломню он ещё полезет, то тревожить спящих Стражей он явно добровольно не станет. Видимо, в голове у него держится определённый пьедестал потенциальных противников, с которыми Лев сопоставляет свои силы и зазря не рискует — главное, чтобы Яку в этой иерархии оставался главным источником его ужаса. Яку калякает на листке очередную схему, помечает цифрами порядок и снова обходит осточертевшие факелы. На этот раз последовательность оказывается верной, и последний факел зажигается с победным щелчком — хотя на деле проблемы только начинаются. Решённая головоломка приводит в работу механизм, и от гула и свечения по цепочке пробуждаются Стражи — один за другим загораются ядра-индикаторы, и огромные механические тела с грохотом поднимаются с земли, опираясь на длинные мощные руки, дёргаются ломанной неживой судорогой и встают на ноги, в едином сигнале поворачиваясь в сторону обнаруженной цели. Яку призывает меч и встаёт в боевую стойку. Вспоминает, как здорово расправляться со Стражами, когда рядом есть Акааши — тот молниеносно обстреливает их из лука, поражая горящее ядро и парализуя, тем самым сваливая их с ног и позволяя добить их мечникам. Но Акааши сейчас не здесь, да и Яку предпочитает разделываться с роботами в одиночку проверенным методом — атаковать без устали и уворачиваться, если хочется вернуться с миссии с целыми конечностями и не с пробитой головой. Он нападает первый — разбегается и ударяет одного из Стражей, молотит его объятым огнём мечом и оббегает по кругу, не позволяя себя растоптать и поймать в стальной захват хлопающих рук. Задачу усложняют лезущие с разных сторон ещё два механических пугала, наперебой замахивающиеся и топающие, и можно было бы уже вдарить элементальным взрывом, но здесь не открытое поле и даже не боевая арена в Бездне, всепоглощающий огонь в замкнутом храме станет ловушкой им самим, а потому с огненным шоу приходится повременить и приберечь его напоследок. Лев неожиданно оказывается полезным и копьём пробивает двум роботам ядра, на время выводя их из строя и сокращая для Яку число противников. Надо отдать ему должное, копьём он действительно драться умеет — техника, конечно, не такая скоростная, как у Дайшо или Хошиуми, но и совсем не такая неуклюжая и позорная, как Яку предполагал. К тому же особо ему сейчас не полюбоваться, пока он занят попытками не остаться лепёшкой на каменном полу после прыжка разъярённого робота. Лев, к слову, помимо тыканья и верчения копьём пускает в ход и свой элемент, отчего механические тела периодически сковывает лёд. Лёд, который стремительно тает в зоне поражения огненной атаки Яку — бесподобный боевой дуэт, Царица наверняка сотрясала звенящим хохотом тронный зал, когда придумывала это. Стражи попались на редкость живучие, но и Яку не просто так под ними скачет бешеный и неуловимый, хотя бой и правда пора бы уже заканчивать. Особенно когда Стражи надумали раскрутиться вокруг своей оси и растянуть руки, чтобы устроить здесь в храме весёлую мясорубку и украсить стены ошмётками двух любопытных искателей сокровищ. — Уткнись в стену и спрячь голову! — орёт Яку Льву, а сам запрыгивает на постамент, намеренно загнав себя в угол и приманивая к себе Стражей, держит наготове меч и ждёт подходящего момента для атаки. Все эти ритуальные пляски последних минут достаточно потрепали роботов, и хватит одной взрывной волны, чтобы их сокрушить, в ином случае должно случиться что-то совсем уж непредвиденное. И непредвиденное случается — иначе зачем ещё Яку в напарники Лев. Она падает с неба как возмездие — гигантская ледяная колонна, прилетает со свистом и врастает в пол, рухнув чётко между Яку и окружающими его Стражами. Яку застывает с мечом наперевес — отродясь ступора посреди боя не было, но сегодня у него необычный день — таращится на колонну и ждёт, по-видимому, что она с ним резонирует и как-то ответит, откуда она здесь и с какой целью пожаловала. Стражей же неуклюже отбрасывает назад, как бесполезный железный хлам, и Лев пользуется их обездвиженностью, налетает на каждого робота по очереди и добивает копьём, разнося в стороны обломки, ошмётки проводов и фонтаны искр. Побеждённые Стражи валятся на пол с искажённым механическим рёвом. Лев утирает тыльной стороной ладони лоб, взъерошивая взмокшую чёлку. Колонна стоит. Яку молчит. Они бы ещё долго так друг на друга многозначительно пялились, удерживая комическую паузу, но вокруг нет зрителей, чтобы оценили момент. Яку решает нарушить тишину первый. — Это что. Лев держится невозмутимо и ловким движением убирает исчезающее копьё за спину — хоть не роняет, спасибо, а то у Яку бы треснуло лицо. — Я подумал, что тебе нужна помощь. — О да, определённо, — ошарашенно кивает Яку и спрыгивает с постамента на пол, подходит к огромной колонне ближе, подносит руку к обдающей холодом махине и теряется в потоке вопросов. — Она… А она зачем тут, Лев? — Если бы я только знал. Яку смотрит на них поочерёдно — на Льва и на колонну, внимательно и беспомощно. Невольно улавливает в них сходство — оба высокие, нелепые и непонятно откуда взявшиеся. Колонна причём как будто и не собирается таять — аномалия со всех сторон — и это могло бы быть уличное украшение на какой-нибудь площади в Снежной. Бессмысленное и безвкусное. Для полноты идиотизма из верхушки можно было бы высечь чей-нибудь бюст. — А она как, до завтра тут будет стоять? Мне на неё залезть и прочитать проникновенный монолог? — Я не знаю, как её убрать. Яку осмысляет услышанное, отрешённо кивает и небрежным взмахом руки велит отойти подальше. Накаляет элементом свой меч, замахивается и со всей силы ударяет по колонне — та содрогается с тревожным звоном и раскалывается, вспыхивая пламенем от основания до верхушки. Яку достаёт сигареты, прикуривает от своего же огня и медленно выдыхает в надежде, что дым сплетётся в спасительную завесу и навсегда спрячет его от Льва, всё ещё стоящего напротив в смеси вины и озадаченности, пока на его глазах оседает тающей жижей его ледяное произведение искусства. Всё дальнейшее Яку делает в тишине — молча перебирает останки поверженных Стражей и подбирает из груды механических обломков Ядра Хаоса, молча расставляет их по выемкам в постаменте, надавливает и отходит назад, наблюдая под перекур, как постамент отодвигается в сторону, и из дыры в каменном полу поднимается на платформе драгоценный сундук. Яку до этого всё берёг себя и не размышлял как следует, зачем всё-таки к нему приставили Льва, а сейчас до него наконец-то доходит. Льва на него буквально спихнули, потому что никто больше не брался с ним возиться, спихнули и сослали подальше от Снежной, потому что задолбал. Яку, к слову, на миссии отправляют по той же причине — задолбал. Восхитительно. Предначертанные друг другу судьбой, сошедшиеся непредсказуемыми переплетениями земных дорог и созвездиями на небесах — два изгоя, после отъезда которых в Снежной наверняка устроили государственный праздник и народные гуляния. Хорошо, что всё наконец-то стало на свои места. Другой вопрос, что это чудище забыло в Фатуи и каким вообще образом очутилось в Предвестниках, потому что если вот таких набирают в Предвестники, то Яку первый соберёт манатки и лучше вернётся обратно во Вьюжный Лес валить сосны и рыбачить у проруби. — Если ты хочешь обсудить, то мы могли бы… — Нет, не хочу, — Яку рывком распахивает сундук, не церемонится и стряхивает пепел с сигареты в попавшуюся под руку старинную чернильницу. — И вообще весь оставшийся день я предпочёл бы помолчать. Лев дует губы в немой печали, оглядывает учинённый бардак и растаявшее месиво на полу, отряхивает зачем-то руки — ещё бы плащом воображаемым взмахнул, мол, на этом его работа окончена — и тихо выходит из храма на крыльцо. Яку провожает его боковым зрением, достаёт из сундука и втыкает за ухо алое ведьмовское перо, на очередной затяжке откидывает голову к развороченному потолку и прищуривается, выискивая на гаснущем небе россыпи первых звёзд. О Архонты, если вас ещё не всех перебили — дайте сил. Когда на поверхности становится невыносимо, Яку справляется проверенным методом — он спускается в Бездну. В Бездну лезут все, у кого нет башки — Яку вроде как относится к их числу. Безрассудные смельчаки спускаются в обитель хаоса ради сокровищ древней павшей цивилизации, испытать самих себя и закалить силу, и Яку на всё это тоже загибает пальцы, но всё равно это не основные причины, зовущие его в проклятое подземелье снова и снова. Яку приходит в Бездну ради битв — ради истязающих схваток и сильных противников, превосходить и побеждать которых гораздо приятнее, чем просто рубить плоть обычных смертных с поверхности, здесь пекло несётся по венам как родное, здесь легко себя отпустить и отделиться от своей человеческой сущности, дать волю разрушительному элементу и не сдерживать огонь, позволяя ему поглотить и испепелить неиссякаемые вражеские легионы. Потому что иногда хочется одного — чтобы всё горело. На Рифе Маска сегодня штиль — безмятежность в едва слышном шелесте разглаженного моря, песчаное дно за рябью высвеченной бирюзы, нитями лучей перетянутое безветрие. Последний глоток покоя в шаге от шторма, сокрытого глубоко в земле. — В Бездну нельзя ходить, — напоминает Лев, когда они стоят у портала. Топчется на нижней ступеньке, высматривая в воде мельтешащих мальков. — Почему ты так решил? — Яку неторопливо курит, наблюдая, как между облаком и морем линия горизонта выцветает и почти стирается. — Потому что тебя там побили уже на первом этаже? — Потому что приказ Царицы, — бурчит недовольно Лев. — Она сейчас не с нами, если ты не заметил. — Ты реально думаешь, что она не узнает? — Наябедничаешь на меня? — Она узнает это и без меня. — Ах, всемогущая и всевидящая, ничего от неё не утаить, — Яку качает головой и замечает копошащуюся на холме Попрыгунью — вроде не нападает, так что пока поживёт. — Думаю, она уже смирилась с тем, что я непослушный мальчик. За которым, к слову, тебе необязательно тащиться следом. — А что мне, тебя одного отпускать? — Я уже ходил в Бездну один. А ты там хоть раз был? — Нет. — Ну вот видишь, познаёшь со мной мир, — Яку докуривает и отбрасывает окурок в воду, встаёт перед подрагивающей материей портала и потягивается, будто всего лишь собрался на будничную пробежку, оборачивается и ждёт. Лев бросает в воду камушек — следит неотрывно, считает круги — поднимается по ступенькам и встаёт рядом. Вроде что-то бубнил, отговаривал — а у самого на лице восторг застывший и предвкушение, как будто Яку его сейчас поведёт смотреть на траву-светяшку в ночном лесу или ловить хорьков-барахольщиков, как будто они оба совсем ещё мальчишки, как будто на их руках никогда не бывала чужая кровь. И у Яку вдруг перед глазами секундно — лучи вдребезги об морскую синеву, в Иназуме жаркий июль и солнце жжёт плечи, к пристани всё реже приходят корабли, и сегодня тот самый особенный день, и они с соседскими детьми прибегают посмотреть на корабль с холмов, шебутные и любопытные, беззаботные и счастливые в своём неведении о грядущем, но пока дни рисуются лазурью неба и неугомонностью стрекочущих цикад, мир за пределами деревни огромный, и корабли приносят в парусах ветер далёких земель. И это что-то мимолётное — всполохом ярким и задержанным вдохом. Что-то, чему не дашь всплыть в голове просто так, потому что оно выцветает с годами — как смех братьев, уже с утра бесящихся на веранде, как цветок в волосах матери и плавный взмах её руки, когда она безмятежно танцует на заднем дворе, развешивая сушиться бельё, как привычные ворчания отца, набивающего табаком трубку и выдающего очередной каламбур с совершенно каменным лицом, отчего сказанное им звучит вдвойне смешнее. Что-то забытое, отброшенное в потаённый угол и утратившее былую чёткость, пыльный слой и тусклое свечение по краям, трещины и коррозия, мутные воды сознания и запечатанные воспоминания, которые даже не кажутся своими. Яку смаргивает обрывки образов, отпускает всё и оставляет свету дня, а сам перешагивает в портал — в обнимающую и взаимно соскучившуюся тьму. Бездна затягивает с первых секунд — это проклятое наследие, пульсирующий хаос зазывает и манит, жажда битв и кровопролития зреет в отравленных артериях земли. Портал перебрасывает их на рандомный этаж испытаний. Яку толком проморгаться не успевает, как прямо в лицо прилетает стрела — отбитая мгновенно выросшей из пола ледяной завесой. — Гостеприимны, как всегда, — усмехается он вовремя отреагировавшему Льву. — А теперь, если ты не возражаешь… Яку замахивается раскалённым мечом, с одного удара раскалывает спонтанный забор из ледышек и кидается в атаку. Навстречу мчится пятёрка митачурлов и чехарда из бьющих током слаймов, с задних рядов отстреливаются хиличурлы-стрелки, а в самой тени кружит дуэт Пиро и Крио магов — потому что куда без задорных бормочущих ребят. Лев следует похвальной тактике, решив не мешаться под рукой, и отводит часть противников на себя. Справляется пока сам, да и вообще наводит на своей стороне шороху — заманивает трёх митачурлов в кружок, обездвиживает ледяными наростами и исполосовывает размашистыми движениями копья, попутно расправляется со стрелками и роняет на их головы ледяные шипы — новый фокус, Яку такого ещё не видел и поглядывает с любопытством. И это в принципе момент, который Яку признаёт — Лев умеет сражаться. Яку запоздало понимает страшное — ему нельзя доверять новеньких пацанов. Потому что он всех их сгубит либо на земле, либо под ней. На самом деле, он плохой пример во всём, за что ни возьмись — и не тот совершенно, за кем стоит идти завороженно следом, как на свет путеводной звезды. И такие, как он, опасны и противопоказаны для тех, кому ещё дорога своя неосквернённая человеческая сущность — потому что здесь от неё отрекаются. Потому что Бездной запугивают друг друга дети вместо страшилок, потому что в Бездну желают провалиться, когда проклинают, Бездну боятся и предпочитают обходить стороной даже в разговорах — а не лезут в неё радостно и вприпрыжку, будто только в этих глубинах встаёт наконец на место мятежная душа. — Ты ищешь по этажам Бездны свою смерть, — сказал однажды Куроо, когда они втроём зачистили очередной зал, и даже Бокуто уже не рвался безрассудно дальше, согласившись возвращаться наверх, потому что покромсало их за прошлые бои нещадно. Яку тогда ничего не ответил — откашливал кровь и зажимал рваную рану в боку. И улыбался, потому что Куроо не прав — вопреки логике мироздания Яку в Бездне чувствует себя отчаянно живым. Пламя вырывается опаляющей волной — поглощает, испепеляет и на месте живого и рвущегося в бой оставляет безликие следы сажи и копоти. Будь проклята ночь, когда собственное тело впервые всполохнуло и выдало Пиро атаку, но сам огонь никогда не был враждебным, чужеродным, чем-то, чему бы собственная сущность упрямо сопротивлялась — да она приняла его так, будто сама его и породила, а не получила в дар от богов. И Яку уже не помнит себя без мощи огненного элемента — пламя бережёт его в бою, оно спасало его от ледяной смерти на чужой земле, огонь нравится просто призывать на ладонь и перебирать пальцами, наблюдать иногда сонно, как горящий сгусток — частица разрушительной энергии — ластится и слушается, как родное, истинное и своё. Огонь Яку настигает рванувшего ко Льву Крио мага — понёсся меряться силами с носителем такого же элемента — пробивает щит и пожирает плоть, огненной вспышкой Яку несётся на второго мага, пытающегося отбиться своим пламенем от пламени чужого, и обе Пиро атаки — разные по своей природе и происхождению — сливаются в единый пылающий хаос. Огонь как пелена, и Яку видит сквозь неё в расколе секунды, как на мгновения из боя выпадает Лев — отвлекается на чужую схватку и замирает в немом восхищении при виде мощи элемента, который в контраст его собственному, который очевидно его сильнее. Дурачьё, нашёл время любоваться — а Яку нашёл время тешить своё раздутое эго и светить несдержанными ухмылками. И снова падает колонна — здравствуйте, давно не виделись, самое время остудиться — и Яку вновь невольно из-за неё дёргается, потому что эта ледовая дрянь прилетает как Гнев Божий прямиком из Селестии, непредсказуемо и грозно. Яку даже некогда из-за неё выругаться, а ещё он никак не прикинет на глаз, какого она размера — она явно выше Льва, а Яку, если честно, неуютно от мысли, что в мире есть что-то выше Льва и притом такое же нелепое и представляющее угрозу. Вроде как если Льву поставить на плечи Яку, то как раз сложится размер колонны. Есть ли в этом символизм или насмешка судьбы — Яку без понятия, и ему не нравится совершенно, что ему во время боя лезет в голову всякий бред, ему вообще не нужны какие-либо мысли в этот момент, когда он целиком и полностью — огонь и разрушение, губительный элемент во всей его мощи, сила, к которой ещё с древности заложен страх во всём живом — а о ерунде и о уморительной бессмысленности всего их масштабного бытия он вдоволь надумается и на поверхности. Главная гостья боя как будто оскорблённо осознаёт, что про неё слишком быстро забыли, и решает удивить — и проклятущая колонна взрывается. Крошится у основания на ледовые куски и рассыпается фонтаном брызг-лезвий — и летит всё это великолепие прямо в Яку. Яку успевает среагировать за долю секунды, разворачивается резко и сметает летящие в него обломки огненной волной — те плавятся, не долетая, и проливаются на мраморный пол ледяным дождём. Мелкий, но острый как лезвие осколок успевает полоснуть Яку по щеке — тот морщится с секундным шипением, прокручивая в голове поток насыщенных ругательств. Вот уж чего Яку точно недоставало — чтобы собственный напарник во время боя пытался его покалечить своим идиотским Крио цирком. Врагам, впрочем, тоже достаётся — на исходе сил под обстрелом разлетевшихся осколков падают замертво последние хиличурлы. Лишь особенно живучий огненный маг не сдаётся и продолжает свои разъярённые атаки, и Лев отвлекает его на себя, чудом не попадает под его огненный вихрь и добивает копьём, последним пронзающим ударом завершая бой. К материализовавшемуся победному сундуку он подбегает первый — вскрывает, откинув со скрипом позолоченную крышку, зачерпывает горсть моры, перебирает в руке монеты и высыпает обратно — изображает собранность и важничает, как будто бы не он здесь сейчас наворотил херни. Яку не знает, за что хвататься. Одёргивает капюшон на спине, вытряхивает из него куски льда, выжимает талую воду. И закипает до алых всполохов перед глазами. — Да какого хера?! — Яку кидается ко Льву, валится рядом коленом в пол, пользуясь редкой возможностью не гнуть шею при разговоре. — Что не так с твоим элементом? Ладно ещё этот твой обстрел сосульками… — Это не сосульки, а ледяные сталактиты. — Да мне до жопы терминология, эти штуки хоть полезны в бою! Но с какого ж перепугу ты вдруг роняешь с потолка ебучий морозильник?! Откуда это у тебя берётся, что это за припадки такие у тебя? — Я же тебе говорил, это всё нестабильность элемента, — Лев раздражённо морщится — вы поглядите, он тут ещё смеет рожи корчить. — И колонна не просто так падает, её лишь надо слегка доработать. — И ты решил добавить ей охренительный просто бонус и взрывать мне её в лицо? — Это вышло случайно. Но зато она задела магов. — То есть я во время боя должен не только от вражеских атак уклоняться, но и следить, чтобы мне никакой хуйнёй не прилетело ещё и от тебя? Охуенную стратегию ты придумал, давай, почему бы и нет! Бей своих, чтобы все боялись! — Можно подумать, тебе что-то сделают жалкие ледышки. Яку даже вдохом давится. Нашёл время подлизываться, фокусник-неврастеник, у Яку вот занятий в Бездне больше нет, кроме как подчищать за его выкрутасами, он скоро в бою начнёт с потолка ронять древних кабанов в глыбах льда, а Яку будет ловить их снизу и крошить мечом на свежий фарш для знаменитых Снежных фрикаделек. У Льва же и лёд ещё какой-то особенный — тает с трудом, почти как ледники на Драконьем Хребте. Откуда у него вообще такая сила, и что за феноменальное неумение ею пользоваться? На кой чёрт ему вообще такая мощь, куда он её направит? Устроит Тейвату Ледяную Эру? Он что, тайное оружие Снежной? А Яку у него под боком что забыл? У Яку полно вопросов без ответа, у него уже и мигрени голову извинтили, и вряд ли этому причина пагубное влияние Бездны. Ряби реальности добавляет момент, когда Лев вдруг тянет руку к его лицу — медленно, надломленность жеста едва заметная, будто пробила нечаянная дрожь. Касается осторожно щеки, почти невесомо, и пальцем обводит порез, стирая кровь. — Прости за это, — говорит он тихо, и малахитовая зелень тонет в червоточинах расширенных зрачков так близко и завораживающе. — Меньше всего мне хочется, чтобы от моей стихии пострадал ты. Яку замирает, не вздрагивает ни на касание, ни на момент, когда оно спархивает с его лица. Что-то запоздало и приглушённо простукивает в голове, осознаётся едва ли — не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Да по пальцам одной руки можно пересчитать людей, которые за Яку волнуются и которым вообще есть до него дело. “Стихия” — так ведь и не говорят сейчас. Это что-то древнее, что-то со времён Войны Архонтов, что-то о могучем и неукротимом, истоки силы, упоминания которой можно отыскать лишь в старинных книгах на утраченных языках. И Яку мог бы съязвить, отгрызнуться и огнём подпалить брови, психануть так, что сама верхушка Ордена Бездны выглянула бы посмотреть, кому тут крышу сорвало у них в гостях — но вся злость будто откатывает отливом от берегов, будто перегорело резко. Рвануло вдребезги и растаяло. — Ерунда, — Яку отворачивается и подёргивает плечом, сгоняя случайный озноб. Отголоски чёртовой колонны, определённо. — Сам же сказал — как будто мне что-то будет от каких-то жалких ледышек. Лев коротко усмехается и кивает. Пальцем обрисовывает на сундуке обшивку и узоры, и Яку невольно следит за движениями, поглядывая искоса, притихший и почему-то избегающий сейчас встречных взглядов. Из Бездны впервые хочется бежать. Они приходят ночью, когда лоскуты чёрных облаков наползают неспешно на тусклый кругляшок луны — тихо и незаметно. И так же тихо покидают чужой дом — отброшенный на окраину и пристроившийся на отступе холма, здесь ночи тихие, здесь ближе река и лес, чем деревня. Здесь никто не услышит крики. Они едва различимы в темноте — мазки силуэтов удаляются от дома, как случайные тени, переговариваются о чём-то — на расстоянии не разобрать — и уходят вниз по холму. Внутреннее чутьё подсказывает не высовываться сразу и переждать хотя бы пару минут — а потом сорваться со всех ног, бежать и не чувствовать земли, пока нарастающие удары пробивают грудную клетку. Дом привычно скрипит половицей на пороге — замедленный шаг и душащая вязь темноты, страх которой остался где-то на задворках детства, но он возвращается прямо сейчас и липкой ледяной ладонью оглаживает взмокшую спину. Два тела лежат у лестницы — настигнутые в порыве взбежать по ступеням вверх, загнанные в угол и здесь же зарубленные. Сияющая во мраке белизна вскинутых рук, искажённые ужасом остекленевшие лица и брызги крови багровым веером на стене. Собственное тело западает вбок — руки вцепляются в перила, сдирая ладони, ноги отнимаются и врастают в пол. Увиденное не рисуется в реальную картинку, затягивается роем штрихов и расплывается в очертаниях, как речная муть. Заставить себя двинуться дальше, вверх по лестнице на заплетающихся ногах подняться на второй этаж — чтобы там найти ещё два трупа. Лежащие рядом, сцепившиеся в отчаянной попытке защититься и убитые с одного удара мечом. Собственное тело изламывается судорогой, тяжелеет и расцветает горячкой, будто набитое раскалёнными углями. А потом всё пожирает пламя. Яку просыпается грубым рывком, подкинутый, как от удара об землю, садится резко и нестойко, врезается расфокусированным от внезапного скачка взглядом в небрежное тряпьё палатки, осознаёт шатко своё местонахождение и себя. Поворачивает голову и натыкается на лежащего рядом Льва — неспящего, наблюдающего молчаливо и неподвижно, сотканного из теней и тонкой полосы просачивающегося в палатку лунного света. Истасканный сценарий кошмара, но какой-то прогресс всё же есть, и сны не перебираются в реальность, вызывая внезапные возгорания, и уже не приходится просыпаться в кольце своего же огня. Яку прячет лицо в ладонях — остатки темноты на глаза и попытки отдышаться — считает мысленно секунды, выкарабкиваясь обратно и отгоняя впившиеся отголоски сна, шумно выдыхает и тяжело валится обратно — и застывает, когда на лоб ложится скованная тонкой ледяной коркой ладонь. Яку косит взгляд — Лев смотрит на него пристально, будто силой мысли пытается выцепить наружу чужие кошмары. — Всё хорошо, — успокаивает он, хотя звучит не особо уверенно. У Яку сил нет с ним спорить и уж тем более строить из себя сейчас крутого, ему бы снова дышать без перебоев, а не так, будто его окунали беспрерывно головой в бочку с водой. Неожиданно под чужое присутствие прийти в себя получается быстрее, да и трель сверчков снаружи убаюкивает, и ладонь приятно холодит, как ледяной компресс в лихорадку. — Я тебя разбудил? — Я и не спал. — А ну быстро спать. — Я не спал, потому что ты уснул. — Ты меня типа стерёг? — Типа да? — Ложись давай, не дури, — Яку жмурится и переворачивается на бок, выскользнув из-под остужающего касания. — Я сплю чутко, так что какой-нибудь чрезвычайный пиздец не просплю. — Ты вот потому и спишь настороже, потому что знаешь, что тебя никто не защитит. Яку фыркает в угол палатки. Так-то оно и есть, потому что Яку всегда был один, даже когда физически рядом и был кто-то, и его образ жизни в принципе не предполагает безопасность, но сказанное Львом прозвучало до нелепого драматично, а Яку уж точно не собирается плакаться и залезать на ручки, чтобы его обняли и пожалели, такого несчастного и одинокого. Если повспоминать, то Яку в последний раз засыпал не один, когда отрубился на пару с Куроо у дверей таверны. Они мирно делили на двоих страну сновидений, а потом Суга пришёл их отпевать — завывал буквально, подхваченный бездомными собаками, пока не загрохотали яростно ставни и из окон не посыпались проклятья разбуженных жителей. Потом Яку продолжил сон под боком Куроо уже в его доме — что было тем ещё испытанием, потому что Куроо во сне лезет обниматься. И это если брать именно случаи, когда Яку засыпал не в одиночестве и с притупленным рефлексом подскакивать от каждого шороха — примером не считаются его ночёвки в отряде, когда вокруг дремали другие Застрельщики, накопившие причины недолюбливать Яку и мечтавшие ткнуть его пару раз лицом в его же огонь, из-за чего Яку неосознанно выработал привычку засыпать с кинжалами в рукавах. И здесь не скажешь, конечно, что засыпать рядом со Львом безопасно — этот хохмач либо раздавит их айсбергом вместо будильника, либо чихом закуёт в кокон вечной мерзлоты. Но Яку всё-таки закрывает глаза и позволяет себе вновь уснуть — всё-таки далеко не в первый раз ночует вне стен и практически под открытым небом, с годами наловчился реагировать быстро и не тупить спросонья, и если это самое небо решит посреди ночи свалиться им на головы, то он точно это не пропустит. Яку просыпает всё на свете и выныривает обратно в реальность только уже в момент, когда они со Львом начинают гореть. Первую секунду Яку пытается понять, не его ли это выкидон, но слышит по ту сторону боевой клич хиличурлов, толкает зашебуршавшего Льва в плечо и вместе с ним выкатывается из подожжённой палатки наружу. На них напало племя под командованием Мага Бездны — эти ублюдки в шарах проводят над хиличурлами какие-то тёмные ритуалы, оттачивая своё умение контролировать чужой разум и натравливая и без того агрессивных дикарей на людей. Какие бы цели они ни преследовали, но обычно неорганизованные хиличурлы под их приказами действительно работают куда слаженнее. Яку призывает меч и кидается сразу к Магу, не замечает спрятавшегося за ним шамана и напарывается на проросшую из земли колючую лозу. Яку шипит и дёргает головой — и видит рядом Льва, внезапно разделившего с ним одну мозговую клетку и тоже налетевшего на шипы. Но боевой дух Лев не теряет — наоборот, на силе ярости кидается с копьём на рычащего митачурла, и Яку спешит следом поджечь хотя бы обороняющемуся громиле деревянный щит, попутно отбивая мечом стрелы арбалетчиков. Бить человекоподобных монстров приходится долго — под заклятием они не чувствуют боли, а некоторых контроль Мага не оставляет даже после смерти, в чём Яку убеждается, когда перед ним неистово размахивает дубинкой уже обезглавленный боец. Яку наконец-то подлавливает момент, когда растворяющийся в пространстве Маг оказывается рядом с ним, заносит меч и обрушивает на него огненную волну, которую Маг мгновенно тушит ответной водяной стеной. Яку злобно отфыркивается, отбрасывает мокрую чёлку и косится на сбившихся в кучку оставшихся хиличурлов, которые интригующе строятся друг за другом, явно затевая какую-то мудрёную атаку. Яку уже рвётся раскидать этот стратегический паровозик мечом, но Лев вдруг дёргается вперёд него, заслоняет и вскидывает руку — пользуется моментом, пока вся беснующаяся толпа облита водой, и замораживает их одним взмахом, окатив ледяной волной. Затем швыряет копьё — в полёте оно успевает поменять траекторию, встать вертикально и отскочить от земли. И то ли это ловкий обман зрения, то ли чёртово копьё действительно распадается на несколько своих двойников, но Яку видит ясно, как настоящий дождь из скачущих копий проносится по ряду выстроившихся замороженных хиличурлов и раскалывает их вдребезги, как какой-нибудь неодушевлённый фарфоровый чайный сервиз. Всё заканчивается так же неожиданно, как и началось. Яку придерживает расцарапанное плечо, пялится на горки ледяных обломков и переводит изумлённый взгляд на Льва — болезненно кривящегося и потирающего задетое шипами бедро. Яку хотел ведь подколоть и спросить, а будет ли сегодня колонна, почему она запаздывает, уже такая родная, не заболел ли Лев — но ему сейчас внезапно не до шуток. Они поплатились за то, что поленились отыскать цивильное место для ночёвки, они в штанах каким-то неведомым чудом, у Яку в руке откуда-то шишка, и их палатка горит красиво в ночи. Яку бы точно не включил это пробуждение в список приятных. Хоть оно и не сравнится, конечно, с тем разом, когда будить его среди ночи пришла стая голодных волков. — Это что ещё щас было такое? — Ты про заморозку? — Лев мастерски отыгрывает дурачка — или не отыгрывает, что вероятнее. — Я про твоё копьё бешеное, которое размножилось и поскакало разбивать этих замороженных лошков, как горшки на заборе! — Тебе понравилось? — Да блять, Лев!! — Яку швыряет шишку, и Лев ойкает, не успев увернуться. — Откуда в тебе вообще берутся эти выкрутасы? — Просто на нас неожиданно напали, и я… — Растерялся, да? — Запаниковал немножко, да. — Ты как такой перепуганный в Фатуи вообще оказался, а? И мне что, постоянно пугать тебя, чтобы ты в бою секретные приёмчики выдавал? В дуделку громкую дудеть или неожиданно огнём в тебя швыряться? — Это не так работает, как мне кажется. — То есть ты там ещё и анализируешь что-то? Упаси боже. — Я стараюсь не доставлять тебе хлопот. — И при этом у тебя охрененно это получается! Лев очередной шквал критики принимает достойно и по-взрослому — он дуется. Яку устало трёт переносицу, пытаясь успокоиться. Ну и чего он орёт-то, в конце концов? Не Лев же им спалил ночлег, да и столбом он не стоял в бою, даже недоразумение это своё ледяное не стал в этот раз скидывать вместо занавеса. Как же тяжко воспитывать дуралеев — где-то сейчас ликующе хлопнул в ладоши дед Нэкомата, которому Яку в своё время к седине добавил ещё и лысину. — Этот твой трюк с копьями… — Яку расчерчивает рукой воздух, пытаясь этот самый трюк изобразить. — Он был крутой. Реально. Лев озадаченно моргает. И вдруг расцветает такой дурной благодарностью, таким неуместным, но очаровательным восторгом, светится буквально, расписанный мазками отсветов от огня их догорающей палатки. Яку не сдерживает смешок — взрослый парень перед ним, а радуется похвале как дитё. Ну и как тут сердиться? — А не мог бы ты мне накатать заранее список всех своих возможных причуд? Чтобы я хоть примерно представлял, чего от тебя ждать. — Я сам не знаю, чего от себя ждать, — отвечает Лев неожиданно серьёзно. Яку отчего-то теряется. Подобная неопределённость почему-то не злит, а вызывает нечто другое — интригу какую-то странную, весёлое любопытство и немножко мурашек россыпью по затылку. И не хочется кричать, кидаться шишками и пинаться — ему вдруг, мать его, хочется хихикать. — Я ещё подумывал научиться призывать во время боя своих астральных двойников. — Не надо!!! — взмаливается Яку и хватает Льва за плечи, усмиряя. — Только копьё множь, ладно? Они смотрят испуганно друг на друга пару секунд — и одновременно прыскают. Смеются на одной нервной волне — лёгкость необъяснимая щекочет рёбра — осекаются и хватаются за напомнившие о себе больные места, обмениваясь солидарным нытьём. На месте их бывшего привала остаётся обугленное кострище — а на душе отчего-то светло и на редкость спокойно. — Этот шашлычок вообще-то готовил я. — А я-то думаю, что за больной ублюдок нарезал курицу с фруктами. Куроо кидается в Яку скомканной салфеткой. Возносит к потолку руки, причитает в очередной раз, как он тут, вообще-то, каждый раз старается встретить Яку с праздничным столом, что он не потерпит неуважения к его кулинарным талантам, что он вообще с таким свинским отношением перестанет пускать Фатуи в город, а Яку так и вовсе пусть ловит себе к ужину голубей на мосту. — На чём мы там остановились, — Куроо сжимает переносицу, припоминая тему их беседы. — У моего нового напарника нестабильный элемент. — Да с тобой башкой покатиться — как нехер делать, не понимаю вообще, чего ты прицепился к парню. — А, то есть это я виноват, что его так колошматит? — Откуда он у тебя взялся вообще? Предвестники же вроде поодиночке работают? Или у вас в Фатуи реформа какая-то проводится? — Предвестники работают, как им вздумается, могут объединяться, если того требует миссия, — Яку елозит остриём вилки по контуру тарелочного узора. — Не знаю, конечно, в честь чего мне его навязали, но приказы Царицы не обсуждаются. — Но до Предвестников же ещё дослужиться надо? Он откуда поднялся хоть, ты его раньше видел? — Вообще без понятия, откуда он. С неба свалился, как и его колонна долбанная. — Кстати про колонну, — Куроо тычет в Яку указательным пальцем, чтобы не потерять мысль. — А может ли быть так, что она замедляет чужой элементальный навык? Не обращал внимание? — У меня замедляется работа мозга, когда Лев рядом, это считается? Куроо ухмыляется довольно чему-то своему — рад принесённым сплетням, ему только повод дай уши погреть над чужими проблемами. И всё-таки Яку хотелось с ним увидеться, да и вообще отчего-то потянуло в Мондштадт. Может, это кому-то и режет слух — слова про Город Свободы, легенды и прочий пафос, поэтично сложенный больше для привлечения на эти земли Путешественников. Но дышится здесь действительно легче. — В любом случае, не давил бы ты на него, — Куроо вертит в руках салфетку, складывая из неё пока не узнаваемую фигурку. — Он же не нарочно чудит, да и так глянуть на него если — ну хороший парень, видно же. — Ты первый, кто Предвестника Фатуи называет “хорошим парнем”, — Яку усмехается и подпирает рукой голову. — Твоя миролюбивость всегда меня поражала. Как бы она однажды не сыграла против тебя. — Да я вот и убеждаюсь каждый раз, вон одного даже за стол приглашаю по доброте душевной, а он нос воротит от моей курицы, — Куроо между делом забирает один шашлычок себе на тарелку, раз больше никто не ест. — Слушай, а как давно у твоего Льва Глаз Бога? — Я-то откуда знаю? — Ты даже не интересовался? Я в шоке с тебя, мне что, вместо тебя справки наводить? Ты же знаешь, я любую информацию откопаю. — Не лезь, блять, в дела Фатуи, сколько раз тебе нужно повторять. — Больно сдался мне ваш бардак, — Куроо фыркает и демонстративно съедает куриный кусок вместе с яблочной долькой, игнорируя ответные презрительные кривляния. — Я к тому, что все поначалу со своим элементом управляться не могут. Ты себя вспомни, сколько проблем было от твоей Пиро херни, а как ты в нашу первую встречу штаны мне поджёг, помнишь? Вижу, что помнишь, вон залыбился как, но я же зла на тебя не держу почти, я же понимаю, что это случайно вышло, что твой огонь тебя тогда ещё плохо слушался. — Кто сказал, что это вышло случайно? Куроо смотрит на Яку со всем пронзительным разочарованием, которое только способно выразить его каменное лицо. Яку держится невозмутимо — зевает даже, так удобно устроившись. Куроо знает Яку ещё со времён, когда тот был в Застрельщиках — дикость необузданная, попытки нарваться на разборки со всем, что дышит, притащенный буквально из леса в цивилизацию, чтобы эта цивилизация благополучно страдала. С Куроо их свела случайность, а именно одна разбойная банда, на которую рыцари под командованием Куроо и отряд Яку вышли одновременно — Куроо вели исключительно благородные цели защитить Мондштадт, а у Фатуи с преступной кучкой были свои счёты. С бандой расправились быстро, и дальнейший конфликт вспыхнул уже между Куроо и чересчур агрессивным Застрельщиком, с которого свои же ребята закатывали глаза. Куроо намеревался арестовать хамящего ему юнца и, как и присуще рыцарю, требовал благородного и честного боя — и остался по итогу с подпалёнными штанами. С тех пор и завязалась череда встреч, а также рос список совместных позорных ситуаций, что только неизбежно сближало. К слову, тогда про Яку узнал и Суга, получивший себе Куроо с обожжённой задницей, и страшно рвался познакомиться с этим новым фатуйским чертом. Славные времена были, если подумать. Юность и глупость, взаимное восхищение и забытое чувство привязанности. Истоки грандиозной катастрофы, в которую они неминуемо сложатся, додумавшись однажды сдружиться. — Ты можешь бурчать сколько угодно, но на озлобленного и страшно негодующего ты не похож, уж извини, — Куроо ставит на стол перед Яку готового слегка примятого салфеточного журавлика. — Если бы Лев тебя действительно бесил, если бы тебя в трясучку с него бросало, то ты бы его испепелил ещё после первой его выходки. Яку мог бы возразить — причём сильно, с огненными эффектами, как он умеет. Но он просто пялится на нелепого журавлика, на его топорщащиеся крылья и поникшую голову с погнутым клювом, на его печальную и в чём-то сочувствующую позу. И Яку ведь правда смягчается — наверное, от выпитого вина. А может, он просто вспоминает все моменты, когда Лев улыбался и болтал смешную чушь, когда он дурашливо шлёпал по воде и замирал с поражённым аханьем, разглядев в ветвях беличий хвост. Как однажды он заприметил в камышах утку с утятами, дёргал Яку за рукав, чтобы увидел тоже, и тыкал в них пальцем, боясь издать лишний звук, с восторгом искренним и лучистым, невыносимо юный и такой далёкий от присущей их фракции чернухи, от политических интриг и тёмных заговоров. Моменты безмятежности, дурачества, солнца над их головами и в глазах напротив. Моменты, в которые Яку, сам того не замечая, наверняка засматривался. Или же будет правильнее сказать — любовался. Яку приходит к выводу, что поехал головой, решает это отметить и с преисполненным видом поднимает бокал, когда город по ту сторону вдруг сотрясается от жуткого грохота и последовавших за ним криков. Яку застывает — они с Куроо настороженно переглядываются, подскакивают одновременно и кидаются к раскрытому окну. Вид открывается на картину маслом: оживлённая городская площадь, россыпь перепуганных мондштадтцев, величественная статуя Архонта — и проклятущая ледяная колонна Льва как новая местная достопримечательность. Сам Лев пребывает в разгаре срача и переругивается о чём-то с набежавшими рыцарями и группкой шалопаев из Гильдии — те явно познали неслыханный ужас из-за упавшей колонны, которая, вроде как, чудом никого не раздавила, машут на неё руками, орут на Льва и хватаются за головы в комичной трагичности. Яку смотрит из окна на ледяной беспредел и даже не сразу осознаёт, что не чувствует ни малейшей злости. Скорее смесь стыда и гордости — неожиданно восхитительное ощущение. Куроо косится на Яку с видом, будто швырнёт его сейчас из окна за шкирку, чтобы он прямо отсюда шёл к своему товарищу рассказать, как нельзя себя вести в чужом городе — попробовал бы он, конечно. — Ну знаешь ли, — начинает Куроо мрачно. — Ну что ты, он же нечаянно, сам понимаешь, все поначалу не могут управиться… — Нет, ну ладно, когда он на тебя эту свою ледяную приблуду роняет, но не посреди же города на мирных, мать их, жителей! — Куроо возмущённо трясёт рукой в окно, отмахивается с досадой и возвращается вместе с Яку за стол, обнаруживает свой бокал пустым и спешит исправить непорядок. — Вы бы хоть предупредили, мы бы город к вашему приезду украсили, так сказать, к грядущему фестивалю ебантяев. Яку молча протягивает свой бокал тоже — Куроо с обречённым видом подливает ему вина. Кажется, что даже если дёрнуть резко руку, он продолжит лить прямо на стол. Размеренную тишину штаба вдруг разрезает стремительно приближающий топот, тревожный и явно не несущий ничего доброго. Мгновение спустя двери с оглушительным грохотом распахиваются, и в кабинет врывается Суга в церемониальном одеянии — только недавно со службы, видимо. — Ёбаный свет, дети мои! — восклицает он, перекрестившись, кидается к столу и откусывает редисовый шарик. — Огромная ледяная хуёвина упала из ниоткуда и перепугала народ до усрачки! Это вот так на нас нападёт Снежная? Что ты смотришь на меня, Яку, что это за шпала фатуйская нам на площади чудеса показывает? — А это новый Одиннадцатый Предвестник, знакомься, — вяло отвечает ему Куроо, салютуя бокалом. — Как, ещё один? — Суга поправляет съехавшую набок шапочку с крестом. — Куда вам их столько, у вас какой-то злодейский план готовится? Поставите всех одиннадцать друг на друга и соберётесь в одного гигантского Предвестника? Суга осматривает накрытый и уже заметно подъеденный стол, хмурится задумчиво и подворовывает пару виноградин. — Так а чё это за парень? — спрашивает он у Яку, жуя. — Предвестник, тебе же сказали. — А чё ты привёз его сюда? — У нас совместная миссия, куда я его дену? У ворот оставлю пастись? — Разнюхиваете чё-то? — Конечно. И сеем смуту. — Вот как. Раньше ты один крысил, а теперь у тебя появилась крыса побольше. Теперь вы крысиный дуэт. Яку спорить не лезет. И у них так всегда — он приезжает из Снежной с загадочными миссиями, а в него тычут пальцами и выразительно фукают, какой он злодей и неприятный тип. А вечером хватают под руки и тащат в таверну на всю ночь. Суга таинственно пялится — припёрся ещё один сыщик с попытками в психологию. Яку краем глаза видит, как он в нём дырки высверливает и думает о какой-то сомнительной ереси. — Ты спишь с ним? Яку давится мясным рулетом и судорожно закашливается. Куроо таращит глаза до размера тарелок и в поражённом молчании суетливо стряхивает со стола крошки. — А ты не стал топтаться вокруг да около, да? — Яку с нервным смешком тянется за стаканом воды. — Я всегда веду переговоры чётко и сразу по делу, а не сопли развожу, как некоторые, — Суга скрещивает на груди руки. — Не понимаю кстати, почему меня не берут в разведку. — Потому что ты сразу переходишь к пыткам, — устало упрекает его Куроо. — Иногда пара ударов током заменяют сыворотку правды. — Меня-то хоть пытать не будешь? — интересуется Яку. — А смысл? Будет ли ток для тебя действительно пыткой, с твоей-то нездоровой помешанностью на Электро? Не хочу в этом участвовать, вот уж спасибо. — Мне просто нравится элемент, его мощь и зрелищность, что в этом такого? У меня не может быть предпочтений? — Ну, — Суга загадочно улыбается, — теперь-то тебе придётся полюбить ещё и лёд. Яку скептично фыркает — от намёков стены звенят, но он не обращает внимание. К столу, судя по всему, стягивается весь местный балаган, а потому двери кабинета вновь раскрываются, и на пороге возникает сам Глава Гильдии искателей приключений во всей красе — весь измазанный копотью и растрёпанный, в обугленной рваной одежде и даже вроде до сих пор немножко дымящийся. — Вашу мать, что стряслось? — Суга оглядывает Главу встревоженно, но картофельную оладушку всё же доедает. — Бокуто опять неудачно пожарил яичницу в амбаре? — Мы с Бокуто подорвались на бочке с Пиро-слаймом, — гордо объявляет Дайчи. — Вы что, в первый раз из города вылезли? — Мы не специально. — Я бы удивился если бы это было запланированное мероприятие, — Суга с тяжёлым пыхтением упирает руки в бока. — А Бокуто где? — Он в соборе. — По частям лежит? — Не такой страшный взрыв был. И с ним там Акааши сидит. — О нет, устроили там небось спектакль с хнычущим умирающим, а я пропускаю, — Суга наигранно расстраивается, всплеснув руками. — Хорошо, сейчас приду. Выйди в коридор пока, не воняй палёным. Дайчи смешно дуется — если может вообще смешить обгоревший человек — ворчит себе под нос, топчась на пороге, хватается за спину и с мучительным кряхтением выходит из кабинета. Суга смотрит с нечитаемым лицом на закрывшуюся дверь, молча берёт со стола бутылку и отпивает вино прямо из горла. Яку с Куроо никак не комментируют — может быть, Суге, как целителю, нужна особая подзарядка. — Ладно, пошёл я, — вздыхает он, встаёт между Яку и Куроо и с одухотворённым видом кладёт руки им на плечи. — Храни вас Барбатос, Четыре Ветра и вся эта хуйня. — Клянусь, если Мондштадт когда-нибудь и навлечёт на себя гнев Селестии, то это будет из-за твоего богохульства, — делится Куроо опасениями, положив руку на сердце, и лениво отстраняется, когда Суга треплет его за щёку. Яку же до сих пор наблюдает за действом на площади, садится даже на подоконник, занимая лучшее зрительское место. Колонну упорно подтапливают пиро-ребята, народ быстро переключает внимание на что-то другое и неторопливо расходится, а убедившиеся в отсутствии угрозы городу рыцари прекратили наставлять на Льва свои мечи и тоже разбредаются по своим постам. Поразительно безалаберный город — неудивительно, что сюда так неумолимо тянет, когда душа в очередной раз неприкаянно мечется. Лев наконец-то перестал ругаться — собачащийся Лев оказался тем ещё занятным зрелищем — зевает и лениво потягивается — умаялся разводить бардак — задирает голову и сталкивается с Яку взглядами. Яку не отворачивается, смотрит выжидающе, и Лев ему улыбается — как дитё, ты ещё помаши. И Яку мог бы скорчить лицо, изобразить недовольство или упрёк за внеплановые безобразия, выразительно хмыкнуть и театрально закатить глаза. Но он в ответ лишь улыбается — просто на неведомом порыве, под надувший в голову ветер, под накатившей волной необъяснимой теплоты. Что за удивительные проделки сознания — как будто в этих секундах весь мир любезно отступил на задний фон. У них момент — два лыбящихся идиота посреди города — и Яку не хочет его прерывать. О да, думает он, в нашу честь и правда нужен фестиваль — самый позорный и легендарный. На аудиенцию их вызывают почти прямиком с корабля. Яку как чувствует и успевает покурить на пристани, послушать вялые крики приспособившихся к морозам чаек и покивать приставшему к нему портовому грузчику, решившему зачем-то пожаловаться незнакомцу на жизнь — как будто у Яку лицо человека, которому не насрать. Под перекур Яку старается не заострять внимание на Льве, который, поддавшись странному порыву скучания по родным краям, ловит ртом снежинки. Яку эту картину никак не комментирует, но почему-то не может отвести взгляд. Перед тронным залом Яку надевает на глаза маску — обычно бесится с этих формальностей, но против придворного этикета не попрёшь. — Хоть раз перед Царицей был? — спрашивает он, расправляя мех на капюшоне. — Приходилось, — туманно отвечает Лев, не выглядя при этом ни капли взволнованным. Яку косится на него недоверчиво и кивает стражникам, и те распахивают перед Предвестниками двери. Тронный зал с порога затягивает в ледяной полумрак — Яку выдыхает пар и переступает порог. Царица встречает их в своём привычном холодном величии — но дыхание перехватывает на долю секунды каждый раз, как в первый. Крио Архонт возвышается на возведённом на ступени резном троне, отстранённая и недосягаемая в каждой своей черте, вся в чёрно-белом, в маске на половину лица — читать только по губам и по смене интонаций — из-под венца высокой короны с остроконечными зубцами спускается локоном серебряная прядь волос, вырез платья окаймляет стоячий воротник из кружева — плетение тончайшее и хрупкое, как морозный узор на окнах — подол стекает по ступеням волнами, как воды скованного льдом водопада. Издалека она кажется неживой — как каменное изваяние, для зрелищности усаженное на трон, выдаёт себя только в момент, когда отвечает кланяющимся визитёрам медленным кивком. Говорят, когда-то Царица была совершенно другой — не заковывала сама себя в холод, не выскабливала из собственной сущности признаки жизни и любви, не прятала глаза под маской, светила и согревала, заменяя летнее солнце, забывшее дорогу в эти холодные края. Яку не застал её такой, да и на этот счёт у него своё мнение — Снежная никогда бы не стала столь могущественной, если бы её правительница добродушно посмеивалась в веер и излучала дружелюбие. Оледенение — как устоявшийся порядок, образ жизни и сама сущность Царицы. Многовековое, въевшееся в стены замка и напрочь засевшее в эту побитую историей нацию. — Рада видеть вас обоих целыми и невредимыми, — Царица слегка склоняется вбок и сгибает в локте руку, очерчивая пальцем подбородок, медленно и осторожно, будто ожившая статуя привыкает к способности двигаться. — Ну и? Каково снова работать не одному, Десятый Предвестник? — Признаюсь, наличие напарника действительно оказалось для меня непривычным и поначалу даже сбивало с толку, — Яку старается подобрать слова, чтобы случайно не ляпнуть, что решение навязать Льва ему в попутчики было слегка идиотским. — Но полагаю, успешный результат нашей миссии является показателем того, что в конечном итоге мы сработались. Всё-таки Яку на верхушку попал не только за боевые заслуги — трепаться он всегда умел. Царица внимательно слушает его устный отчёт по поездке, обговаривает добытую информацию о деятельности Ордена Бездны, обсуждает их возможные дальнейшие действия. Если честно, Яку сам не осознаёт, что они вернулись. Вся поездка всплывает в памяти туманом: они искали следы Ордена, ввязывались в разборки, прочёсывали руины и подземелья в поисках аномалий, на них что-то падало, откуда-то падали они сами. Они даже разок поработали выбивателями долгов — как будто Застрельщики резко забыли, как выполнять свои прямые обязанности, за что уже почти получили от Яку, но того успел остановить Лев, уговорив не устраивать очередную бессмысленную драку, ещё и со своими подчинёнными. Что касается репутации, то люди за пределами Снежной относятся к Фатуи по-прежнему — восторгом от встречи не горят, но открыто свою неприязнь не показывают, боясь последствий, а мондштадтские дети придумали для Яку и Льва персональные дразнилки и обзывалки. С репутацией у организации определённо проблемы — но когда это их беспокоило. Беспокоить всех должен Лев, но проблему в нём как будто бы только Яку и видит, хотя даже он уже успокоился. Это же Лев — к нему привыкаешь. С его существованием просто миришься, в какой-то момент разучиваешься всерьёз на него злиться, принимая простую истину, что у него, как и у всех людей, есть свои нюансы, свои взлёты и падения. Точнее, падение неведомой бесполезной хуеты, чью природу они так и не изучили и не поняли. Яку и сам порой недоумевает, за что ему капают такие суммы на счёт, но он ещё не настолько двинулся, чтобы пойти разбираться в этом бардаке. — Помимо всего прочего, — Царица выписывает причудливый взмах рукой, засматривается секундно, будто залюбовалась своими кольцами, и плавно опускает руку на подлокотник трона. — Отдельно хочу поблагодарить тебя за то, что присматриваешь за моим младшим братом. Яку молча пялится на постукивающие по подлокотнику пальцы, словив в голову звенящую пустоту и мгновенно слетев с выстроенного разговора. Понимая, что пауза слегка затягивается, он поворачивает медленно голову — Лев на него не реагирует, притворяется дворцовой мебелью и смотрит невозмутимо на Царицу. Что. Где-то в Мондштадте сейчас с хохотом упал со стула Куроо. Суга подавился сигаретой у алтаря. Бокуто расплакался в редис. Куроо, мать его, говорил ему — наведи справки, бестолочь. Но Яку даже не пытался и просто позволил себе жить без забот — у меня в напарниках хер пойми кто, лягу с ним спать в горах. И он так-то предполагал, что Лев из богатой семьи — очень богатой, раз парень из ниоткуда сразу материализовался в Предвестниках. Какие-то страшно влиятельные и приближенные ко дворцу аристократы. Яку и в голову бы не пришло, что Лев близок к Царице настолько. От Яку очевидно ждут бурной реакции, выпученных в шоке глаз и красочного мата, запущенного со звонким эхом по стенам тронного зала. Что ж, Яку на сегодня оставит их без зрелищ. Он вечером напьётся, посмотрит часа четыре в стену, скурит за ночь все табачные запасы — но сейчас со своей роли не соскочит ни за что. — Ну что вы, Ваше Высочество, — усмехается он, — это я должен быть благодарен, что удостоен такой чести и проявленного доверия. — Это я за ним присматриваю, чтобы он не натворил дел, — встревает в разговор Лев, который не додумался проявить тактичность и до сих пор не распался на атомы. — О, мой дорогой, ты бы поаккуратнее был, — улыбается Царица, будучи сегодня явно в весёлом расположении духа. — Играешь с огнём буквально. — Ничего, я уважаю решительных и дерзких, — Яку вежливо посмеивается, мастерски скрывая желание пожать напарнику горло. — Далеко пойдут. Конкретно Лев пойдёт нахуй прямо из тронного зала, Яку ещё и пинка ему отвесит на дорожку. Подумать только, какой идиотизм они тут устроили. Получается, у Царицы есть брат, которого нужно было куда-то пристроить, и она не придумала ничего лучше, кроме как взвалить это царское недоразумение на Яку? Ей надоел брат и она решила от него избавиться? Откуда вообще у Архонта брат? Почему о нём никто не знает? А зачем тогда про него рассказали Яку? Его убьют прямо здесь, чтобы он не вынес тайну за пределы этих стен? О боги, он же кидался в брата Царицы шишками. И пинал его. И обзывал. Грозил ему ножом. Гнал к озеру насаживать золотого карпа на копьё. Лежал с ним в палатке с его ладонью на своём лбу. Смотрел, как он ест снежинки. Что тут сказать — неудобно получилось. И Льву будет немного неудобно ходить со сломанной ногой. Скотинство, он ведь и руку на него поднять теперь не может — до этого можно было списать на поистине глупое неведение, но отныне такое не прокатит. Яку только сейчас осознаёт, какая хохма приключилась бы, если бы он действительно сорвался и либо привёз бы Льва домой покалеченного и с сожжёнными волосами, либо не привёз бы его вообще. О небеса, он же водил брата Царицы в Бездну. Брат Царицы мог остаться в Бездне по кусочкам, и у Яку с Царицей состоялся бы очень неловкий разговор. Одно Яку знает — Куроо будет слать ему в тюрьму очень проникновенные письма. — Полагаю, эта поездка благоприятно повлияла на вас двоих, — голос Царицы возвращает в реальность и отвлекает от мысленного накидывания на шею петли. — Могу с уверенностью сказать, что это путешествие было незабываемым опытом для нас обоих, — Яку чувствует, как ему от фальшивой любезности начинает сводить лицо. — Жду с нетерпением нашего дальнейшего сотрудничества, — Лев, заразы кусок, смеет ещё ему благодушно улыбаться. Яку ему сдержано кивает с ответной искусственной улыбкой — как только они останутся наедине, он пересчитает зубами Льва перила на балконной террасе. Всю дальнейшую аудиенцию они успешно игнорируют метафоричного слона в комнате, хотя в жизни Яку давно обустроился слон вполне себе реальный — он лично видел, как Лев снёс телегу, потому что умудрился как-то неловко повернуться. И он до сих пор не понимает смысл спектакля, в который его так задорно втянули, но если обстоятельства требуют, чтобы Яку актёрствовал и улыбался, то он, так и быть, доиграет эту дурацкую сценку до конца, потому что меньше всего ему хочется лишиться карьеры только из-за того, что он где-то не угодил царской семье. Из тронного зала они выходят в гробовой тишине, не глядя друг на друга проходят по дворцовому коридору, в котором каждый шаг разносится драматичным эхом, безмолвными тенями самих себя проскальзывают мимо увешанных картинами стен. Пейзажи и натюрморты в ажурных кованных рамках — и ни одного портрета. У картины с медвежатами в сосновом бору Яку резко останавливается и сдёргивает с лица маску — хватит с него этого маскарада. — И когда ты собирался мне рассказать? — Рассказать про что? — Лев избавляется от маски тоже и являет миру невинный взгляд. — Про то, что ты любишь кашу с комочками, блин! — Как ты узнал? Яку хватает Льва за воротник и толкает спиной к стене. Лев при явной разнице в их комплекциях ничуть не сопротивляется, хотя очевидно может дать отпор, но не шевелится и смотрит невозмутимо сверху вниз. — Не придуривайся, хороший мой, мы и так с тобой достаточно в молчанку наигрались. Отвечай теперь — что Принц Снежной забыл в Предвестниках? — А что, Принц, по-твоему, не может служить на благо родины? — Может, но тебе не кажется, что по званию ты должен быть выше меня, нет? — Только по званию выше? — Заткнись. — А ты бы позволил мне тобой командовать? — Ещё чего. — Ну вот видишь. Яку вдруг не сдерживает ухмылку — и натыкается на такую же ответную. Действительно, чего бы не поулыбаться друг другу, раз уж они так интересно здесь расположились. И Лев до сих послушно греет спиной стену, не отцепил от себя чужие руки и для надёжности не переломал их лишь из разыгравшегося любопытства. Интересно ему, дрянь такая. Растерявший последний страх коронованный ублюдок. — Хорошо, дальше — разве у Архонтов могут быть родственники? — Технически — нет, но при особых обстоятельствах — да. — Что это, блять, за ответ такой? — Единственный, который я могу тебе дать на данный момент. — А, то есть мне с вопросами нельзя лезть? А зачем тогда посвящать меня в ваши семейные тайны, если вы такие неприступные и загадочные? — У Царицы свои мотивы. Яку хочется драться. Или разбавить интерьер замка случайным пожаром. Вот теперь-то он точно видит, что они родня — загадки и туманности, увиливание и все вопросы мимо, придурь аристократичная и вуаль таинственности, когда она бесит больше всего. И угораздило ведь основательно вляпаться сразу в них обоих. — Тогда ответь мне наконец-то, — вздыхает Яку раздражённо, теряя надежду разобраться в мутных переплетениях царской семейки. — Почему тебя приставили именно ко мне? — Потому что я попросился. Яку вскидывает недоумённо бровь. — Ты… Просился ко мне в напарники? Тебе что, во дворце спокойно не жилось? В тронном зале сквозняками надуло? — Я хотел работать с тобой. И наблюдал за тобой какое-то время. — Охренеть, ты что ли следил за мной? — Лучше сказать “присматривался”. — И что ты там высматривал? На кой хер я тебе сдался вообще? — У меня были свои мотивы. — Это у вас семейное, как я понимаю, ясно. И какие же у тебя мотивы? — Ты мне нравишься. Яку во второй раз за последний час теряет дар речи, подвисает и таращится так, что в глазах начинает жечь. Ослабевает хватку и отстраняет руки, отшатывается от Льва как от бредящего или заразного. Оглядывается растерянно, чтобы убедиться, к нему ли вообще обращаются. Докатились — ситуация такая, что даже не состришь. — Слушай, у нас с тобой с самого начала всё как-то странно завязалось, — Лев поправляет съехавший воротник. — У тебя ко мне было полно вопросов, но ты их не задавал. — Я просто смиренно принял тебя в мою жизнь, как неизбежный кошмар, — Яку отстранённо наблюдает, как длинные пальцы скользят по пуговицам униформы. — Это… Это хорошо? — Нет, Лев, я же тебе говорил — всё плохо у нас. Это как запоздало понять — в некоторые дни лучше вообще не просыпаться. И не на все затеи стоит соглашаться, даже если оспаривать их придётся с самой Царицей. Иногда лучше не сходить с корабля. Не сходить с дистанции. Не сходить с ума. Яку всё же берёт себя в руки и возвращает себе ясность мысли — ещё на чуть-чуть, пока он не добрался наконец-то до дома и не завалился отсыпаться на ближайшую неделю точно. — Только не думай, что это что-то между нами поменяет, ясно? — прищуривается он угрожающе. — Никаких поблажек тебе, и уж точно не жди от меня обращения “Ваше Высочество”. — О, это совершенно лишнее. Я и не сверкаю титулами, как ты мог заметить. — Хорошо, что мы это сразу уяснили. — Хотя я бы в ответ мог обращаться к тебе “Ваша Маленькость”. Яку тянется вверх и отвешивает Льву смачный подзатыльник — царский, как и положено. Лев возмущённо ахает и оскорблённо уходит вперёд, не дожидаясь от напарника ещё каких-либо проявлений агрессии, которую тот не намерен сбавлять даже после выяснившихся сегодня деталей. Яку переглядывается с нарисованными медвежатами — те сочувственно молчат с холста и что-то встревоженно высматривают в окутанных туманом лесных далях. О празднике в честь дня рождения Царицы Яку может сказать одно — лучше бы остался дома. Конечно, сам день не такой ужасный, но выматывают сами формальности — точнее, в какой-то момент от них начинает подташнивать. Больше всего Яку напрягает то, что нужно постоянно держать лицо — буквально не кривиться в открытую при виде кого-то, кто раздражает, а у Яку таких много — у Яку таких почти все. А ещё бал, на который Яку ни ногой. На официальном приёме приходится сталкиваться с другими Предвестниками, и Яку вынужден любезничать и делать вид, что он рад всех их видеть — даже тех, с кем приходилось драться. — Ну что, как твой новый партнёр? — Девятый Предвестник — Яку однажды сцепился с ним на мечах из-за спора про заправку для окрошки — изображает на публику мирную светскую беседу и хищно скалится в сторону Льва. — Живой, как видишь, — Яку подыгрывает и с вежливой улыбкой отпивает из бокала шампанское. — И ты останешься таким же, если прямо сейчас отвалишь с расспросами и этими своими играющими бровями. Девятый довольно ухмыляется — Яку надеется, что ему защемило лицо — благодушно кивает и уходит к шахматным столикам. Яку провожает его взглядом и вместо шатаний по залу выбирает оставшееся до торжества время помаячить у декоративного фонтанчика и заодно тоже невзначай поглядеть на Льва — тот о чём-то болтает с группкой молодых барышень, кокетливо хихикающих своему собеседнику из-за кружевных вееров. Они со Львом почему-то всё мероприятие не пересекаются, даже минутки не выдалось постоять пошушукаться в уголке, и у Яку сразу вопрос к самому себе — а с чего бы вдруг. Ответ так и не отыскивается, а Яку по времени пора возвращаться к Предвестникам — по расписанию элитным и властным ублюдкам пора лишний раз покрасоваться. Балу предшествует церемония в тронном зале, где Царица должна прошествовать от дверей до трона мимо приветствующих её гостей и выстроившихся в ряд Предвестников — вдруг во дворце кто-то забыл, кто здесь приближённая к правительнице могучая кучка. Девятому и тут неймётся — поглядывает на замыкающих строй Десятого и Одиннадцатого и ублюдски лыбится с того, как разнится их рост. Яку с удовольствием одарил бы его пинком, если бы не отыгрывал прямо сейчас гордость дворцовой элиты. Лыбиться и ёрничать все перестают в момент, когда Царица заходит в зал. Гости в едином порыве преклоняют перед ней головы, пока она ступает грациозно и величественно, в своём пышном платье почти проплывает до Предвестников — те перед ней поочерёдно кланяются, взмахнув приветственно левой рукой и вернув её на грудь, пока правая отставлена за спину, чтобы их строю придавался одновременно почтительный и воинственный вид. У них принято странно класть руку на грудь — на правую сторону, а не на левую, намеренно оставляя сердце открытым, демонстрируя тем самым свою искреннюю преданность и благие намерения. Яку, правда, скептично относится к такой мутной философии и церемониальным пафосом не проникается. У него на этот жест своё мнение — можно добросовестно отставлять ладошку и держать сердце открытым, а правой рукой вынуть из-за спины обнажённый меч. А ещё из-за того, что выстраиваются они по порядку, Яку раньше замыкал ряд — но стоял он при этом ближе всех к трону. Всего лишь деталь, но почему-то всегда забавляла. Иногда Яку сам поражается тому, насколько не вписывается — и ещё больше восхищён тем, как мастерски ему удаётся это скрывать. С танцев Яку конечно же уходит — откланивается вежливо под переливы придворных скрипачей, сливается с толпой и покидает зал, чтобы по коридору уже быстрым шагом пройти до балкона. Сбежать от строгости торжества и пёстрого многолюдья сюда, на холодный ночной воздух — буквально глоток свободы и ледяное цветение во вдохе, прям как прогуливаться вечерами по подвесным мостам в Заоблачном пределе. Яку встаёт у заграждения и закуривает — отсюда вид на город в огнях, феерия верениц фонарей и гирлянд, палаты и многоглавые церкви, купола и колокольни, позолоченные узорчатые фасады, помпезность и стремление вверх в каждой тянущейся к небу башенке. Заснеженная сказка с вырванной страницы из детской книги — чтобы смять в комок и бросить в огонь. За спиной слышатся неторопливые шаги. Яку полагает, что только у одного человека хватит глупости сунуться к нему и рушить выкраденный момент покоя и одиночества. — Почему ты сбежал с бала? Яку переглядывается с соборной башней, прикрывает глаза и задымляет выдохом очертания. Через час на балконы выкатится подвыпившее и развеселившееся дворянство смотреть праздничный салют, и нужно будет успеть уйти отсюда раньше. — Потому что хватит с меня нудятины на сегодня, — оборачивается через плечо и корчит недовольное лицо. — Но, как я понимаю, мне придётся потерпеть ещё, раз ты здесь. Лев недовольно цокает — торжественное обмундирование ему бессовестно к лицу. Яку фыркает и похлопывает по перилам, приглашая его постоять рядом. — Сам-то чего ушёл? Ты разве не должен там быть? — Я никому ничего не должен. — Не придирайся к словам, маленький бунтарь. Я про формальности и этикет. — Этикет и к тебе относится, — Лев проводит по перекладине ладонью, смахивая снег. — Однако, ты стоишь здесь и куришь. — Мне покурить прямо в бальном зале? — Я бы не удивился. — Видишь, ты уже знаешь, чего от меня ждать. — И всё равно ты не перестаёшь меня поражать. Яку вот даже интересно становится, что же он такого вытворяет, что у кого-то с него мир переворачивается. Суга вон тоже им восхищался, когда Яку ему рассказывал про съедобные и несъедобные грибы. Суга, правда, почему-то запоминал только ядовитые, но это уже на его совести. — Ты тогда сказал, что до того, как красиво войти в мою грешную жизнь, ты успел за мной, как ты выразился, понаблюдать, — Яку наклоняет голову, чтобы заглянуть Льву в лицо. — Где это ты успел на меня насмотреться? — Из окон дворца, — Лев смотрит куда-то вдаль, будто мысленно отмотал дни назад, будто он сейчас не здесь, какой-то завораживающе отстранённый и картинный. — Помню, как во двор въехала карета, и из неё вывалился ты. Не буквально, конечно, просто вышел, ну… С шумом, зрелищно. Там был ты, ещё пара Предвестников и кто-то из дипломатов, вы что-то бурно обсуждали, и ты, не знаю… Выделялся? В том, как ты себя вёл, как говорил, как жестикулировал? Как-то особенно размахивал руками? Ты вроде даже с кем-то почти сцепился, насколько я помню, и ты… Не знаю, просто было интересно смотреть на тебя. Яку без понятия, что сейчас выражает его лицо — наверное, в основном соболезнование. Вот как, ведь он-то считал, что первое впечатление произвёл устрашающее, а на деле устроил базар посреди царского двора. Когда думал, что это перед тобой опозорились, а на самом деле первый опозорился ты. — Я понял, мне надо прищемить жопу и не отсвечивать. — У тебя не получится. Яку задумчиво вертит в руке сигарету и нехотя кивает. Не отсвечивать не получалось с первого дня во дворце, когда Яку очередной вспышкой гнева — видимо, кто-то рядом неправильно подышал — спалил придворный амбар. Нэкомата хлебал из фляги и старался не восхищаться чужим беспределом слишком открыто, а когда к нему прискакали стражники и потребовали объяснений, то развёл руками — я нашёл этого пацана в лесу, теперь он будет жить здесь. Благородные порывы Нэкоматы оценили — и отправили его вместе с Яку жить в хибаре за городом, чтобы там тренировались и не возвращались во дворец до тех пор, пока Яку не научится чихать без динамитного взрыва. Если так подумать, то Нэкомата — святой. Он наверняка мысленно вознёсся на Селестию и вернулся обратно, когда бесноватый пацан поднял при нём богатырский двуручный меч и заявил, что “хочет ходить вот с этим”. — Вот мы празднуем день рождения Царицы, как будто это правда день, когда она родилась. Но по факту мы ведь празднуем день её коронации, день её становления правительницей, — Яку говорит медленно, будто сам себя убаюкивает, расслабляется настолько, что едва не приваливается к чужому плечу. — А у тебя самого когда день рождения? — Если бы я на балу пригласил тебя на танец, ты бы согласился? Яку давится дымом, простукивает кулаком по груди и смотрит на Льва так, будто тот предложил снять штаны и крутануть сальто назад прямо с балкона. — Тебе что, мало приключений в жизни? — Так согласился бы? — Ты хоть танцевать умеешь? — Танцы и бальный этикет были частью моего воспитания и обучения, — Лев недоверчиво щурится. — А вот умеешь ли ты? — Я, может, рос и не во дворце, но меня в этот дворец в своё время притащили, и мне пришлось в нём учиться себя вести, чтобы не вылететь обратно с голой жопой на мороз, — Яку через слово для выразительности тычет Льва пальцем в плечо и стряхивает пепел за перила. — Так что да, меня тоже обучали танцам. Стоит сказать, что за Яку в те времена всерьёз так взялись, раз уж решили, что из перспективного парня может выйти толк. А потом всем дворцом ждали, когда этот самый толк из него выйдет и какие у этого будут последствия. Хвала Архонтам, танцам его обучал не Нэкомата. Лев смотрит на Яку пристально — готовит какую-то мысль, что заведомо зря. — Я думаю… — Ох, полегче. — Не паясничай. — Я смешной после шампанского. — Я думаю, что в танцах тебя всё-таки обучали вести. — Ах так! — вскидывается Яку и толкает обидчика в плечо. — То есть ты считаешь, что я не справился бы с ролью дамы?! — И в мыслях не было! — Лев примирительно поднимает руки и бессовестно лыбится. — Мне вот гораздо интереснее, какой бы из тебя вышел кавалер! — Самый незабываемый в твоей жизни. — В этом я точно не сомневаюсь, — Яку с усмешкой опирается на перила — шампанское и правда слегка дало в голову, пузырьковое веселье щекочет горло, выдавая случайные смешки. — Ну-ка давай пробежимся по правилам. Итак, “во время танца кавалеру положено развлекать даму лёгким светским разговором”. — Не вижу здесь проблемы, — Лев с важным видом пожимает плечом. — А что насчёт тебя? “Даме подобает вести себя приветливо и мило. Злословие и дурной юмор могут вызвать неодобрение в приличном обществе”. Яку хмурится и барабанит по перилам пальцами. Лев прыгать с балкона ему не предлагал, но Яку всё равно готов ему в этом посодействовать. — Ладно, по этому пункту я пролетаю, — признаёт он, скорбно затягиваясь. — Я тоже сомневаюсь, что потяну пункт “на балах не приветствуется шутовство”. — И не только это. Что насчёт “в обязанности кавалера входит предотвращать столкновение с другими парами и не допускать падения своей дамы”? Теперь очередь Льва переживать личностный кризис. Представляет наверняка, как они в танце снесли бы пару канделябров и подожгли случайно шторы, и тяжело вздыхает. Бубнит слегка опечаленно: — “По окончании танца кавалеру следует отвести даму либо к месту, где он её пригласил, либо в буфет”. Тебя куда отвести? — В буфет, конечно. Я ради чего на бал вообще пришёл? Лев понимающе кивает. И Яку вдруг вспоминает, как поначалу бесился с того, какой он высокий — а сейчас ловит себя на мысли, что этим любуется. Да он бы свихнулся с ним танцевать, о чём вообще речь. Яку выдыхает дым, качнувшись на подхватившем порыве ветра. Ночное небо стянуто по швам, и только в случайной прорези проглядываются осколки созвездия, названия которого он не помнит. — Как же хорошо, что мы ушли. — Ты точно не вернёшься? — Нет, я свою порцию социализации в приличном обществе на сегодня получил, — Яку докуривает и сразу достаёт новую. — А вот ты возвращайся. Будь с ней в её день. Не потому, что она Царица и так положено, а потому что она твоя сестра. Лев раздумывает о чём-то в тишине — мрамор выточенного профиля в полумраке, ветер оглаживает незримой ладонью волосы, взлохмачивает хулиганисто и перебирает неспешно. Отпускает перила, замедленно-плавно, будто сомневаясь на последних секундах, и отступает на шаг назад. — Могу ли я рассчитывать на танец в следующий бал? Вот бывают же упёртые чудики. Это даже смешно. У Льва есть возможность пригласить на танец ярчайших и благороднейших представителей дворянства, кого-то из незнакомых и обманувшихся его статностью и аристократичной аурой — а он зовёт того, кто как раз знает, какой он балбес. Яку отвечает ему фразой Акааши, которую тот использует, когда ему надо загадочно уйти от ответа. — Если звёзды будут благосклонны. Он краем глаза видит, как внимательно Лев на него смотрит — решительно так, как будто даже если звёзды и не будут светить ему удачей с небес, то он до них дотянется и потребует пересмотреть их прогнозы. А потом он наклоняется и целует Яку в щёку, накрыв секундно его руку своей, осторожно отстраняется и возвращается в дворцовые стены. Забытая сигарета тлеет между пальцев, и Яку отрешённо наблюдает, как дым плетётся мазками размытыми над мерцающим огоньком. Кажется, полетят в небо залпы фейерверков — а он не шелохнётся. Яку поднимает руку на уровень глаз — заключённый в чёрную перчатку фиолетовый камень, символ из перекрещенных молний, аметистовые переливы разбегаются от сердцевины до ободка, если сжать и разжать пальцы. Царица дарит Глаз Порчи достойным — помечает, клеймит, накладывает печать вечного подчинения на тех, кого не желает отпускать далеко от себя и кому не простит предательства. Это как особый обрекающий ритуал, после которого нет пути обратно — но Яку всё равно ждал этого дня и боялся, что он так и не наступит. — Думаю, Электро тебе пойдёт, — Царица наблюдает за принятием своего подарка, привычно восседая на троне. Как всегда, половина лица — чёрное кружево на глаза, улыбка — завитки приподнятых уголков губ на фарфоре. — Надеюсь, приобретённая сила станет такой же частью тебя, как и твой изначальный элемент. Яку едва заметно усмехается — о да, Глаз Порчи ему вручают в куда более мирных условиях, чем когда-то Глаз Бога. — Я благодарен вам за столь могущественный дар, — он кланяется с прижатой к груди ладонью — сердце открыто, преданность и верность, как положено. — Обещаю, что не обману ваше доверие. После обмена любезностями Царица делится деталями предстоящей миссии — снова путь в окрестности Мондштадта, расследование скрытого подземелья, в котором разведчиками был выявлен аномальный выброс элементальной энергии. Также по указанному маршруту могли утечь особые чертежи и секретные разработки Фатуи, передачу которых организовал один из дипломатов. С предателем, к слову, уже разобрался Третий Предвестник — в такие моменты Яку с удивлением вспоминает, что в Фатуи не только он занят делом. Из всех деталей задания Яку уточняет только одну: — Лев идёт со мной? — Конечно, куда же ты без него, — Царица слегка придвигается вперёд, уловив на лице собеседника секундное смятение. — Что-то не так? — Вы как будто совсем за него не переживаете. — Я никогда не переживаю о чём-то, что ты берёшь под свой контроль. Яку сгоняет непрошенный холодок — ужасно, как двусмысленно порой звучат слова. Но ему правда по нраву идея, что он важен и что он многое решает — желательно всё и за всех. А иногда он думает — о боги, ты просто чужой везде и для всех мальчик, который по ошибке снова и снова остаётся в живых. Но сегодня хороший день. Яку выходит из тронного зала и тут же влетает в выросшего столбом Льва — откуда только взялся тут, вроде же торчал у дворцовых ворот и от скуки лепил снеговика. Мелкого, едва ему по колено — просто чтобы был. — Ты чего тут, потерялся? — Яку удивлённо с ним переглядывается. — Уборную ищешь? Пойдём. Яку не дожидается ответа и бодро проходит вперёд. Лев нагоняет его в пару шагов и ловит за руку, вынуждая остановиться. Яку настороженно разворачивается — Лев держит его руку на весу и всматривается в сиреневые разводы отблёскивающего камня. Касается пальцами так, что наверняка может уловить с запястья пульс, затягивает с репликой и окунает их обоих в странную тишину. Яку зачем-то представляет, как Лев с такой же скоростью приглашает его на танец. Музыка стихает, гости успевают разойтись, музыканты суетливо собирают инструменты, гаснут свечи — а эти двое стоят истуканами друг напротив друга и с изображением глубокой мысли на лицах пытаются вспомнить, как складывать слова в предложения. — Поздравляю, — говорит Лев наконец. — Ты доволен элементом? — Да-а-а, всегда хотел себе Электро, — Яку не скрывает ребячьего восторга и вертит запястьем, ловя на переливающийся камень случайные капельки бликов. — К тому же и с тобой теперь в бою легче сработаться будет. Ну, сверхпроводник, все дела. Лев пристально смотрит — не на камень, а на светящегося перед ним Яку. Любуется бессовестно. — Ты такой радостный, — улыбается он. — Так конечно! Это же дар Царицы, признание того, что я достойный и классный, — Яку от чувств трясёт рукой перед его лицом, гудит весь и искрит, щипает задорно за нос. — Вот вырастешь большим мальчиком, у тебя тоже такой будет. Ты какой бы элемент себе хотел? — Если честно, то я не очень понимаю, зачем даровать второй элемент кому-то, у кого уже есть свой Глаз Бога. — Что значит “зачем”? Сила не бывает лишней, а владеть сразу двумя элементами — круто. — Как будто бы у тебя проблемы с тем, чтобы быть крутым. — Крутости тоже не бывает много. — Мне хватает своего элемента вполне. — Ну ты-то да, тебе бы с Крио управиться. Но всё-таки? Если бы ты выбирал себе второй элемент, то какой? — Не знаю даже… Анемо, может? У меня бы было ручное торнадо. Яку поджимает губы, одаривая Льва скорбным молчанием. Сдержанно кивает и идёт дальше по коридору, прибавляя шаг. Лев недоумевает и следует за ним. — Так, а почему это ты скривился? — Не-не, выбор твой, конечно. — Что ты имеешь против Анемо? Ты вообще хоть какой-нибудь элемент признаёшь, кроме Пиро и Электро? — Да что ты разорался? Хочешь ты быть Анемо, ну так и будь. — Ужас, ты ж ещё небось и к людям самим предвзято относишься, если они владеют элементом, который ты презираешь! Вот поэтому у тебя и нет друзей! Они доходят до конца восточного крыла, где Яку резко останавливается, упирает руки в бока и хищно щурит глаза, заставив Льва нервно сглотнуть, а затем вырисовывает в воздухе приглашающий жест. Лев озадаченно пялится на белоснежные узорчатые двери. — Ты серьёзно привёл меня к туалету? — Так надо же сходить на дорожку, — Яку складывает руки за голову, прокручивается на месте и тюкает локтем Льва в плечо — извертелся как юла, некуда деть себя и накатившее дурное веселье. — Только ты давай пошустрее, нас уже ждёт карета в порт. Он оставляет Льва разбираться с дверьми наедине и сворачивает к лестнице, сбегает торопливо по ступенькам, сдерживая шальной порыв проехаться по перилам. Окрыляющая безбашенность, поэтичная муть в голове, беспричинная лёгкость бытия. Не привыкнуть бы. Пустой лагерь хиличурлов окутан гнетущей тишиной — покосившиеся смотровые башни и увешенный тряпками частокол, загадочные тотемы, потухшие костры, котёл с испорченными остатками на дне, разбросанные по земле топоры и арбалеты. Под крышами примитивных строений запрятаны бочки и ящики с запасами еды, сундуки с краденными и самодельными украшениями, клинками и разрисованными масками. Внушительное нажитое добро — богатое даже, по меркам первобытных дикарей. Лагерь не выглядит разгромленным — больше похоже, что племя покинуло его добровольно, то ли спасаясь бегством, то ли в очередной раз став жертвами магических ритуалов, что вероятнее, учитывая признаки присутствия Ордена Бездны совсем неподалёку. — Надеюсь, что в наше подземелье не забрёл никто из мондштадтских искателей приключений на жопу, — Яку пролистывает найденные в хиличурлском хламе брошенные свитки, вздыхает на шаманские закорючки, кладёт на место и поднимается на ноги. — Через трупы пробираться вовнутрь было бы слегка затруднительно. — Ты настолько не веришь в местных исследователей-смельчаков? — Лев перебирает сложенные в кривобокую шкатулку грубовато обтёсанные наконечники стрел. — Понимаешь, слабоумие и отвага несомненно помогают влипнуть в историю, а иногда, если повезёт, можно из этой истории даже выбраться живым, но если в нашем случае действительно замешаны разработки Фатуи, — Яку разводит руками, — то земля пухом, как говорится. Он похлопывает Льва по макушке, чтобы заканчивал скорбеть и поднимался, замечает в его волосах какой-то мелкий листок, выпутывает и отбрасывает в сторону, возвращает руку и зачем-то оглаживает голову, натыкается на удивлённый взгляд и без объяснений спешно отходит, будто он не при делах. Нужное им подземелье скрывается в расщелине между двумя скалами, проход частично завален камнями, путь сюда вообще считается опасным из-за частых обвалов и оползней — но они же без башки оба, им всё можно. — Как обычно, подчинённые обосрались, а высшие по званию должны тащиться всё это разгребать, — Яку прячет руки в карманы, съезжает по склону вниз и соскакивает на тропу. — Мы с тобой конкретно, потому что остальные Предвестники как всегда растворились по ветру и разлетелись по тейватским ебеням. — Ну нам-то с тобой всегда повод найдут, чтобы нас подальше от Снежной сплавить, — грустно вздыхает Лев, не рискует и спускается медленно и полубоком. — А, так ты понял уже, как нас с тобой любят? — весело отзывается Яку, искренне радуясь чужой сообразительности. Смягчается и тянет руку встряхнуть Льва за плечо. — Да ладно-ладно, тебя-то любят, конечно. Вон поэтому и отправляют в поездки, чтобы мир посмотрел, а не сидел взаперти. Попутчик у тебя, правда, ебанутый на голову, но это ты сам себе выбрал такого. Лев непривычно молчалив — поглядывает странно, мотает колоском пшеницы, стащенным из хиличурских запасов. Внезапно жалуется: — На самом деле, эта поездка сорвала мне все планы. — Бессовестные какие, с тобой не посоветовались, да? — Яку качает головой с наигранным сочувствием. — А что за планы были? Бродить по залам дворца и томно вздыхать? — Нет. Собирался позвать тебя на свидание. Яку замирает, смотрит на Льва настороженно — долго смотрит, успевает различить на фоне крики как минимум трёх известных ему птиц. Наклоняется сорвать цветок мяты. Понятия не имея при этом, на кой чёрт ему сдалась мята. — Куда, если не секрет? — буднично интересуется он, нюхнув пахучие лепестки. — М-м-м… На каток? — М-м-м… — Яку отдаёт мяту Льву. — Хреновая затея. — Почему, не любишь коньки? — Лев слегка растерянно принимает цветок, сминает аккуратно и убирает на всякий случай в карман. Лицо его вдруг озаряет внезапное осознание. — Погоди, ты не умеешь кататься? — Лев, я вырос не в Снежной, где бы я учился кататься? И нахрена, главное? Яку уносит подальше от Льва признаки своей задетой гордости и направляется ко входу в подземелье. Лев с глупым хихиканьем спешит следом. — Я тебя научу кататься. — Да катись ты сам, вот ведь прикопался. — Срочно скажи, что ещё ты не умеешь, чтобы мы это исправляли. Лев нагоняет Яку у каменных ворот, ловит практически, заслонив собой и уперев в скалу руку. Яку косится на приставленную рядом руку с осторожностью — выскользнуть труда не составит, но отчего-то хочется чуть-чуть вот так постоять. Странные дни. Странные заскоки в голове и минутные помешательства. — Я не умею щёлкать пальцами, — зачем-то сознаётся он. — Как? Вот так? — Да, вот так, — Яку цокает на раздражающие щелчки перед его лицом. — Щас и ты разучишься, если не прекратишь. — Так это же просто, дай-ка, — Лев ловит Яку за руку, складывает горстью пальцы, гнёт настойчиво указательный. — Ну щёлкни ты. — По лбу тебе щас щёлкну. — Да разожми ты пальцы. Яку отгибает средний палец, демонстрирует Льву перед носом и разворачивается к запертым храмовым дверям. Подносит нагретую ладонь — двери реагируют на элемент и с тяжёлым стуком распахиваются. Яку удивляется отсутствию на дверях печати Ордена, но не затягивает с размышлениями и перешагивает в затягивающий мрак. — Я самое главное забыл спросить! — Лев спохватывается и успевает проскочить в раскрывшиеся врата. — Ты бы согласился сходить со мной на свидание? Яку оборачивается с готовностью как-нибудь схохмить, но двери за Львом захлопываются — полоса света сужается и тает, и мгновенная темнота накрывает обоих, как наброшенное на головы покрывало, обездвиживает, сбивает с толку, заставляет дышать громче. Лев остаётся стоять напротив одними очертаниями — как едва различимые карандашные штрихи поверх гуаши, силуэт смазанный, как привидевшаяся тень в тёмном дверном проёме. Яку протягивает руку и хватает инстинктивно под локоть, держится на всякий случай, пока второй рукой тянется назад, на ощупь находит факел и зажигает взмахом ладони — темноту вспарывает всполох, рыжие мазки ложатся на бледное лицо и дрожащими бликами наскакивают на расширенные зрачки. — Что ты знаешь об Электро Гипостазисе? — спрашивает Яку почему-то севшим голосом. — Ну… — Лев тоже отчего-то теряется и прокашливается, сгоняя хрипотцу. — Это высшая форма элементальной структуры, которая формируется в местах со слишком высоким элементальным фоном или с тяжёлой проходимостью элементов. — Умничка, но ты мне не методичку наизусть зачитывай, а своим опытом делись. — Жопа это, если вкратце. — Во-о-от, — Яку Льва не отпускает, тянет за собой и уводит вглубь скалистого коридора. — Неадекватная жопа с интеллектом и набором тактических атак, чтобы раскидать по арене твою поджаренную током тушку, — Яку отцепляется и проходит вперёд, мельком поглядывая на тянущиеся по стенам древние символы. — А теперь зацени прикол — умельцы-затейники из Фатуи задумали создать искусственный управляемый Электро Гипостазис. — Нахрена? — Вряд ли для праздничного лазерного шоу, мой хороший, — Яку улыбается Льву через плечо и зажигает ещё один встречный факел. — И вот, собственно, разработки этой самой кубической хуйни и попали в руки Ордена Бездны. — Не понимаю, а на что рассчитывал тот, кто слил информацию? — Лев стушёвывается с прокатившегося собственного эха и сбавляет голос. — Цель Ордена — уничтожить человечество. Он ждал, что его единственного пощадят или что? — Ой, это ты у Третьего поспрашивай, он наверняка успел с тем чмырём душевно побеседовать, перед тем как свернуть ему шею, — Яку выставляет руку, преграждая Льву путь, велит глянуть вниз. Пол у нижней ступеньки залит заряженной током водой — оба молчаливо переглядываются и забираются на бордюр, проходят дальше вплотную к стене. — Мне другое непонятно — для чего самому Ордену связываться с человеком из Фатуи? Это попытки преподать человечеству урок — напасть на него их же оружием? Или им просто лень придумывать своё? Или в Бездне уже начались внутренние срачи, и разработкой куба занималась какая-то ответвившаяся от Ордена кучка? Хер его знает, — Яку видит мазнувший за поворотом свет и настороженно вынимает из-за спины меч. — Ну а засечённые здесь недавние Электро выбросы говорят только об одном — Гипостазис уже готов и вовсю испытывается. Учится убивать и комбинировать атаки, прям как его природный прототип с поверхности. Свет выводит их в зал-арену, под мерцание фиолетовых тонов и утробный гул, и открывает картинный вид на свидетельство недавней бойни — хиличурлы всех мастей и габаритов, шаманы различных элементов и даже останки магов, павших от своего же взбунтовавшегося творения и устлавших пол наравне со своими подопытными. — И он отлично справляется со своей задачей, судя по всему, — роняет в звенящую тишину Лев, переступая через обугленные тела и лужи слизи от сожжённых слаймов. Яку осматривается в поисках самого виновника беспорядка, касается стёсанных каменных обломков — укрытия кого-то явно не спасли — перебирает зачерпнутый в ладонь пепел и дёргается одновременно со Львом, отскакивая от пущенного по ним огневого потока. Недобитый Пиро маг вылетает на них из-за подбитых колонн — даже в чрезвычайной ситуации и среди трупов собратьев защищает владения от вторгшихся чужаков. Лев кидается в бой первый — заносит копьё и обкидывает прячущего в шаре мага ледовыми глыбами, пытаясь пробить прочный щит. Яку задерживается в стороне и опускает взгляд на перчатку — Глаз Порчи мерцает манящими переливами, густеет и темнеет, будто от намешанных в воде разводов краски. Яку раздумывает ещё пару секунд, накрывает камень ладонью и вдавливает в руку — и стискивает зубы от вспыхнувшей боли, прошившей его от кисти до ключицы. Лишившийся тем временем щита маг бросает все свои силы на попытки отбиться от ударов копья. Лев поджидает момент, когда он прервёт метания огнём, призывает элемент и заковывает мага в ледяной кокон. Яку подлетает к ним, пока маг не успел растопить свою ледяную ловушку, и прошибает обездвиженного противника током — схваченный маг бьётся в агонии от пронзающих его разрядов, хрипит внутри растрескивающейся корки и падает под ноги безжизненной массой в обгорелых лохмотьях. Яку роняет руку, отшатывается и упирается спиной в подставленную ладонь — тело, впервые в жизни выдавшее шаровую молнию, выламывает от судорог, картинка перед глазами дробится мозаикой и заплывает. Яку сжимает пульсирующее запястье и жмурится, сгоняя мельтешение чёрных мушек. Промаргивается и смотрит на скованную дрожью конечность — от перчатки по коже расходятся чернеющие ветви вен, набухают и жгут незримыми ожогами. Яку нервно одёргивает рукав, пряча странные отметины. Оборачивается и натыкается на шокированного Льва — всё успел заметить, любопытная зараза. — У тебя… — А где сам кубик наш? — уходит от темы Яку, оглядывается и застывает при виде расцветающего фиолетового зарева. — О, стоило вспомнить. Гипостазис с механическим гулом неспешно влетает в зал — натворил дел и улетел обследовать зачищенную территорию, а теперь вернулся на шум в поиске очередных жертв. Гипостазис собран по подобию настоящего — гигантский куб, сложенный из нескольких малых, сквозь прорези непробиваемой оболочки светится и расходится импульсами ядро. Гипостазис обнаруживает цель — Яку привычным жестом велит Льву застыть, пытаясь предугадать атаку. А затем едва успевает развернуться, цепляет Льва за рукав и на бешеной скорости мчится с ним к заграждению из обломков, пока на них несутся пущенные по полу гудящие электроволны. Они успевают спрятаться за обломками в последнюю секунду — вжимаются спинами в камень и слушают мерзкий скрежет прожигающего луча, переглядываются и прикидывают секунды до следующей атаки. — Что самое главное в битве против Электро Гипостазиса? — Яку решает провести Льву внеплановый экзамен. — Что? — Лев выглядывает из-за укрытия и тут же прячется обратно, увернувшись от стрельнувшей молнии. — Он… Уязвим к атакам только в моменты, когда раскрыто его ядро? — Именно. Вот только искусственный Гипостазис не раскрывает своё ядро. Умный он, понимаешь? Сообразительный. Лев испуганно высовывает нос глянуть одним глазом на беснующийся куб — Гипостазис вовсю вертится в хороводе заряженных вспышек и солнышком раскручивает по залу лазеры. Смертоносная штука, умеющая хитрить, пугает теперь ещё больше. — И что нам тогда с ним делать? — А есть варианты? Будем пробивать оболочку. — Как? Камнями по нему кидать? — Ну ты можешь попробовать, — Яку сжимает в кулак руку в перчатке. — А я пока устрою ему перегрузку. — В смысле? — получить ответ на свой вопрос Лев не успевает — ударившая между ними молния отбрасывает их друг от друга и оглушает. Откатившийся в сторону Яку встряхивает головой, выбивая из ушей звон, только успевает воспринять положение гравитации, как тут же снова отлетает вбок, чудом не попавшись под обстрел заряженных осколков. От тока электризуется воздух, вдох удаётся с трудом, ноги наливаются тяжестью, но ситуация требует игнорировать сейчас любой выкрутас организма. Раскрывшийся на две пластины куб буквально схлопывается, и Яку кувырком уносится из зоны поражения, краем глаза приметив, как нелепо пытается Лев обстрелять неуязвимый куб ледышками. Он вновь смотрит на перчатку — Глаз наливается чернотой, светится и будто врастает в кожу, руку снова сводит в локте, а пальцы непроизвольно подрагивают от уколов невидимых игл. Тело до сих пор ведёт после Электро выброса, во рту горчит от металлического привкуса, но на то, чтобы прислушиваться к ощущениям и отползать в уголок очухиваться, нет сейчас ни малейшего времени. Другие Предвестники, уже владеющие Глазом Порчи, любят говорить про так называемый “переключатель” — что-то вроде заслонки, отгораживающей твою сущность, питаемую Глазом Бога, от нового тебя, порождённого силой Глаза Порчи. Яку чувствует, как приобретённая мощь Электро зреет в очередную взрывную волну, но в то же время наружу рвётся привычный и раскаляющий вены огонь — если тот самый переключатель и существует, то у Яку он благополучно вышел из строя. Боги, он всё всегда делает неправильно — чужеземная катастрофа, чужеродная деталь в отлаженном механизме. Благоразумие и инстинкт самосохранения сметаются импульсами накопленной энергии, которую просто жизненно необходимо высвободить. Два элемента за раз? Звучит как суицид со спецэффектами. Грех будет не попробовать. Гипостазис тем временем раскладывается на части, выстраивается в стену и падает плашмя вниз. Копошащийся под ним Лев неуклюже отскакивает, получает осколком в плечо и с вскриком сгибается пополам, уперев руку в пол и возвращая себе выбитое равновесие, пока куб стремительно раскручивается для нового трюка. Яку решает не терять ни секунды — взбирается на груду обломков, разгоняется для прыжка и летит на искрящий разрядами куб. Пальцы выламывает пробившийся ток, а на ладонях алеет разгорающееся пламя — в голове мутнеет, взгляд выхватывает сверкнувший луч, устремлённый прямо на него. — Сто-о-ой!!! — крик Льва тонет в рокоте и заряженном треске, сам он только успевает броситься вперёд и вскинуть руку. А потом всё поглощает белая вспышка. Это ощущается как надлом — резкий и мучительный, будто всё тело хрустнуло и онемело, а через мгновение вспыхнуло одним сплошным ожогом. Двойной элементальный взрыв на какой-то неуловимый момент отделяет сознание, туманит и отшвыривает под потолок, а затем рывком закидывает обратно, впаивает насильно в обожжённую реальность, в которой всё существо надрывает и горит. Пламя в клубке сплетённых молний, охватившее Гипостазис, выводит его из строя тут же, парализовав и прошивая превосходящей по мощи ударной волной. Под ноги прилетает твёрдая опора, осязаемость возвращается шатко и на грани, как и собственное сознание — Яку приземляется на пол, таращится на стыки каменных плит, перехватывает себя под рёбра и закашливается кровью. Оболочка Гипостазиса раскалывается как треснувшая скорлупа, распадается и обнажает разбитое ядро, которое, не успев толком явить себя миру, тут же разваливается на закоротившие части. Яку смотрит на разлетающиеся дымящиеся призмы, пошатывается от выворачивающего спазма и падает обессиленный на пол. Под круговерть расплывающихся стен к Яку бежит Лев — вроде что-то кричит, но Яку не разбирает, все звуки глушатся обступившим вакуумом, голову точечно обстукивают по вискам, будто в попытках расколоть. Но драматичное воссоединение прерывает новый сюрприз, и Яку красочно по этому поводу высказался бы, будь он сейчас способный хотя бы продохнуть. Руинный Охотник появляется из ниоткуда — то ли разбуженный грохотом, то ли оставшийся без присмотра питомец надумал отправиться на экскурсию по залам подземелья в поисках живой мишени. Тронутый коррозией, жужжащий наружными двигателями и бормочущий изломанным неживым голосом обрывки команд, парит над развороченной ареной и среди завала отыскивает подходящую цель, мигая всевидящим глазным ядром. Яку ненавидит эти металлические чучела всей душой — подобный Стражам автоматон, только с моторчиком. Яку помнит свой шок, когда впервые повстречавшаяся ему механическая громадина внезапно полетела — геройствовать он тогда передумал и применил тактику стратегического бегства в ближайшие пещеры. Сейчас-то он знает, что убегать от Руинного Охотника — всё равно что раззадоривать, машина тут же переключается в режим дальнего боя и запускает по удаляющейся цели ракеты, так что беготня в ту первую встречу вышла зрелищной. Зрелища настигают Яку и теперь — Руинный Охотник обнаруживает цель именно в нём, подлетает рывком, с оглушительным скрежетом трансформирует руку в лезвие и замахивается. Момент неизбежности — либо отрывать себя от пола, либо получать металлическим клинком и разложиться надвое, как аккуратные кусочки пирога. Яку собирает остатки сил и готовится откатиться вбок, как внезапная подпольная дрожь приковывает его к месту и не позволяет шевельнуться. Он задирает голову, чтобы увидеть, как в пол рядом с ним впечатывается ледяная колонна, упавшая не иначе как вместо надгробья. Вот только падает она не одна — над Яку выстраиваются сразу три, обступают треугольником то ли перед взрывом, то ли перед ритуальным хороводом, уже без разницы. Но колонны превосходят все ожидания — и выдают над Яку элементальный щит, накрывающий его плотным гудящим куполом и спасающий от замаха охотничьего клинка. — Что за ху… — всё случается в пределах секунды, но для Яку время замедляется, и ему остаётся лишь таращиться сквозь рябящую завесу и ошарашенно наблюдать, как напоровшееся на преграду лезвие сменяется на вращающийся лазер, накалившийся и готовый выпустить огненный сгусток, но прицел сбивается прилетевшим сбоку копьём. Яку с шипением приподнимается на локте и оборачивается — Лев пролетает перед самой завесой, сковывает льдом вертящуюся лопасть и тут же ускакивает в другой конец арены, уводя атакующего робота от Яку подальше. Обзор нечёткий из-за щита, но Яку всё равно всматривается, чтобы не упустить ни единого движения, ни единого разворота и ни единого замаха, и завораживающая картинка припечатывает и выжигается на зрачки — воинственная стойка Льва, будто сошедшего с соборных витражей, высокого и статного, бесстрашно заносящего копьё на мечущуюся перед ним рокочущую машину и блокирующего удары клинка выставленной под углом рукоятью и нечеловеческой мощью. До Яку долетают ракеты и срикошетившие обломки, но прочный щит не даёт им пробиться насквозь и надёжно укрывает посреди хаотичного боя. Давно не приходилось ощущать себя настолько немощным. Это забытое и парализующее чувство бессилия — как в ночь, когда псы Бакуфу пришли по душу его отца и заодно убили мать и двух младших братьев. Резня, под которую Яку не попал лишь потому, что потащился среди ночи забирать с реки оставленные младшими балбесами рыболовные сети. Ночь, когда хлынувшая истерика обернулась пламенем, порождённым дарованной в момент отчаяния божественной силой. Ночь, поделившая жизнь надвое и по сей день отголосками преследующая в кошмарах. Бессилие — когда чужая земля не принимает его, отторгает и выскабливает из самой себя, когда с корабля не на бал, а в чащу заснеженного леса с диким зверьём, когда обморожение входит в привычку, когда вьюги заносят костры и стынут ожоги на руках, которые даже сведённые судорогой упрямо призывают в ладони огненные языки. Именно тогда одному отряду Застрельщиков не повезло рубить деревья в тех же местах, где Яку учился выживать и управляться с недавно свалившимся ему Глазом Бога. Яку смёл чужаков стеной огня, выжигал вокруг снег до проталин и угомонился только тогда, когда старик Нэкомата без лишних церемоний оттащил его за ухо — а после забрал к себе в ученики. Бессилие — когда неповинных юнцов — тех самых, с кем пускал бумажные кораблики по ручьям, с кем тянул воздушного змея на верёвочке и с кем видел не одно цветение сакуры — отлавливают и забирают из собственных домов, потому что Боги даровали им силу элементов в стране, где иметь Глаз Бога запрещено, потому что их Электро Архонт обезумела, потому что изгнивший сёгунат душит малейшие зачатки свободы, потому что Иназума проклята и раз в столетие обязательно омывается в крови. Бессилие всегда отрезвляет и ударяет лицом об пол, напоминая о неизбежности, о смертности, о неспособности что-либо изменить. Яку поклялся себе не испытывать этого чувства больше никогда, но оно настигает вне планов, глупо и ничтожно, но с единственным отличием — в этот раз Яку оказывается на краю не один. Просто отвратительная неправильность — он тут валяется, кряхтит и корчится, а Лев по ту сторону завесы скачет под снарядами без прикрытия, без брони, без башки. И сейчас бы очухаться, подскочить и пробиться сквозь щит, помчаться на выручку и разнести механическую ублюдину огнём, но Льву внезапно идёт сражаться в одиночку, да и помощь ему будто и не нужна — как с цепи сорвался, свирепый и безрассудный, забивает Охотника ледяными атаками и яростно разносит копьём металлическую обшивку, избегает огненного обстрела и раз за разом наносит по роботу ответные удары, когда тот пытается спикировать и пролетает совсем близко. От Льва хотели толк — вот он из него и вышел, красота и восторг. Яку болезненно усмехается — вот он момент, когда наконец-то его очередь засматриваться. Вдох-выдох через силу — щит Льва не только поглощает урон, но и выстужает лёгкие изнутри, и дышится будто ледяными глотками в морозную ночь. Какое же чудо всё-таки несуразное — ходячий сюрприз и неиссякаемый запас выкидонов. И именно ему доверишь в бою свою спину. Выносливость у Льва не вечная — уж Яку ли не знать, наслушался нытья во время их тасканий по горам — а потому с боем ему лучше не затягивать, если он не хочет из-за притупившихся реакций попасться под охотничье лезвие и уполовиниться. Решившись на финальный рывок, он уворачивается от залпа ракет и взбегает на груду камней — Охотника неуклюже перевешивает вбок, с подбитыми лопастями и перекошенным центром тяжести развороты даются ему всё сложнее. Лев поджидает удобный момент и позицию, с разбега запрыгивает на Охотника и встаёт ему на плечи — чёртов акробат — замахивается и вонзает копьё прямо в горящее ядро, нанося фатальный удар, цепляется за изломившуюся металлическую руку и с грохотом обрушивает поверженную машину на пол. Яку находит в себе силы восхищённо присвистнуть — жалеет тут же, скрючившись от нового приступа отторжения собственных внутренностей. Ледяные колонны пошатываются и осыпаются развеянной невидимым ветром крошкой. Защитная завеса спадает, и Лев кидается наконец-то к Яку, приподнимает с пола и удерживает в руках — геройство во всей красе, драма на пределе, им можно выступать в Лиюэ с готовой сценкой на театральных вечерах. — Воу, мальчик, что ты творишь, — Яку хочет эффектно усмехнуться, но вместо этого отплёвывается кровью. — Я из-за тебя аж упал и не встаю. — Ну-ка тихо, — Лев придерживает его под затылок, демонстрирует собранность на краю паники, встревоженный и одновременно злой — зрелище то ещё, ух. — Ты совсем идиот, скажи мне? Ты самоубиться решил? — Красиво я ёбнул? — Да на тебе места живого нет! — Быть такого не может, надо поискать, — Яку вздрагивает от судороги, цепляется за бок и пережидает выворачивающий вдох, рёбра по ощущениям превратились в крошево и затеяли пляски. — Ты лучше поясни свои выкрутасы опять. Серьёзно, твои колонны припизднутые умеют щит выдавать? И ты молчал? — Я не знал об этом! Точнее, я представлял это в теории, но никак не мог воссоздать! А когда я увидел, что ты… Оно само, понимаешь? Это как импульс, сначала тебя оградить, а потом отвести эту тварь подальше от тебя. — Так а почему ты на себя щит не надеваешь, дуралей? Тратить такую колоссальную энергию на меня? Тебе делать нехер? — Заткнись! — Лев осекается от своего же вскрика, выдыхает тяжело и прижимает затихшего Яку к себе, уткнув лбом в своё плечо. — Потому что тебя спасти всегда важнее. Яку кривится в ответ недоверчиво. Фокусирует взгляд — всё плывёт, рябь и буйство всполохов — смотрит на пятна своей крови на чужом воротнике, тянет руку и затирает неуклюже, бросает это утомительное занятие и обессиленно роняет голову. — Ты сопливый, — заключает он хрипло. — А ты помираешь. — Ты наблюдательный. — Не вздумай, слышишь? — Лев встряхивает Яку на панике, не позволяя отключиться. — Не смей умирать у меня на руках. — Ну положи меня на пол тогда, нахал. Болтовня только добивает — лёгкие жжёт перебитыми вдохами, муть наползает под веки, запёкшимися губами всё сложнее шевелить. Тело будто выжгли изнутри — а может, так оно и есть — вывороченное и изношенное, и оставаться в нём, воспалённом и невыносимом, с каждой секундой всё тяжелее. — Да, и кстати, — Яку слабо постукивает Льва по руке, из последних сил держа глаза открытыми. — Я бы согласился пойти с тобой на свидание. У Льва лицо — будто ему его же копьё прилетело под рёбра. Какая-то пронзительная мешанина ужаса, неверия и трепыхающейся надежды. Яку осознаёт с досадой, что мало позволял себе на него пялиться, потому что оно настигает сейчас и дробит и без того перемолотую грудную клетку, дурное озарение и занывшее что-то так тоскливо справа в груди — красивый, Селестия его забери, такой трагично и отчаянно красивый. Любоваться бы и ловить свесившуюся чёлку сквозь пальцы. Но сознание как назло ускользает в темноту — Яку до последнего упирается затягивающему небытию, но в итоге сдаётся и оставляет утомившую реальность справляться как-нибудь без него. Яку приходит в себя, подскочив от реанимационного разряда тока, — садится с резким выдохом, будто восставший из мёртвых, таращится до белёсых пятен перед глазами и обнаруживает себя на койке мондштадтского соборного госпиталя. И очень злобного Сугу напротив. — Вот так работает истинная энергия Электро, жалкий ты позер! — кричит он Яку в лицо, отняв от его груди ладонь — сквозь расставленные пальцы проскакивают едва заметные искорки. Яку болезненно шипит, закрывает глаза и валится на подушку. — На меня смотри, когда я с тобой разговариваю! — Суга ловит его за плечо и рывком сажает обратно. — Ты не разговариваешь, ты кричишь. — У меня есть причины, знаешь ли! Ты чуть не умер, и меня это выбесило! — Выбесило то, что в итоге я выжил? — В Фатуях своих выёбываться будешь, тебе понятно? — Сугу несёт уже не на шутку, и редко напоминающий о себе инстинкт самосохранения подсказывает не выводить его ещё сильнее. — А раз уж тебя принесли сюда, то будь добр лежать молча и слушаться своего врача! И Яку нехотя слушается — единственный человек после Нэкоматы, которому Яку позволяет вот так себя отчитывать и встряхивать, как нашкодившего котёнка. За спиной Суги молчаливой тенью возвышается Куроо — мрачный, будто только с похорон, но хотя бы не накидывается с воплями. Косится на снятый с Яку Глаз Порчи, лежащий на тумбочке на стопке сложенных полотенец. — Давно это у тебя? — Вот только-только в первый раз использовал. — Оно и видно. И ты решил начать за упокой и долбануть сразу два элемента? — Надеюсь, это выглядело круто со стороны. — Этот элементальный взрыв мог буквально разорвать тебя на части. — Не очень круто. — У тебя отказала половина органов, — могильным голосом припечатывает Суга. Яку шумно шмыгает носом, чтобы заполнить неловкую паузу. — Но ты всё починил, верно? — Естественно! Я бы и по кускам тебя обратно собрал только ради возможности надавать тебе по шее за твои выходки! — обычно мелодичный и медовый голос Суги искажается крикливыми нотками и срывается на рык. — Я знаю, что Царица раздаёт вам эти цацки вместо браслетиков дружбы, но влияние Глаза Порчи на владельца до сих пор до конца не изучено! Там настолько мутная и засекреченная херня, что даже какие-то крохи исследований у нас в Мондштадте можно найти только по сожжённым огрызкам документов! — У всех Предвестников есть Глаз Порчи, и что-то я не припомню, чтобы после каждого использования они отлёживались в госпитале. — А ты лично с каждым разговаривал, за руку держал, расспрашивал о самочувствии? Да что с вами, Фатуи, вообще не так?! Само название “Глаз Порчи” уже вроде как намекает, что эта штука опасна, нет? Какого хера ты вообще её на себя напялил? — С тобой, блять, забыл посоветоваться! — гаркает в ответку Яку, который после пробуждения разрядом тока тоже имеет право быть несколько раздражённым. Суга застывает как от удара под дых — смотрит со смесью разочарования, колкой обиды и готовности вытащить нож. Куроо сзади с шумом втягивает воздух, в напряжённой тишине выписывает круг от кровати до дверей и обратно. Держится, чтобы тоже не сорваться в драму, потому что тогда некому будет разнимать сцепившихся и спасать палату от стихийного возгорания. Яку очень хочет одичать окончательно и потрепать зубами подушку. — Прости, я и правда забыл с тобой посоветоваться, — признаёт он, опустив устало голову. Покачивается на месте и падает вперёд, утыкаясь лбом Суге в плечо. Суга теряется от внезапной смены настроения их разборок. Сдерживает гордо ответный порыв, не расклеиваясь так просто, но всё-таки сдаётся и обнимает. Бессовестно подкупается чужой потребностью в тактильности, которая из него самого прёт постоянно. — Тебе что, мало своей собственной силы? Зачем тебе инородная неведомая хуйня, которая ещё и непредсказуемо на тебя влияет? — причитает он, с каждым словом теряя накопленный гнев, сжимает объятия крепче и принимается укачивать. — Ты же у меня и так сильный, ты же мой крутой Пиро-мальчик, мой Пирожочек! Яку переглядывается с наблюдающим за ними Куроо — тот улыбается и пожимает плечом, мол, лучше терпи от него объятия, чем пинки и новые удары током, которые ты заслужил. Суга же под стать своей стихии — замкнёт резко, коротнёт чуть ли не до взрыва, а потом резко отпускает. — Ладно, — отстраняется он, понимая, что из злости скатывается в приступ сентиментальности, вздыхает тяжело и поднимается с кровати, одёрнув край мантии. — Куроо, хоть ты объясни ему, что он еблан. А ты, — Суга тычет в притихшего Яку пальцем, — прежде чем загадочно исчезнуть, отлежись хотя бы ещё полчаса, после твоих-то ран. Яку послушно кивает. Суга треплет его по голове, забирает с собой бинты, окидывает напоследок своего бедового пациента опечаленным взглядом и уходит за дверь. В палате остаётся Куроо — всё ещё с упрёком во взгляде, но какой-то более расслабленный после случившегося на его глазах примирения. Он тоже переживал, конечно — наверняка первый всех отпихнул и кинулся рыдать над раненым, хватая в судорожных всхлипах холодную руку. — Ты еблан, — спешит поделиться Куроо. Яку лишь пожимает плечами — если вам всем от этого легче. И всё-таки поразительно, сколько себе эти мондштадтцы позволяют — прикрываются байками о свободе и обзываются на уважаемых людей. — Слушай, — Куроо садится рядом, сцепив на коленях руки в замок. — Суга прав, Глаз Порчи действительно толком не изучен. Конечно, у вас в Фатуи наверняка больше информации, всё-таки вы эту дрянь и создали, но уверен, что даже у ваших безумных учёных с комплексом бога нет полной картины. И при этом я согласен с тем, что Царица вряд ли бы снарядила ценных ей подопечных чем-то столь смертоносным. — А ты умён. — Правильно ли я понимаю, что то, как тебя потрепало из-за первого использования Глаза, это явно какой-то исключительный и феноменальный случай? Или он поначалу всех так выкашивает, что-то вроде обязательного обряда посвящения? Или всё-таки это конкретно у тебя какая-то особая непереносимость? — Мне слишком лень сейчас обдумывать такие сложные запутанные вещи, — Яку ёжится от сквозняка и застёгивает пуговицы рубашки. — Я знаю, что с Глазом Порчи нельзя частить в использовании, что какие-то негативные последствия у него всё-таки есть. Вряд ли, конечно, все под этим делом полощут кровью пол, наверняка это только я так отличился. К тому же, как бы отвратительно мне ни было это признавать, я действительно мог переоценить свои возможности и просто перегрузил себя сочетанием двух элементов. — Я вообще не знал, что такой фокус возможен. — Не советую когда-либо пробовать, ощущения так себе, — Яку мрачно усмехается и пытается потянуться — внутренности будто вынимали просушиться на солнце и заботливо засунули обратно. — Ладно, хватит траура, мне просто нужно привыкнуть к этой шняге. Освоиться и выяснить, какие трюки под её воздействием можно вообще выделывать. Если что-то опять пойдёт не так, то ты сам слышал, что Суга готов меня собрать заново, даже если я вдруг решу запустить собой праздничный фейерверк. Мысли случайной вспышкой пролетают по цепочке — фейерверк-праздник-ночь-балкон — и Яку встревоженно озирается, как будто тот, кого он ищет, может прятаться где-то в комнате — сложен вчетверо в ящике одной из тумбочек, например. — Блин, а где Лев? — Я всё ждал, когда ты о нём вспомнишь. Где-то тут бродит, всё бегал паниковал, пока ты в отключке изображал отбивную. — Ох, он сильно переживал? Колонны вам не кидал с потолка? — Нет, но в какой-то момент мне пришлось приморозить его задницу к стулу, чтобы не маячил, — Куроо что-то опять загадочно высматривает в чужих метаниях и скрещивает на груди руки. — Я опять тебе вопрос наглый задам, но ты правда на полном серьёзе будешь рассказывать про череду удивительных случайностей? Будешь мне доказывать, что ты совершенно случайно попал в Фатуи, феноменально быстро добрался до Предвестников и, конечно же, абсолютно случайно закрутил роман с братом Царицы? Яку таращится на Куроо так, будто тот при нём смолотил политую мёдом курицу с ананасами — с ужасом и неверием. — Аж ты ж зараза вездесущая, ты откуда это узнал? — Я ж тебе говорил, что добуду любую информацию. Но я же её и надёжно сберегу, так что не переживай, трепаться не буду. — А я тебе в тысячный раз заявлю, что я в Фатуи только ради денег, в верхушке я оказался, потому что я охуенный, а Льва мне просто подкинули, я за ним не бегал и в штаны к нему с коварными целями не лез. — Лез только с благородными. — Да я вообще никак и никуда ему не лез! А о том, кем он приходится Царице, я узнал только после нашего возвращения в Снежную! И даже если бы у нас с ним что-то и было — а у нас с ним ничего нет — то я бы точно не использовал эту связь ради каких-то дворцовых интриг, потому что у меня нет таких целей и нет никаких планов на трон, ебучий ты боже! Куроо слушает очередные оправдания с нескрываемым восхищением. С раздражающим спокойствием вертит в руке конфискованный у Яку кинжал — тот выхватывает его злобно и прячет под подушку. — Если у тебя всё-таки назреет злодейский план, то пообещай, что я первый о нём узнаю. — Обязательно, только отстань от меня. — Правда, я не могу даже быть уверенным в том, что ты, если вдруг однажды Снежная приведёт в Мондштадт войска, потрудишься по нашей дружбе заранее меня предупредить. Яку невесело хмыкает. Ах да, любимый слон в комнате — не знать, чего ждать от завтрашнего дня и друг от друга, но не касаться этих острых краёв, отшучиваться и отмахиваться, как будто дни всегда будут ясными, и небо в алый будут красить закаты, а не подступающая с горизонта стена огня. И Яку смотрит на человека перед собой — на потерявшегося когда-то мальчика, притворяющегося мондштадтцем и любящего этот город всем сердцем, мечтающего весь континент свести в хоровод дружбы — и знает для себя точно, что убьёт за него без раздумий. Но если война однажды и нависнет над ними каменной плитой на ржавых цепях — то она точно не поставит их под один флаг. Куроо тоже чувствует эту осевшую между ними тяжесть — невысказанного, неминуемого и от них не зависящего — и переводит тему: — Я тут на днях разговаривал с одним Адептом. — Опять на свиданку бегали. — В общем, он упомянул, что ещё во времена войны был один отмороженный Архонт, который любил прикалываться и ронять с неба гигантские ледяные колонны. Они вроде как могли замораживать вокруг себя большую территорию и разносить целые военные отряды. Зрелище, думаю, было то ещё. Яку подтягивает на колени подушку, обхватывает задумчиво, пялится бесцельно на поставленные у изголовья кровати склянки лекарств. — А куда потом делся этот Архонт? — Вроде как был повержен и закован глубоко во льды Вьюжного Леса в Снежной. Наверняка до сих пор спит непробудным сном, — Куроо косится на Яку с таинственным прищуром, как обычно делает, когда делится какими-то особенными секретами. — Если, конечно, несколько лет назад его не разбудили Пиро-взрывы одного придурошного пацана. Яку чувствует неприятный холодок — от открытого окна, наверное. Куроо бы с этой своей тягой к соединению точек и тайным заговорам сходил бы погулял по полям за городом, чтобы угомониться, а то от него скоро волосы дыбом вставать начнут. — Что ты всем этим хочешь сейчас сказать? — Всего лишь восхищаюсь тем, сколько в истории бывает совпадений, — добродушно улыбается Куроо, похлопывает себя по колену и резко поднимается. — Ладно, позову тебе твоего бешеного. Только ведите себя здесь прилично, это всё-таки святое место. — Хорошо, будем вести себя неприлично только в твоём кабинете. — Ты же сказал, что у вас с ним ничего нет. — Я запутался в своих показаниях. Куроо смотрит на Яку раздражающе укоризненно — эта привычка строить из себя образец мудрости, как будто бы он никогда не творил глупостей и не выставлял себя дурачком с раскрасневшимися щеками. Он оставляет Яку подумать над своим поведением и выходит в коридор, через пару минут возвращается уже с Львом — тот заходит перепуганный и пялится на Яку так ошарашенно, будто лично принёс его в собор в виде кучки угольков, а сейчас искренне поражён, что кучку собрали обратно в его напарника. Куроо тактично собирается оставить их наедине и уже в дверях зыркает на Льва в смеси неверия и возмущения — редкий случай, когда кто-то оказывается выше него — оборачивается напоследок к Яку, по взгляду то ли желает удачи, то ли обещает в случае чего надрать обоим задницы — и выходит наконец-то из палаты. Лев медленно подходит к кушетке — с видом таким, будто пришёл проститься с доживающим последние минуты дедом. С топорщащимся хохолком у макушки, как будто дремал неудобно и упёршись головой в стену. — Ты как? — Как будто мною поиграли в мяч хиличурлы, но в целом держусь, — Яку слабо улыбается и кладёт на место подушку, накрыв дурацкий кинжал. Надо будет не забыть забрать, а то соборные сёстры очень удивятся. Они садятся на кушетку рядом, друг на друга стараются не смотреть и молчат по-дурацки, будто поминают кого-то. Странная вообще ситуация — сидеть вот так в неловкости на кровати, как будто натворили что-то не то, а на деле всего лишь Яку чуть не умер у Льва на руках, а потом ещё и для продления эффекта не приходил в себя чёрт знает сколько. О ужас, Яку ведь только сейчас вспоминает, что ляпнул Льву про свидание — ему явно лучше заклеивать рот, когда он пьяный или при смерти. — Глаз Порчи, который ты так себе хотел, обернулся против тебя, — заговаривает наконец-то Лев — на Яку не смотрит, разглядывая вместо этого ручки на ящиках тумбы. — Я видел, как он на тебя подействовал. Я не про твой дикий двойной элементальный взрыв, такой выброс кого угодно снесёт, но сама сила Электро будто калечила тебя. — Эффект первого применения, пройдёт, — отмахивается Яку, с момента своего пробуждения уже успевший подустать от накрученной вокруг него излишней драмы. — Если, конечно, это не какой-нибудь особенный Проклятый Глаз, каждое использование которого будет приближать меня к смерти, хах. Смешок сам срывается — ну не может Яку долго и всерьёз горевать, тем более над собой. Однако Лев его веселья не разделяет — смотрит пристально, непривычно серьёзный, будто поддевает незримое, выцепляя даже полумысли, стягивает кожу иллюзорной ледяной коркой. — Дар Царицы вручается сильнейшим для того, чтобы сделать их ещё сильнее, а не ослабить их, — говорит он и раздражённо цыкает, понимая, что повторяет всем известное и очевидное. — Алиса… Царица дорожит тобой, я это знаю, она бы не стала намеренно причинять тебе вред, — он оглядывает мельком палату, будто пробираясь сквозь путаницу мыслей, поворачивает голову и будто холодом пронзает — взгляда и голоса. — А если бы она вдруг и попыталась, то я бы ей не позволил. Яку смотрит искоса, запаздывая с реакцией, ведёт плечом и сгоняет с шеи озноб, отворачивается к окну от греха подальше. Их лежащие на кушетке руки соприкасаются — почти невесомо, но Лев это исправляет, цепляет мизинцем мизинец, осторожно и неспешно подбирается ближе и накрывает ладонью перебинтованную кисть. Момент в тишине, реальность в тумане и замедленном ходе времени — Яку считает секунды и сбивается. — Я правда страшно переживал за тебя, — рушит Лев общее молчание. — Ой ну хорош нагнета-а-ать, — Яку устало падает спиной на кушетку, закидывает руку и прячет лицо в сгибе локтя — и испуганно дёргается, когда рядом опасно продавливается матрас. — Ты куда?! — Я рядом, — Лев бесцеремонно укладывается следом, пристраивается под бок и тут же затихает, скрючившийся и всеми силами пытающийся занять как можно меньше места. — Побуду немного… Можно? Яку теряется с таких внезапных совместных полежанок — ещё и уши краснеют зачем-то — сопит и подтягивает Льва к себе, чтобы не шлёпнулся на пол, обнимает для надёжности и наглаживает по голове, как большого тёплого кота. Улыбается невольно, разглядывая исполосованную лентами лучей больничную стену. Вот оно, секретное оружие Снежной — два Предвестника свернулись кошачьим клубком на кроватке и чуть ли не мурчат, гроза всея Фатуи, хладнокровные каратели и сеятели смуты на тейватских землях. Осталось кому-то зайти и застать их, и можно навсегда прощаться с имиджем тёмной фракции и подаваться в барды-бродяжки. — Хочу сказать тебе кое-что важное, — бормочет Лев, тревожа повисшую идиллию. — А то сложно подобрать случай, нас то на миссию отправляют, то ты умираешь. — Ну так лови момент, пока я перед тобой и не надумал снова откинуться, — поторапливает его Яку, которому до ломоты хочется послушать, что там интересное для него приготовили, и в то же время хочется спрятаться под кровать и упорно делать вид, что он не понимает человеческую речь. Лев к совету прислушивается и ловит — момент и живого Яку рядом — набирает воздуха, будто перед прыжком в воду, и спрашивает: — Знаешь Храм Льва на Побережье Сокола? — Ну. — В мою честь построили. Яку созерцает в тишине покарябанный потолок, поднимается с тяжёлым вздохом и с решительным намерением уйти прочь. — Ладно, я не это хотел сказать, у меня другое к тебе важное, — Лев цепляет его рукой, не давая слезть, садится на кровати и смотрит встревоженно в глаза, будто в миг растерял все слова и мысли. Яку оборачивается в готовности как-нибудь пошутить, но подвисает сам, когда осознаёт, что между ними — сантиметры смешные и совсем не смешная пауза, неловкая заминка, для которой прошло непозволительно много секунд, и отстраниться даже не тянет, и взгляд сам скользит зачем-то по губам. Лев, судя по всему, ворочает в голове нечто подобное, потому что придвигается вдруг ближе, что можно разглядеть тени от ресниц, и такие расстояния уже не спишешь на случайность и не спасёшь натянутыми шутками. — Можешь ударить меня после этого, — у Льва голос вдруг садится и добавляет лишних мурашек на затылок. — Вот уж спасибо, что разрешил, — усмехается Яку, но вся весёлость улетучивается, едва Лев касается пальцами его щеки. Оно одновременно и ожидаемо, и притом колеблет реальность, замедляет и растушёвывает — не осозналось, а уже происходит, а ты никак не предотвратил, но Яку и не стал бы. Событий накопилось достаточно за последнее время, что это даже не выбивается из общего абсурдного сценария — сидеть на кушетке соборного госпиталя и целоваться с напарником, с Одиннадцатым Предвестником, с младшим братом Царицы, с Принцем, мать его, Снежной. Странные дни, определённо. Руки лезут сами, хватаются и тянут на себя, и Яку отстраняется первый, чувствуя, что его несёт слегка не туда. — Мне запретили здесь вести себя неприлично, — объясняет он строго. — А в других местах можно? Яку хмыкает, прикусывает расползающуюся дурную улыбочку, опускает взгляд и изображает деятельность, поправляя Льву воротник. — Это что у тебя такое? — Яку одёргивает на Льве полы плаща. — Серьёзно? Нахрена на тебе планер? — Ну разные же бывают обстоятельства, — Лев сглатывает и задирает подбородок, пока Яку шарит руками у него под верхней одеждой. — Вдруг какое-нибудь экстренное стратегическое отступление прыжком со скалы? — И что, прям хорошо летаешь? — Ну как сказать. — Ясно. У Яку зреет идея — идиотская по всем пунктам, но оттого и лучшая. Он смотрит на раскрытое окно — город по ту сторону размеренной суетой, небо безоблачное, закат вот-вот поползёт ржавыми ожогами с горизонта. Боги, ему не сидится на месте — потому что он чёртов Пиро, потому что ему надо жечь и гореть. И перекидываться на других, опаляя и охватывая необратимо. Спрашивает у Льва загадочно: — Нахулиганить хочешь? — Очень. — Тогда укради меня. Лев отвечает Яку озадаченным морганием, прослеживает его взгляд и вопросительно тычет пальцем в окно. — Прям туда? — Ага, — Яку встаёт с кушетки, натягивает сапог и осматривается в поисках второго, с кряхтением лезет за ним под соседнюю кровать, обувается и надевает плащ. — В Мондштадте уже никто не обращает внимание на появление Фатуи в городе, и это возмущает, знаешь ли. Пора всех удивить зрелищем. Лев осторожно проходит к окну, выглядывает наружу и залезает на подоконник — окна в соборе высокие и вытянутые, но ему всё равно приходится сгорбиться и пригнуть голову. Яку останавливается перед оставленным на тумбочке Глазом Порчи — хмурится настороженно, следит пристально, будто ждёт подвоха. Камень в ответ беззаботно подмигивает бликом — Яку молча забирает перчатку, натягивает поверх бинтов и застёгивает ремешок. — А тебя уже можно, — спрашивает неуверенно Лев, наблюдая за его сборами, — воровать в зрелища? — Я в порядке, — заверяет его Яку, забирается на подоконник и встаёт рядом, позволяя придержать себя за бок. — Отлежался, пора бы и проветриться, — он хитро прищуривается и закидывает на Льва руки, обвивая шею. — Ну и ты же позаботишься обо мне, верно? Лев ухмыляется — как только посмел — и вместо ответа прижимает Яку к себе, ловко обхватив одной рукой. Чертовски сильный, если подумать, и Яку как раз и думает — и ловит очередной налёт мурашек и кружащий голову восторг. — А тут ветер хоть есть? — Лев нелепо высовывает из окна смоченный палец. — Это Город Ветров, у них тут постоянно везде дует, погнали, — Яку нетерпеливо машет рукой, подгоняя. Лев с хихиканьем цепляется за раму, чтобы не вывалиться наружу раньше времени, возится и выправляет из-под плаща сложенный планер. За дверью слышатся шаги и голоса, и Яку с дурашливым озорством похлопывает Льва по плечу, чтобы поторапливался. — Я тебе говорю, они там ебу… — открывший дверь Куроо испуганно кидается в сторону окна. — Вы куда собрались?! — Срочные злодейские дела, не можем остаться! — Яку одной рукой виснет на Льве и другой посылает вошедшим воздушный поцелуй. — Спасибо, что подлатали мою тушку, в следующий раз угощаю всех в таверне! — Ты не убейся до следующего раза, чудила, — Суга скрещивает на груди руки и приваливается плечом к дверном косяку, смотрит со смесью упрёка и восхищения — лучшее благословение. — Вот уж сошлись два придурка, — обречённо вздыхает Куроо, боясь шагнуть ближе и спугнуть беглецам равновесие. — Берегите друг друга, бестолочи! Лев решительно кивает, покрепче перехватывает вцепившегося в него Яку и прыгает в окно. Они с криком пролетают пару этажей вниз, затем их резко подбрасывает вверх — раскрывшийся с шумом чёрно-красный планер ловит воздушный поток и парит над лающими собаками и визжащими детьми, взмывает на ветру над крепостью городских ворот и летит в сторону Гор Буревестника, унося на крыльях две слившиеся фигуры — мельчающие до чёрной точки в небе и сверкнувшие на прощание остроконечной звездой. В Снежной не уследить за сменой сезонов, а в тронном зале никогда не определишь, какое сейчас время суток по ту сторону дворцовых стен — стены, отвергающие свет и тепло так же, как им противится и сама Крио Архонт. Но даже в царстве вечной зимы случаются перемены — светает раньше и темнеет позже, солнце хоть и по-прежнему не греет, но выглядывает всё равно чаще, выкрашивая дневное небо в оттенки бирюзы и лаванды и проливая на заснеженные просторы россыпи искр. Для жителей Снежной, не имеющих возможности путешествовать и не знающих других пейзажей, эти перемены — как иллюзия пробуждения, незримая точка для отсчёта чего-то нового, случайно прорисовавшиеся улыбки и нанизанные на пальцы лучи. Расцветающее тепло не вокруг, а внутри. — Всё-таки я оказалась права, посчитав, что именно ты способен раскрыть боевой потенциал моего дражайшего брата, — Царица задумчиво вращает запястьем, и вокруг её пальцев неспешно кружат снежинки. — Сомневаюсь, что главная сила Льва заключается в спасении меня, — осторожно возражает Яку, наблюдая за крошечным снежным вальсом. — Бойца раскрывает бой, а не валяющийся рядом вышедший из строя напарник. — Согласись, всегда легче почувствовать гнев и позволить ему управлять нами, — Царица смахивает снежинки и склоняет голову на подставленную руку. — Но вот поддаться рвению спасти, пробудить в себе способность защитить в решающий момент… Гораздо любопытнее поворот, как по мне. Ты наверняка и сочетание ваших элементов воспринимал как-то поверхностно, а я лично вижу в этом нечто более интересное, нечто философское даже, — на ладони свободной руки Царицы возникает вращающийся ледяной кристалл. — Лёд, может, и противоположен огню, но разве не лёд способен остудить огненное и пылающее? Успокоить и усмирить, пусть и слегка? И разве не огонь способен в чём-то скованном и оледеневшем разжечь и распалить силу, о которой сам её носитель мог не подозревать? Царица щёлкает по кристаллу пальцами, и тот плывёт навстречу Яку — ловит он машинально, погружённый в раздумья над услышанным, нагревает руку и смотрит отрешённо, как плавящийся кристалл размывается в гранях и тает на его ладони. — Я как-то даже и не думал о нас… О нашем в дуэте в таком ключе. И теперь мне как-то тревожно. — У тебя просто не было времени поразмыслить над всем этим глубже, — Царица улыбается, явно довольная собой и как никогда оживлённая. — Хорошо, что у вас обоих есть я. Яку смотрит на неё с привычным спокойствием, хотя в последнее время ему всё сложнее держать перед ней даже дежурную улыбку — и он не понимает до конца, с чего бы ей быть к ним со Львом благосклонной. У Царицы свои мотивы. Её ведь когда-то называли Богиней любви — утерянный титул той, кто теперь находит жизнь в интригах и раздоре, а покой — в холоде и вечной мерзлоте. Горькая ирония их и без того смехотворного мироздания. — Выходит, что твоё первое использование Глаза Порчи прошло не совсем гладко, — возвращает Царица к недавним неприятным событиям. — О, пустяки, всего лишь незначительные трудности, — Яку опускает детали и не упоминает, как откашливал на пол собственные лёгкие. — Если вы хотели избавиться от меня, то вынужден вас разочаровать. — Ну что ты, и в мыслях не было тебе вредить, — под маской Царицы никогда не разглядеть глаза, но Яку чувствует на себе их пристальный и леденящий прицел. — В будущем ты мне ещё очень пригодишься. Яку не знает, что кроется за этими словами — отведённая ему особая роль в великих планах или же намерение однажды просто пустить его безжалостно на убой. Он поглядывает на заключённый в перчатке Глаз Порчи — пурпурный камень мерцает от проскользнувшего отблеска, будто взывает и ждёт — убирает руку за спину, отгоняя странное наваждение. И склоняет голову в преданном поклоне. Они стоят на отвесном краю разрушенного каменного моста — как трамплин для прыжка в манящие ледяные воды, шум потока и изломы лучей под углом с радужными отсветами. Безмятежность и идиллия, если не учитывать ситуацию. — Предлагаю сыграть в “горячо-холодно”, правила поймёшь по ходу, — Яку неторопливо курит и отводит руку с сигаретой в сторону, стряхивая пепел. — Твоя главная задача — не выёбываться, понял? Пойманный ими чужак пытается прожечь Яку взглядом насквозь — бесполезные гляделки с человеком, который в ответ может прожечь настоящим огнём. Он обездвижен льдом, закован в него по шею, не предпринимает каких-либо попыток выбраться — гордое смирение, достойное принятие неизбежного и прочий навязанный с ранних лет пафос. — Итак, — Яку торжественно хлопает в ладоши, — что шпион из Иназумы забыл на землях Лиюэ? — То же, что и вы, Предвестники из Снежной, — последние слова чужак выплёвывает с особым презрением. — Ну лично у нас тут свидание, а вот твои цели кажутся весьма сомнительными. Иназумец кривится с нескрываемым отвращением. Яку хмыкает и переглядывается со Львом — тот вертит в руке цветок глазурной лилии, всем видом демонстрируя, что даже непредвиденные обстоятельства не спугнули ему романтический настрой. — За Предвестниками следим, значит. А нахрена? — Яку вопросительно склоняет голову на подставленную руку. — Вы нас убивать потихоньку будете, или пока просто наблюдаете за обезьянками? Выясняете, как мы себя ведём? — Ты действительно самонадеянный идиот, если веришь, что я так просто начну с тобой задушевно беседовать, — шпион презрительно морщится от мазнувшего по нему дыма. — Холодно, — Яку мрачнеет, и Лев как по команде сковывает допрашиваемого ледяной коркой, зубцами вонзающуюся тому в горло. — Я да, я надеюсь, что мы быстро обсудим все неясные моменты между нами и разойдёмся каждый по своим делам. Ну так что же? Ты за нами просто следил или собирался напасть? — Пока мы только следим, можете расслабиться. — Во-от, теплее, — Яку заботливо прикладывает руку ко льду и растапливает зубцы, позволяя шпиону свободно продохнуть. — Ну, раз ты давно за нами наблюдаешь, то наверняка успел убедиться, что ведём мы себя плохо. Лев безучастно отворачивается в сторону, усмехается скалистым вершинам на соседнем берегу. Пленник их веселье не подхватывает — странно, видимо, слой нетающего льда замедляет реакцию и чувство юмора. Яку продолжает их увлекательную беседу: — И что же это получается — Иназума снова зашевелилась? Навели у себя порядок, и теперь зараза поползла по всему Тейвату? — Фатуи заполонили города, как полчища крыс, и ты будешь мне что-то предъявлять за вездесущесть и несоблюдение границ? — М-м-м, горячо, — Яку плавит лёд насквозь и прижигает показавшееся плечо, скучающе слушая сдавленный вскрик. — Не складывается у нас разговор. Причём только по твоей вине, что огорчает. Лицо шпиона расчерчивает белёсый шрам — отпечаток битв, эхо заколоченной воинствующей страны, где кровь рекой и луна режется о лезвие катаны. Они со смертью на “ты” и сами решают, когда и как умирать — чужим и самим себе, они верны правителю до конца и во избежание позорного и бесчестного конца расправляются с собой сами в возведённом в культ ритуале. Чёртовы самураи с их чёртовым Бусидо, Яку знает их заскоки наизусть — сам когда-то хотел стать одним из них. — Как дела у сёгуна? До сих пор не все дома? — интересуется Яку с беззаботной улыбкой, будто расспрашивает про старую подругу. — Затянулась же у неё паранойя — подумать только, за последние пятнадцать лет ни одного нового носителя Электро. Так и потеряем целое поколение. — Ну а Царица, конечно же, само воплощение благоразумия, — иназумец кривовато усмехается рассечённой губой. — Выискивает сбежавших Архонтов, высылает своих людей в каждый уголок континента, помешалась на власти и пытается заставить свой народ любить её, хотя сама давно лишилась каких-либо человеческих чувств. — Это так смешно, когда прислужник сёгуната говорит о человечности, — Яку не сдерживает восхищённый хохоток, отпихивает подальше замелькавшие в голове образы — ночь-резня-все-стены-в-крови. — Но всё-таки как-то невежливо обсуждать дам за глаза. Тем более знаешь же, как поговаривают — всё они слышат. — Зато от меня ты не услышишь ни слова, я лучше сам отрежу себе язык, чем выдам тебе хоть что-нибудь. — Ах да, путь самурая, кодекс и правила, помешанность на сеппуку, нездоровая мания облачиться в белые одеяния и красиво выпустить мечом наружу собственные кишки, — Яку понимающе кивает и с мечтательным видом выдыхает дым взмывшей в небо змейкой. — Какое трогательное проявление благородства и чести для столь прогнившей страны. — Не тебе говорить о прогнившей стране, Предвестник, — цедит шпион сквозь зубы, блеснув испариной на виске. — Закат Снежной не за горами, в то время как Иназуму ждёт расцвет новой эпохи. Яку насмешливо фыркает — эпоха запугивания, выстроенная на костях и крови. Страна солнца, восходящего на эшафот. Отец когда-то грезил о свободе — для их страны, для не знавшего смены власти поколения. Помогал тайно мятежникам, ввязывался в заговоры, шёл на риски ради благополучия семьи — и в итоге не уберёг от правительственной расправы ни семью, ни себя самого. И в свои последние секунды наверняка надеялся лишь на то, что старший сын не вернётся до того, как убийцы покинут их дом. Яку докуривает и отшвыривает окурок, цыкает раздосадованно и достаёт из-за спины меч — разговоры у него сегодня и правда не клеятся — заносит над пленным и произносит сцеженным голосом: — Запомни же перед смертью, самурай, — Иназума падёт в огне. Он рубит с чёткостью искусного палача — обезглавленное тело слетает с разбитого края моста, падает камнем в воду и уносится течением горной реки. Яку безразлично смотрит вниз на раскол пенящихся волн о камни, медленно убирает меч на место и ещё пару мгновений улавливает перед глазами смутные расплывчатые видения. Вспоротые воспоминания заходятся и дребезжат поддетой водной гладью и медленно стихают под обоюдное молчание. Лев держится рядом и первый не заговаривает — не нарушает тишину, даёт время уложиться в голове мыслям, растревоженным внезапным приветом с родных проклятых краёв. Яку понял за последние дни — при всём его шалопайстве с ним бывает на удивление спокойно. Как в ту ночь в палатке, когда Лев коснулся холодной ладонью его горячего лба. — В Иназуме красиво, ты знаешь? — Яку задумчиво поглядывает на разлохмаченные края розоватых облаков. — Там небо будто ближе и закаты краснее. Ещё иногда я скучаю по цветению сакуры. Да, о сакуре пишут в энциклопедиях и путеводителях, её рисуют на открытках и ей посвящают стихи, тошнит уже от этого дерева наверняка. Но сакура действительно стоит того, чтобы о ней трещали и везде увековечивали. Лев ступает вперёд и встаёт напротив — тень ложится и укрывает сплетённой из сумрака вуалью, заграждающая и оберегающая. — Мы можем съездить туда как-нибудь, — рука проводит по щеке, оглаживает осторожно холодом пальцев, как случайный порыв ветра. — Вместе, если ты когда-нибудь захочешь. — Захочу, — Яку невольно склоняет голову и ловит касание, пока не ускользнуло. — Заодно напомнишь мне, что моя страна может ассоциироваться с чем-то хорошим, а не только с безысходностью и смертями. Лев смотрит на него с настораживающей внимательностью. Всё пытается разглядеть, где берёт начало этот скрытый внутренний разлом, где не зажило, где под росчерками шрамов прячется тот самый спасшийся бегством мальчишка, буквально в ладонях принёсший огонь на заснеженные земли. С этого умиляет и горчит одновременно — Яку посоветовал бы ему не искать живого там, где всё выгорело, отболело и поросло мхом. — Фу, нас отвлекли, не люблю такое, — Яку всовывает руки в карманы, разворачивается и уходит по мосту обратно на холм. Лев не донимает его расспросами и не уводит глубже в тему, бросает напоследок взгляд на шумящие воды и идёт следом. На развалинах храма их ждёт раскрытый сундук, выволоченный по ступенькам наружу из скрытого подземного склепа. Яку на спор сунулся решать очередную загадку для искателей древних богатств — и виновато развёл руками, когда замурованный монумент поддался и повернулся, открыв проход в сокровищницу. — Ты всё-таки оставишь Гильдию без работы, — вздыхает Лев, даже не пытаясь скрыть восхищение. — Не моя вина, что они такие тормознутые, — Яку садится на край сундука и без зазрения совести перебирает драгоценное добро — не заберёт и половину из найденного, но всё равно по-дурному доволен, что в очередной раз расщёлкал головоломку древних и оставил без добычи ныне живущих. Среди блестяшек и позолоты ему приглядывается кубок в виде черепа, который он сразу забирает в качестве сувенира для Суги — пусть ест из него мороженое во время панихид. Главное, чтобы на кубок не нацеплялось какое-нибудь древнее проклятие, хотя это не так уж и страшно — зараза к заразе не пристаёт, и Суга уж точно посоперничает с любой порчей. — И всё-таки, — Лев с озадаченным видом подносит к уху висячую серьгу, примеряя, — мы действительно тащимся в Лиюэ ради Фестиваля Фонарей? — Нет, мы держим свой путь в Лиюэ, потому что именно там моё чутьё подсказывает мне искать Гидро Архонта, — Яку надевает на руку несколько золотых браслетов и вертит запястьем, слушая задорное звяканье. — Ну и да, я хочу на праздник, что в этом такого? Ты вообще знаешь, какое у них праздничное меню? Все деньги спустим в ресторанах. — Я сразу понял, что ты не случайно подобрал даты. — Пользуюсь служебным положением, нагло и бессовестно, — Яку скидывает украшения в сундук, упирает в бок руку и наклоняется смерить Льва подозрительным прищуром. — А что, имеете что-то против, Ваше Высочество? Лев круглит глаза на неожиданное обращение, явно ждёт подвоха и заодно щелбан. Отворачивается будто растерянно и оглядывает сундук, достаёт вдруг из сваленного барахла корону в самоцветах и надевает её на голову Яку. Поправляет слегка, отстраняет осторожно руку, любуется. Теперь очередь Яку удивляться — внутри что-то царапнуло, колыхнулось и расцвело, под ключицей гудит и колотится, и опять как назло не придумывается ни одной подколки. — С тобой хоть на край света, — улыбается Лев — обожание бесконечное, о которое разбиваться, зажмурившись и слетев с обрыва. — Не заговаривайся, хороший мой, — Яку быстро выходит из ступора, придерживает рукой корону и хулиганисто щипает Льва за нос. — А то сам знаешь — я могу нас завести даже дальше. Смесь романтики и угрозы — вот это молодец, вот это Яку умеет придать изюминки трогательному моменту. Но Льва сказанное нисколько не пугает — даже глаза загораются чем-то озорным и безрассудным, обрекающим их обоих на непоправимое. Внезапно напоминает о себе Глаз Порчи — сковывает руку секундным разрядом, который Яку игнорирует, незаметно сжав кольнувшие пальцы в кулак. Камень порой ведёт себя странно — будто просит обратить на себя внимание, будто призывает к чему-то, будто живой. И оно помнится до сих пор — чужеродная переполняющая сила, сплетённая в неосязаемый миг с его собственной, слияние двух элементов, которое снова хочется испытать. Яку не забыл, чем для него обернулось первое и последнее использование, но он не упустит возможности попробовать вновь — просто пока дни на штиле, и подходящий случай не подворачивается. Возможно, Глаз Порчи со временем затронет его рассудок, и привычного огня станет мало — искалеченное сознание охватит пламя власти, мести и безумств. Возможно, в Иназуму однажды придёт война — возможно, именно Яку будет тем, кто её туда приведёт. Возможно, у Куроо тоже есть свои секреты — у человека, знающего язык павшей от проклятья цивилизации, чьи упоминания вычищены из всех тейватских библиотек, явно есть истории не на один вечер откровений — и время раскидает их с Яку по разные стороны фронта, и у обоих не дрогнет рука скрестить мечи. Возможно, их всех просто сотрёт в пыль достигший пика своей силы Орден Бездны, и свихнувшиеся Архонты будут смотреть с гор на горящий континент и смеяться, давясь ядовитым дымом. Но сейчас небо даже не темнеет к грозе, всё внутреннее взывает потянуться навстречу и переплести пальцы, украдкой нашёптанные предсказания говорят о том, что будут звёзды над головой и на стеклянной глади бескрайнего озера, будут огни дальних берегов и огни в смеющихся глазах, будут закаты на террасах, маяки фонарей и горящие хвосты комет, и солнце однажды взойдёт над руинами, осколки павших цивилизаций отбросят тени на изумрудную траву, и ветер пронесётся по лугам с призрачным отзвуком флейты. И будет весна.