Ad Infinitum

— Проснись и сияй, светлячок. Это твой особенный день! Дилюк резко вскакивает, ударяясь лбом обо что-то острое. Для начала это больно. Но самое раздражающее, что что-то оказывается подбородком Кэйи. И из-за этого всё рушится. Этот ублюдок. Его кулаки сжимают одеяло. Он пристально смотрит на эту змею, он изо всех сил пытается контролировать своё дыхание, он всё ещё может услышать раздражающий монотонный голос Кэйи в месте, что когда-то было их домом, подначивающий его, насмехающийся над ним, разламывающий его, пока… — Ого, это что за взгляд? — спрашивает Кэйа, потирая подбородок. Эту наглость. — Я сказал тебе убираться и никогда не возвращаться, — шипит Дилюк, отбрасывая простыни. Так он избавит свою прислугу от пятен крови. — То, что случилось ночью, было милосердием. Не думай, что сможешь вернуться сюда, наплевав на всё, после всей этой лжи, ты, предательский кусок говна, ворвавшийся в мою комнату не менее… — Эээй, эй, притормози. Давай сначала, — Кэйа поднял обе руки в умиротворяющем жесте. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь. — Не прикидывайся тупым со мной! — прорычал Дилюк. Рык сотрясает всю комнату, когда он спрыгивает с кровати, языки пламени лижут кончики его пальцев. Кэйа вскакивает на ноги. — Успокойся, ты сожжёшь тут всё до тла, если не остановишься… — Тогда я займусь тобой снаружи. Как проклятым Архонтами животным. — Во-первых, ауч, ты ранил меня в сердце, — Это вздрагивание выглядит почти убедительно. — Во-вторых, снаружи? На улицах, где каждый житель Монда станет свидетелем моего убийства? — Дилюк моргает. Что? — Не торопись, дружище, приди в себя. Давай. Я подожду. — Что… Не думай, что сможешь… — В своей неописуемой смеси ярости и замешательства он не набрасывается на Кэйю, когда тот подходит и хватает его за плечи, разворачивая лицом к окну. Он лишается дара речи от такой полнейшей дерзости. А затем он смотрит. — Приятная суета, верно? — спрашивает Кэйа. Дилюк почти слышит его улыбку, это сводит с ума. — Убьёшь меня там, средь бела дня? Капитан ты или нет, но ты окажешься в затруднительном положении. На улицах Монда, недалеко от городской усадьбы Рагнвиндр, действительно большая суета. Где он определённо не засыпал этой ночью. Он не заперт в спальне на третьем этаже на винокурне. Ни Аделинда, ни Эльзер не колотят в дверь, пытаясь вытащить его из промокшей под дождём одежды. Нет кинжала, недовольно брошенного на подушки, нет наполовину написанных в приступе ярости небрежных заметок на столе. — …Я не понимаю, — хрипит он. — Хм… Я тоже! — щебечет Кэйа, прежде чем весело похлопать его по спине. — Почему бы нам не начать с того, зачем тебе вообще даже в голову пришло убить своего самого лучшего друга на всём белом свете. Челюсть Дилюка несчастно дёргается для ответа. Миллион мыслей вертятся на кончике языка, и ему нечего сказать. Не с чего начать. Но затем: — Мальчики? Что за суматоха? Этот богатый баритон сотрясает Дилюка до паралича. Это… невозможно. Несбыточно. Он наблюдал, как этот человек умирает, он… собственными руками… — Мои соболезнования, старик, — говорит Кэйа, объявляя о появлении этой абсолютной неправдоподобности. — Кажется, в вашего сына вселился самый угрюмый дух. Во имя бороды Барбатоса. Крепус Рагнвиндр, его отец, стоит в дверях. Невредимый. Улыбающийся. Разговаривающий. — Вот как? — спрашивает мужчина, его глаза светятся любовью. Живой. Дилюк издаёт что-то опасно близкое к всхлипу, когда он, споткнувшись, делает шаг ближе. Его дыхание прерывистое. Его голос ломается самым неподобающим образом, когда он, наконец, произносит: — …Папа? Веселье тут же исчезает с лица отца. Ряд деталей должен был предупредить его о несоответствии всего этого. На бедре Кэйи не раскачивался Глаз Бога, его собственный Глаз Бога всё ещё был в его хватке, чистая, неподдельная абсурдность событий, которые, как он думал, случились. Что угодно из этого могло бы его насторожить, до того как вошёл Крепус, но результат неизменно тот же. Он ревёт. Он плачет как чёртов ребёнок. Но это не имеет значения, потому что он плачет в плечо своего отца, и это стоит немного гордости и больше. — Ночной кошмар? — наконец спрашивает Крепус. — Думаю, да, — хрипит Дилюк. — Ты… ты умер, — Это ещё не всё, но мужчина выглядит достаточно обеспокоенным. — И Кейя, — Его друг мельком поднимает голову от отжимания тряпки от слёз. — Ты… ушёл. Мастер Крепус хмурится в тишине. Беспокойство царит в комнате на протяжении долгих минут, пока Кэйа, благослови его господь, не разбивает его своим обычным хорошим настроением. — Ну, теперь ты знаешь, что это невозможно в реальности, — говорит он. — Твой старик, очевидно, бессмертный, — Дилюк фыркает, — и я никогда тебя не оставлю. Капитан. Фырканье превращается в смех. Немного расстроенный от срыва. Немного беспокойный от воспоминаний об ужасном сне, но настоящий. И с теплом отца — тяжестью руки на его плече, поддерживающей его сейчас, — и безупречной поддержкой его лучшего друга (сегодня в виде чистой тряпки, брошенной ему в лицо), он готов. Пора встретить своё восемнадцатилетие. Идти по залам Ордо на одну четверть спокойно и на три четверти пытка. Эхо того предательства нестройно отражается от стен, когда друзья и коллеги останавливают его переброситься парой слов, короткое «С днём рождения» здесь, маленький подарок там. — Капитан Дилюк, доброе утро. — Лейтенант Джинн, вольно, вольно. Как дела? — Занята, как и всегда, — говорит она, и это вызывает у неё лёгкий смешок. — Счастливого совершеннолетия! Конечно, я подготовила тебе подарок. — Не стоило, правда, нашей дружбы уже достаточно. Мы знаем друг друга целую вечность. — Тем больше причин подарить тебе что-нибудь хорошее, Дилюк. Я могу только надеяться, что это удовлетворит твой взгляд, с учётом твоей проницательности в работе с металлом. …твоей проницательности в работе с металлом… Страх скапливается в его животе, словно раскалённый свинец. Она протягивает ему подарок, и он едва ли не роняет его. — Новый кинжал для новоявленного мужчины! — говорит она, сияя. — Твой прошлый выглядел немного старым, так что целое подразделение собралось, чтобы выковать его для тебя. На рукояти и навершии инкрустированы гранаты, видишь? Они символизируют страсть и силу. Я подумала, что они подойдут, особенно по цвету. О, он хорошо знаком с этим цветом. Он печально изучал его глубину в свете свечей, но это было в… Нет. — С-спасибо вам, Джинн, — он крутит лезвие в руках. — Он прекрасен, — Так и есть. — Я всегда буду им дорожить. После того как запрёт его в ящик на несколько дней. Он пристёгивает эту штуку на свой пояс, чтобы пощадить её чувства, а затем сбегает самым достойным способом, которым может. Он чувствует себя плохо из-за этого? Да. Джинн одна из немногих самых близких и самых заботливых друзей, но его ответный страх не способствует разговорам. Совпадение. Так и должно быть. Это невозможно. Невозможно. Попытка похоронить себя в бумагах не помогает; всё ощущается болезненным напоминанием, но Кэйа всегда говорит, что он настолько любит совать нос в чужие дела, что может заполнять бумаги во сне, верно? Верно. Несколько часов спустя его маленький кризис прерывается стуком в окно. Лёгок на помине. — Пожалуйста, пользуйся дверью, как нормальные люди, — говорит Дилюк, как он надеется, ровным голосом, открывая окно в свой кабинет на четвёртом этаже. Сумасшедший одаривает его улыбкой, которая смогла бы очаровать инспектора Эроха. На самом деле, нет, спасибо, даже самое унизительное воспоминание об этом гадёныше вызывает призрачные мурашки на спине Дилюка. — Не будь таким, солнышко, — говорит Кэйа. Он поднимает бумажный пакет. — Угадай, кто принёс обед! Желудок Дилюка урчит. — Некультурная скотина. — Вижу, ты всё ещё немного раздражённый. Как раз наоборот. Обзывать и на самом деле совсем не иметь этого в виду — на самом деле не поддерживать это откровенной и глубокой убитой горем искренностью — ощущалось чудом после той небольшой встряски. Дилюк пытается улыбнуться. Это получается на удивление легко. — Хочешь присоединиться ко мне на твёрдой земле, Кай? Кэйа смеётся. Этот звук посылает успокаивающую волну по нервам Дилюка. Всё хорошо, всё в порядке, особенно когда Кэйа может усесться на подоконник и дёргать бровью как на редкость любвеобильный шут. — Вообще-то я надеялся соблазнить именинника. Только на небольшой перерыв. Дилюк хихикает. — Какая смелость — похитить твоего старшего офицера. — Это не похищение, если всё по взаимному согласию, верно? — Кэйа начинает закрывать окно снаружи, но прямо перед тем, как створки закроются со щелчком, он говорит, — Встретимся снаружи! На том месте. А потом Дилюк с нежностью наблюдает, как он спрыгивает с подоконника. Этот замечательный идиот. Кинжал, бумажная работа; они заставили разум Дилюка рассыпаться. Но мчащийся по улицам Кэйа, запинающийся от истерики, приземляющийся на ноги под колокольней, когда люди указывают на него, машущий, хлопающий со смехом «С днём рождения, мастер Дилюк» с земли? В его кошмаре Кэйа прокрался в его кабинет нормальным путём, бросив бутерброд из «Охотника» для быстрого перекуса. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее вернёмся домой, обосновал он, пожав плечами. Так намного лучше. И, наверное, более важно, совершенно ново. — Твои шашлычки! — говорит Дилюк, когда фруктовый аромат фирменного блюда Кэйи поражает его чувства. — Я думал, что ты сегодня занят; где ты нашёл на них время? — Я всегда найду время, когда дело касается тебя, светлячок, — говорит ему Кэйа с движением, которое Дилюк посчитал бы за подмигивание, если бы не повязка на глазу. Дилюк закатывает глаза. — Ха-ха. Хорошая попытка. — Ах! — Кэйа хватается за грудь. — Клянусь, я ничего больше не сделаю для тебя. Доедай, ты, неблагодарный негодяй; мне нужно позаботиться о своём разбитом сердце, — Дилюку приходится сдерживать смех, чтобы не сказать что-то ещё. Шашлычки Кэйи. Аппетитные, необычные, бесподобные, очень вкусные, как всегда… и сделанные только для него. Вау. — …Спасибо, Кай. Правда, — говорит он. — Я не просто мило болтал, — Улыбка Кэйи — подарок Архонтов для Дилюка. — Для тебя? В любое время. С колокольни открывается великолепный вид на город. Всё кажется далёким и маленьким. Шум рынка приглушён на фоне ветров на высоте, когда зелень Монда выглядывает из-за стен. Когда сбоку от него развевающиеся тёмно-синие волосы, озорная улыбка, окрашенная удовлетворением после хорошего обеда, царственного медного цвета кожа, сияющая под солнцем, когда тень от выступа проплывает мимо них. Свет красиво обрамляет Кэйю в профиль. — Прости за утро, — в конце концов говорит Дилюк. — Без проблем. Я больше волновался за тебя, чем за что-то ещё. Дилюк может считать себя одним из счастливчиков, в чьих жизнях есть Кэйа. Он сытый. Он перекидывает ноги с края платформы на колокольне, и они ненадёжно свешиваются рядом с ногами Кэйи над пропастью. Полуденная жара окутывает его лёгкой дымкой, когда следующие слова произносятся больше из-за праздного любопытства, чем подозрений. — Ты ведь не станешь… скрывать от меня что-то важное, верно? — спрашивает он после многозначительной паузы. Глупый вопрос. Глупый, глупый, очевидный вопрос. Почти половину своей жизни он слышал о Кэйе и Каэнри’ах. Из сказок, из коротких, запинающихся, обижающих анекдотов, из тихих перешёптываний между персоналом, когда они думали, что он не слышит. Или когда они знали, что он слышит, но им просто было всё равно. Дилюк ненавидит признавать, что эти предрассудки так коварно проникли в его подсознание, что он даже придумал подобный заговор в ночном кошмаре. Но это всё ещё заманчиво. Спросить. Губы Кэйи дрогнули. — …Я сказал тебе, что играю за обе команды, как только сам это понял, светлячок. Дилюк фыркает; так и было. — Это было неловко, — Ужасно. К счастью, разговор был коротким. — Я хотел умереть. — Именно поэтому это было удивительно, но знаю, знаю, не все получают удовольствие от встряски социума, — говорит Кэйа. — Однако я хочу сказать. Я? Скрывать что-то от тебя? Дилюк чувствует нежный толчок плечом Кэйи, и это приятно, в ветрах на вышине и приятной полуденной дымке. Это так приятно. Его губы почти беззвучно произносят: — Никогда. После Кэйа тайком провожает его обратно в кабинет. На самом деле, никто не собирается их допрашивать; в конце концов, сегодня день рождения Дилюка. — Когда-нибудь ты поранишься, — говорит Дилюк ему, когда тот стоит одной ногой на твёрдом полу, а другая высунута в окно. Озорной смех наполняет комнату. — Нет, если я буду осторожным, — тянет Кэйа, лениво помахивая рукой. Звучит немного неестественно, но Дилюк приписывает это всем тем бумагам, которые этот наглый человек, без сомнения, до сих пор откладывал. — Удачи в остальной работе, капитан. И с днём рождения! А затем он падает с подоконника, и предательский хлопок раскрывшегося планера — единственное доказательство, что друг Дилюка не умер внезапно. Он закрывает окно и улыбается. Воздух тяжел от влаги, когда он направляется к старому «Ангелу». Это не зловеще, убеждает он сам себя. Он уже несколько недель знает, что будет дождь; он планировал это и всё такое. Несмотря на необъяснимую нервозность, слабый свет свечей в таверне всегда его успокаивает. — А вот и мой сын, — говорит его отец из-за барной стойки. — Эй, парни, он пришёл! Дайте я представлю вам новоявленного сегодня мужчину! Завсегдатаи окружают его. Они тащат его к столу, где один из них, Арчи, если он правильно помнит, начинает высмеивать бармена своим ужасающе фальшивым тоном, и это всё прекрасно и весело, пока они не чокаются… — ТВОЁ ЗДОРОВЬЕ!!! — Поздравляю, мастер Дилюк! — бормочет Арчи. — Ты теперь уже взрослый!!! Желудок Дилюка падает. — Давай, выпей! Спасибо, но… я откажусь на этот раз. Верно, верно, забыл, что ты ещё на службе… Он сглатывает. — Откажусь, спасибо вам, — говорит он. — Я должен быть на службе. Он не хотел, чтобы это было смешно, но они всё равно смеются в ответ, и он старается улыбаться изо всех сил. — Веееееерно. Что за служба — провожать себя домой, — Ещё один взрыв смеха за столом. Эти парни всегда больше походили на типаж людей Кэйи, и Дилюк ловит себя на обиде на своего лейтенанта за то, что тот так тянет время. Иметь его присутствие рядом, чтобы господствовать над этой толпой, чтобы окончательно сломать это ощущение повтора, это было бы огромным даром. — Тогда мы все должны быть рыцарями, э? Хорошо, лёгкая работёнка, — Больший шум. Дилюк вздрагивает. — Ха-ха-ха, ладно, парни! — вмешивается отец. — Не ссорьтесь с добрым капитаном. Он неплохо работает в этих краях, что скажите? — Совершенно верно! Единственный, кому не насрать! — Вот это да, спасибо, — невозмутимо отвечает Дилюк. Или, по крайней мере, пытается сохранить невозмутимый вид; он подавляет дрожь на полпути, но это работает, это всё ещё вызывает у них смех, так что он может немного приблизиться к отцу. — Отец, пойдём домой, пока не пошёл дождь. Возьми ситуацию под контроль. Он приводит дыхание в норму. Его отец кладёт ему руку на плечо. — Вот это мой сын. Всегда ответственный, — говорит он, нежно стиснув пальцы. Дилюк понимает, что выражение его лица сменяется на улыбку. — Тогда мы уходим, парни! Постарайтесь не доставить моему работнику слишком много хлопот, пока нас не будет, ха-ха! — Счастливого пути! — Да направит вас ветер, мастер Крепус, мастер Дилюк! — С днём рождения! — Эти ребята могут быть довольно шумными, да? — спрашивает его отец, когда он помогает загрузить последние ящики. Дилюк проверяет привязь на их матёрой старой кобыле в третий раз. — Прости за это, сынок. Они, должно быть, слишком много выпили. Дилюк качает головой и говорит: — Я не обиделся. — В любом случае, ему нет дела до насмешек. — Это хорошо, это хорошо. После утреннего кошмара, мы бы не хотели, чтобы что-то испортило твой особенный день, верно? Ха-ха! — Да, отец, — говорит он с усмешкой. Лошадь готова. Скоро они отправятся в путь, и всё будет просто прекрасно. Его отец подходит к передней части повозки и ловит его взгляд. Он распахивает руки. — Иди сюда, молодой человек. Отец Дилюка всегда был тактильным человеком. Похлопывания по плечу, руки на чужих спинах, взъерошивание волос, приводящее в ужас достаточно, когда он и Кэйа были помладше; всё это было в порядке вещей. Но теперь Дилюк взрослый. Что означает, что он беззастенчиво бросается в объятия отца. Хохот. Крепкие, тёплые руки обнимают его за плечи. Его отец, живой и здоровый. Всё будет прекрасно. Всё идёт не так прекрасно. Во-первых, разговор. Дилюк пытается отклониться от него, но его отец продолжает эту линию самоунижения, сетуя на свою «неудачу» в рыцарстве, сетуя на судьбу, на которую его обрекли Архонты, потому что он дошёл до этого момента. «Я так горжусь тобой, мой сын, » пронзает Дилюка, словно кинжал грудь. Во-вторых, количество хиличурлов. Дорога до винокурни «Рассвет» довольно часто зачищается из-за личной заинтересованности Ордо в том, чтобы снискать расположение имени Рагнвиндр. Их не должно быть так много, знает Дилюк, когда взрывает одну из тварей своим огнём. В-третьих. В-третьих, когда всё рушится. В-третьих, когда дракон опускается на их повозку, как тень из его наихудшего кошмара. Тот убивает остальную охрану. Земля твердеет от их крови. Раздробленные черепа, выпотрошенные тела, согнутые под неправильными углами, кишки, скользкие и рассыпанные по грязи… Как тень из его наихудшего кошмара. Тот сбивает Дилюка на землю. Его клеймор отказывается вгрызаться в драконью шкуру, даже с убийственным безрассудством его Глаза Бога, ничего не работает, ничего не работает, ничего… Как тень из его наихудшего кошмара. Его отец. Вылезает из повозки. Эта перчатка на его руке, эта проклятая сфера, сияющая словно гранат в свете свечей, когда он поднимает ладонь… Как тень из его… Как тень из его… Именно так всё и произошло. Прошлой ночью. Нет, думает Дилюк, подныривая на ушибленных и ослабленных ногах под ладонь отца. Глаза мужчины расширяются, поза дестабилизируется, когда Дилюк сбивает его с ног, срывает эту чёртову перчатку с его руки и, шатаясь, отходит как можно дальше. Его отец не использует это. Его отец не использует это, Дилюк не сможет снова этого сделать, не… — Дилюк, — хрипит его отец с ужасом в глазах. Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она ставит пешку. Она поворачивает песочные часы и ждёт. Терпеливо. Но всё равно, мир шипит, песок сыпется в нужном направлении. Она улыбается со всей ледяной решимостью своего народа. Но всё равно песок сыпется в нужном направлении. Урса разрывает его отца надвое, и Дилюк воет. Он игнорирует подкрепление, зазевавшееся на краю поляны. Он игнорирует призыв Эроха. Он игнорирует ожог от проклятой сферы на своей руке, когда, спотыкаясь, возвращается на винокурню, грубо расталкивая персонал, врывается в двери своей комнаты и пытается забыть ощущение огненно-чёрных цепей, находящихся на самом дне его горя. В дверь постучали. Дилюк ещё глубже уходит в себя. Нет. Нет, нет, нет. Пожалуйста, нет. Змея входит без разрешения, и Дилюку хочется кричать во всё горло. Он хочет вырвать из своего жалкого тела всё до последнего звука, чтобы заглушить монотонность этого голоса… Дилюк. Не светлячок. Не солнышко. Не Люк. Нам надо поговорить, Дилюк. Никакого тепла. Никаких объятий. Никакого утешения. Даже в самый неспокойный час. Дилюк, на самом деле нет простого способа сказать это. Дилюк сжимается, хнычет, ждёт удара, которого не будет. Вместо этого сдавленный шепот: — …Как ты узнал обо мне? Осколки стекла царапают его пищевод, когда он толкает змею на землю, бьёт кулаками её мягкий скелет, словно ливень землю. Прерывистые звуки разрывают воздух, пока грязь не становится тёмной от крови Каэнри‘аховца. На этот раз у него с собой его Глаз Бога. Его руки сомкнулись вокруг предательской глотки зверя. Он может положить ему конец прямо сейчас. Он мог бы просто выжечь этот красноречивый язык — больше никакой лжи. Он мог бы вскипятить его глаз, пока он не лопнет в глазнице — больше никакого предательства. Он мог бы изуродовать его лицо ужасными ожогами — навсегда. Больше никаких разбитых сердец. Тот рыдает под созданным жаром. Дилюк ждёт, его ужас этого пошлёт нездоровое ликование вверх по позвоночнику, накатит волнами холодной, праведной ярости, но. Ничего. Он чувствует себя пустым. Даже во второй раз, даже с дополнительным слоем обаяния и обмана, он не может. Продолжить. Он не может принять… Он тянется к поясу, достаёт гранатовый кинжал и поворачивает его… Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она поправляет песочные часы и ждёт. Терпеливо. Но всё равно, мир шипит, песок сыпется в нужном направлении. Но всё равно песок сыпется в нужном направлении. — Проснись и сияй, светлячок. Это твой особенный Дилюк врезается в чужой подбородок. — Ай, что за… — Лжец!!! — рычит он. — Ты чёртов лжец! — Эй, эй, притормози, солнышко… Дилюк ещё раз его бьёт. — Не смей меня так называть! Не смей делать так снова! — Ещё раз. Он прижимает его торс ногами и кипит. — Ты лжец, ты шпион, ты… ты… — на мгновение он не может подобрать слов и прикрывает свою заминку ещё одним ударом, разбивая тому нос с отвратительным треском, — Ты предатель!!! Красные брызги разлетаются по половицам. Змея прикрывает свой сломанный нос окровавленной рукой, и её зрачок сужается и разрезается на две пересекающиеся линии. Дилюк почти может заставить себя поверить страху и замешательству в этом глазу. Он почти может заставить себя надеяться, что Кэйа твёрдо выдержит его взгляд и скажет: «О чём, чёрт возьми, ты говоришь, солнышко», и ему придётся придумать какой-нибудь способ извиниться. Вместо этого сдавленный шепот: — …Как ты узнал? Дилюк давится всхлипом. Его кулаки дрожат. Он поднимается, дрожа, на ноги, и воспоминание о том моменте на вершине колокольни, тёплом, свободном, удовлетворённом, где он наблюдает, как полуденный свет окрашивает его друга в самые красивые оттенки — Никогда. Никогда. Никогда — посылает пламя пробежать по его костяшкам пальцев. — Уходи, — командует он. — Уходи. Я не хочу, чтобы ты был рядом с отцом. Я не хочу больше видеть твоё лицо. Этот суженый глаз расширяется. — Люк, позволь мне… Люк, я… — Уходи, — приказывает он со всей холодной властью капитана. — Уходи сейчас же и никогда… не возвращайся. Огонь раскаляется докрасна. Угроза не исчезает. Кэйа ничего не говорит и уходит. В момент, когда Дилюк приходит в себя, его отец открывает дверь. — Эй, капитан, — говорит мужчина, его рокочущий баритон медленный и успокаивающий. — Я видел, как ушёл Кэйа. Он был в ужасном состоянии. Дилюк рывком стягивает с себя воротник и говорит: — Хорошо. Его отец замолкает. Подтверждение секрета Кэйи показало ему одно: сегодня его отец вновь умрёт по дороге домой на винокурню, либо от стеклянной сферы, а потом от руки Дилюка, либо от Урсы. Он видел это дважды и увидит ещё раз. Если только ему нечего сказать по этому поводу. И, боже, ему есть что сказать по этому поводу. Он чувствует, как тёплое присутствие за спиной становится ближе, но не позволяет себе обернуться. Столько дел, если он хочет всё сделать правильно. У него нет времени. Если он обернётся, то он… — Что случилось, сынок? Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье. У него щиплет глаза. Он оборачивается, утыкается лицом в грудь отца и просто, только на мгновение. — Папа. Требуется целый час уловок, чтобы пройти мимо отца. Дилюк никогда не умел врать, и он полагает, что это объясняет Кэйю, хотя и незначительно. Дело в том, что он опаздывает на работу. Он проносится мимо коллег. Отголоски этого предательства — теперь ставшего реальным, таким же реальным, как смерть его отца и грязный секрет Кэйи — диссонируют со стенами, когда его люди шепчутся и удивляются. Что случилось с их капитаном Дилюком? Их капитан Дилюк размышляет над ошибкой. Джинн бродит по коридору перед его кабинетом, выглядя ужасно измученной, пока она не замечает его и не вытягивается по стойке «смирно». — Капитан! — Вольно, лейтенант, — говорит он. — Джинн, тебе что-то нужно? — Она открывает рот, чтобы заговорить, но что-то в его лице заставляет её остановиться, и она, кажется, передумывает. — Капитан, — говорит она медленно. — Я бы хотела запросить доступ в кабинет лейтенанта Кэйи. Он сегодня не показывался в холле, а мне нужны некоторые… бумаги с его стола. — Хорошо, что этот ублюдок решил прислушаться к его предупреждению. — Я открою тебе дверь. Кабинет Кэйи находится всего в нескольких минутах ходьбы от кабинета Дилюка или нескольких мучительных секундах карабканья между окнами снаружи, и он маленький, немного тесный, в нём немного проклятый беспорядок; очень подходит его владельцу. Джинн проскакивает мимо него и берёт стопку бумаг со стола. — Это всё, что нужно? — спрашивает он. — Да, — поспешно говорит она, и то, как она поворачивается, закрывая стопку, выводит его из себя, потому что если он фиговый лжец, то Джинн, настоящая святая, не смогла бы обмануть и ребёнка. — Могу я взглянуть на них? Она выдерживает его взгляд. Он фальшиво улыбается. Гримасничает, неудачная попытка. — Да, сэр. Это кипа бумаг. Это кипа бумаг Дилюка, с подписью Дилюка на каждой странице, за исключением того, что он никогда их не подписывал. Идеальные подделки, вплоть до малейшей человеческой ошибки. Он смеётся, резко и плоско. — Спасибо, лейтенант, — говорит он, возвращая стопку бумаг. Как долго эта змея такое проворачивала? Неужели Кэйа втянул в свои планы и Джинн? Насколько глубока эта кроличья нора? И, возможно, самое ужасное то, что ему всё равно. — Капитан, — говорит она позже, проводив его обратно до кабинета. — Я… не знаю, что случилось между вами двумя, но… Сдвиг ткани. Она протягивает ему кинжал. — Я могу только надеяться, что это решится само собой, — говорит она, когда холодная тяжесть рукояти ударяет его по руке. Гранаты блестят, словно кровь, пролитая на половицы. — Я очень люблю вас обоих, и мне было бы больно видеть, как вы ссоритесь. А кому, задаётся вопросом его сердце, это причинит больше боли, чем самому Дилюку? — Спасибо, — говорит он, осторожный кивок. — С днём рождения, сэр. Он почти сразу же бросает кинжал в закрывающийся ящик стола и принимается за работу по замене охраны. Ему нужны опытные бойцы. Это не поход новичка, о котором они думали; даже его присутствия было недостаточно. Поэтому он начинает длительный процесс отправки гонцов, установления контактов с руководителями подразделений, замены мужчин и женщин с оружием в руках, пока у него не появится группа достаточно компетентная, чтобы постоять за себя… без сомнения, разрушая график почти всех. Но сейчас у него нет возможности беспокоиться об этом. Ему нужно думать об Урсе. Честно говоря, как он вообще мог начать готовиться к этому зверю? Он шагает и пытается думать. Ему нужна помощь. Ему нужны идеи. Ему нужен его хороший слушатель. Ноги несут его из рабочего кабинета по коридору в сторону, пока он… не останавливается у двери в этот захламлённый кабинет. В животе урчит. Время обеда давно прошло. Но он ничего не ел, потому что некому было постучать в его окно. Сегодня никто не ворвётся в его кабинет с едой. У него перехватывает дыхание. Стресс начинает бушевать на краю его сознания. Архонты свыше, что он может сделать? Что он может сделать? Что он может сделать один? Дилюк позволяет себе на краткий миг прислониться головой к двери в этот захламлённый кабинет и просто. Вообразить. Побаловать себя ветрами на большой высоте и послеполуденной дымкой. Бестелесным теплом. Безликой улыбкой. Любящим безмолвным смехом. И дышит. Воздух тяжелел от влаги, когда он направляется к старому «Ангелу». На этот раз слабый свет свечей в таверне мало влияет на него, когда он, спотыкаясь, проходит через дверь, пульс учащается. — Отец, — говорит он, прежде чем мужчина или кто-либо из его постоянных клиентов успевает вставить хоть слово. — Пойдём, пока не пошёл дождь. Я устал. Это не ложь. Это не останавливает добродушное «ууууу» от Арчи и его приятелей, но его глаза обращены только к отцу. Тому, кто видел, как он сегодня сломался, отчаянно бормоча о кошмарах и жестоких ссорах. Такое беспокойство может сделать человека чрезвычайно покладистым. — Хорошо, капитан, — говорит его отец, вытирая последний стакан. Его лоб морщится. — Собираемся. Отец позволяет рабочим загрузиться. Когда они сидят в передней части повозки, лицо Дилюка крепко прижимается к ладоням, а рука его отца перемещается по его спине, медленно, но ритмично похлопывая. На мгновение тревога утихает. — Ты… говорил с?.. Дилюк выдыхает через нос. — Нет. Для его отца потеря этого ублюдка была бы разрушительной. Мальчик, которого он забрал из-под дождя, вёл за руку через трудности, успокаивал от ночных кошмаров. Мальчик, который считал его миром. Вроде бы. У Дилюка нет времени выворачивать каждое слово, каждое выражение лица, всё, что он когда-либо думал о Кэйе. — Отец, перчатка, — наконец говорит он. — Та со стеклянной сферой, стреляющая цепями чёрного огня. — Он наблюдает, как мужчина бледнеет. — Могу я взять её? — …Дилюк, — говорит его отец. — Откуда ты знаешь о перчатке. Как я могу не. И вот тут его и осенило. Он мог бы просто сказать отцу правду с самого начала, в тот момент, когда тот перешагнул порог его спальни этим утром, и, возможно, всё могло бы обернуться намного проще. Но теперь небо быстро становится серым. Дилюк внутренне пинает себя. — Это долгая история. Очень долгая история, у нас нет на неё времени, — говорит он. — Отец, прости, просто… поверь мне. Я буду хранить эту перчатку у себя всю дорогу, не дольше. А затем, когда мы будем дома, отдам её. Тогда и сможем поговорить. Теперь он лицом к лицу с этим человеком. Оба его плеча зажаты в тиски, когда зеркальное отражение его собственных красных глаз Рагнвиндра пристально смотрели сквозь него. Он задаётся вопросом краем сознания, могут ли они увидеть кровь его отца на его руках. — …Хорошо, капитан. — Проблеск надежды вспыхивает в его груди. — Я верю тебе. Как всегда. Приняв коробку, он заключает отца в отчаянные, сокрушительные объятия. Охрана занимается хиличурлами. Урса спускается. Дилюк натягивает перчатку, чувствуя, как стеклянная сфера содрогается от соприкосновения с его рукой, когда он твёрдо стоит перед повозкой. — Дилюк! — Его отец протягивает руку из-за створок, но он толкает мужчину назад. Оставляя извинения на потом. Прямо сейчас у него есть работа. Он поднимает руку, взывая в памяти ярость, всё ещё свежую и сочащуюся в его сознании, ощущение огненно-чёрных цепей, находящихся на самом дне его горя, чтобы наброситься и отомстить, и… Надежда. …разбивает в дребезги звенья. Дракон разрывает путы и размахивает своей огромной, неуклюжей лапой в сторону повозки, где находится отец Дилюка. Но ещё, тупо осознаёт он, где он… Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она поправляет песочные часы и ждёт. Терпеливо. Но всё равно, мир шипит, песок сыпется в нужном направлении. Но всё равно песок сыпется в нужном направлении. — Проснись и сияй, светлячок. Это твой особенный день! Дилюк резко выпрямляется, схватившись за грудь. Фантомные боли рвущейся плоти, треск рёбер, сгибающиеся органы под безжалостной инерцией проклятых когтей, ощущение физического разрушения. Затухания. Прекращения. Последние два не были новыми чувствами, но на этот раз он не был готов, и у него перехватило дыхание, когда он вспомнил, как снова потерпел неудачу. — Эй. Эй, с тобой всё в порядке? Люк? Люк! Даже утренний свет, кажется, слепит его, отражаясь от простыней. Он закрывает глаза ладонями. Горбится. Он толкнул своего отца обратно в повозку. Он не видел, как этот человек… Рука обнимает его за плечи, и по какому-то бессмертному инстинкту он наклоняется к ней, цепляется за ткань частично расстёгнутой рубашки, чтобы пережить это. Давление, накатывающее со всех сторон, поднимающиеся изнутри. Он думал, что перерос это, когда ему было четырнадцать. — Дыши вместе со мной, солнышко. Давай, давай. Вдох. Он вдыхает. — Выдох. Выдыхает. Твёрдая рука гладит его по плечу. Заземляет. — Вдох. Вдыхает. Он может почувствовать, как пальцы крепко обхватывают его. — Выдох. Выдыхает. Несколько минут, и его сердце начинает биться даже под этой проверенной временем помощью. Последние несколько дней, циклы беспокойства, предательства и смерти слегка сглаживаются от прикосновений этих опытных рук, и он не может не думать, что им действительно так легко управлять, не так ли? Он поднимает голову. Эта улыбка до боли манящая. — Привет, — говорит Кэйа. Он так чертовски устал. — Привет, — отвечает он. Потому что, чёрт возьми, какое теперь это имеет значение? — Вот чёрт, — первая реакция Кэйи, сидящего в комнате подальше от любопытных ушей. — Ты… уверен? — Крепуса. Так чутко, насколько он может. Верно. Как ни мучительно реально это для Дилюка, эти двое начинают всё с начала с каждым новым днём. Честно говоря, поставив себя на их место, он благодарен, что ни один из них не смеётся. Он бросает взгляд на Кэйю. По крайней мере, есть один способ доказать, что он говорит правду, но чёрт возьми, если он скажет это, то крышка может просто слететь с банки со змеями, и это снова разобьёт его — его отца — сердце. Поэтому он передумывает. — Отец, когда Урса опускается на повозку, ничего не работает, — решительно говорит он. — Она убивает всю стражу, всех наёмников, и я сам ей не ровня. Я бы умер, если бы не ты и та перчатка со стеклянной сферой. Та, что стреляет цепями чёрного огня. Его отец внезапно замолкает. — Ты знаешь, о чём я говорю, — продолжает он. — Это, — …Он сглатывает. Маленькая почти правда ради него самого… — Эта… эта перчатка убивает тебя, отец. После того как ты используешь её. Он выдерживает взгляд мужчины так твёрдо, как только может. — …Мой Архонт, — говорит Крепус. Он швыряет гранатовый кинжал в закрывающийся ящик стола. («С днём рождения!») Через несколько часов он слышит стук в окно. — Я не могу пойти на колокольню, — говорит он, открывая окно. Невысказанные причины; у него нет времени, да, но у него нет так же и воли. Кэйа всё равно пихает ему пакет в грудь. — Тогда поешь здесь, светлячок, — говорит он. — Аромат моих шашлычков, сделаных специально на день рождения, будет преследовать тебя весь остаток рабочего дня. Посмотрим, заботит ли это меня. Дилюк берёт бумажный пакет дрожащими от напряжения руками, гладит складку сверху и кладёт его на стол. Пакет тёплый. Недавно приготовлено, лениво замечает он. Он бросает взгляд через плечо. Кэйа повернулся лицом к небу, широкой спиной к кабинету, сидя на границе твёрдой земли и открытого воздуха. Мягкая колокольная мелодия отражается от ковра и стен. Колокольня — высокий силуэт вдалеке. Его ноги болтаются над обрывом. Это движение плавно раскачивает тело лейтенанта назад и вперёд, назад и вперёд, качаясь, ненадёжно, между затхлостью рабочего кабинета Дилюка и падением, которое вполне может его убить. — Что ты скрываешь? — спрашивает Дилюк. Можно ли лжеца сделать честным, вот о чём он спрашивает себя с малейшим, самым несостоятельным намёком на надежду. Вздрагивание, такое небольшое, что он определённо пропустил бы, если бы не смотрел специально. — От тебя, Люк? Ничего. Дилюк вдыхает. — Спускайся, — говорит он. — Когда-нибудь ты навредишь себе. Кэйа смеётся, звук дикий и ошеломляющий в пределах кабинета Дилюка. — Нет, спасибо. — Назад и вперёд. Назад и вперёд. — Мне здесь нравится. Он обменивается идеями с Кэйей около часа, прежде чем лейтенант спрыгивает с его подоконника, чтобы отпустить всю охрану на сегодня. Против такого зверя это самое меньшее, что он может сделать, чтобы свести потери к минимуму. Кроме того, думает Дилюк, натягивая эту проклятую перчатку со сферой цвета граната. Хиличурлы будут хорошей практикой. Глаз Порчи питается жизненной силой более опытного пользователя, сказал его отец. Внезапно становится понятно, как его использование убило человека. Но в новых руках, таких как у Дилюка — того, у кого есть Глаз Бога, есть способности, но не годы правильного управления, — он будет питаться чистыми негативными эмоциями. Хорошо, что после последних нескольких дней у Дилюка негативных эмоций в запасе. Этого недостаточно. На стук Дилюк швыряет проклятую перчатку в дверь, разбивая стеклянную сферу на куски. — Я знаю, что ты скажешь, — рявкает он. — Не беспокойся. Уходи. Тишина. — Я видел, как некоторые из людей Эроха общались с Фатуи во время нападения, — говорит Кэйа. — Это… всё. А затем он уходит. Впервые Дилюк ловит себя на том, что думает о следующем прогоне. Не от отчаяния. Не от горя. Капитан Дилюк Рагнвиндр обдумывает убийство. Он берёт с собой письменную повестку в суд, пришпоривая свою старую фермерскую кобылу галопом под дождём, в то время как его разум борется с чистой яростью. Если бы Глаз Порчи был всё ещё цел, если бы в нём было всё это во время нападения Урсы, его отец, возможно, был бы жив. Как забавно, думает он, что всегда требуется, чтобы его отец умер, чтобы он правильно использовал эту штуку. Малейший клочок, малейшая капля надежды, и он просто не может с ним справится, не так ли? Он врывается в кабинет инспектора Эроха. — Манеры, капитан, разве ваш отец не учил вас, как… Выстрелить в ублюдка огнём было бы слишком безлично для клеветы, измены, убийства. Дилюк тянется к боку, достаёт гранатовый кинжал с пояса… …гранатовый кинжал с пояса… (…он бросает гранатовый кинжал в закрывающийся ящик стола…) (…кинжал?) …и бросается в атаку, перерезая горло крысе, прежде чем его охранники вытащат свои клинки во вспышке серебра, и… Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она поправляет песочные часы и ждёт. Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она поправляет песочные часы и ждёт. Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она поправляет песочные часы… Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она поправляет… Архонт устанавливает доску между собой и миром. Архонт устанавливает доску… Но всё равно… Но всё равно… Но всё равно… Но всё равно… Но всё равно… Но всё равно песок сыпется в нужном направлении. — Проснись и сияй, светлячок. Это твой особенный день! Дилюк вяло моргает просыпаясь. Кэйа, стоящий над его кроватью с этой дурацкой, тупой ухмылкой, в десятый чёртов раз. Он потерпел неудачу. Снова. И Снова. И Снова, и Снова, и Снова. Чёрт, в нём не хватит духу даже вызвать нервный срыв. На этот раз у него определённо не хватит сил прикинуться дурачком из-за этого тупого секрета, не говоря уже о том, чтобы разобраться с той встречей на винокурне. Поэтому он принимает поспешное решение. — Я знаю, кто ты, — говорит он. — О? Кто же я тогда? — спрашивает Кэйа. — Порочно смешной? Безжалостно красивый? Да. — Шпион Каэнри’аха. Хорошее настроение сразу же исчезает с лица Кэйи. — Ты сам мне сегодня расскажешь. «Это твой шанс. Ты — наша последняя надежда.» Последние слова твоего отца тебе. Ты никогда никому раньше этого не говорил, — говорит он как ни в чём не бывало. — Ты знаешь, что я прав. Он наблюдает, как Кэйа бормочет, хватаясь за слова впервые за сколько… последние шесть-семь лет. Вздохнув, он избавляет его от страданий и продолжает. — Отец умрёт сегодня в засаде, которую организует инспектор Эрох и Фатуи, вызвав дракона Урсу на нашу повозку, когда мы будем возвращаться домой. — Он садится на кровати, Кэйа отступает на то же расстояние, как будто его удерживает какое-то магнитное отталкивание. — Я знаю всё, потому что я прожил этот проклятый день уже девять раз. Я устал, и мне нужна твоя помощь. Дилюк слезает с матраса, следуя за инстинктивным отступлением Кэйи шаг за шагом, прежде чем отбросить все приличия на ветер, схватив чужой расстёгнутый воротник и ударить Кэйю о дверь. — Посмотри на меня, — говорит он, тщательно выговаривая слова. Этот глаз моментально устремляется на него. — Мне нужно, чтобы ты использовал своё красноречие, чтобы убедить моего отца к сотрудничеству, а затем мне нужно, чтобы ты помог мне выяснить, как эта крыса проворачивает эту херню. Он пытается игнорировать жар, просачивающийся сквозь ночную рубашку. Он пытается игнорировать прилив бронзовой кожи на небольшом расстоянии от места, где его кулаки сжаты на рубашке Кэйи. Он должен сделать глубокий вдох. Это Кэйа. Кэйа — очаровательный, прекрасный, двуличный Кэйа — который толкнул его плечом на вершине колокольни при ветре на высоте и полуденной дымке и грубо лгал. Никогда. Ещё один вздох. — Я понятно выразился, — требует Дилюк. Кэйа сглатывает, и Дилюк, теряя самообладание, позволяет себе проследить взглядом за изгибом этого горла, как чёртово животное. Это не остаётся незамеченным. — Ух ты, — говорит Кэйа, издавая лёгкий, возможно, немного истеричный смешок. — Я имею в виду, ага. Хорошо. Понятно. Сэр Кэйа Альберих из Ордо Фавониус обладает красноречием бюрократа, по крайней мере так говорят в народе. С его осторожным вмешательством они вводят отца Дилюка в курс дела в течение часа, когда оба они достаточно информированы. — Выберете другой маршрут, — предлагает Кэйа во время обсуждения в комнате подальше от любопытных ушей. Отец и сын смотрят на него недоверчиво. — Смертоносная Мурата, вы двое действительно сделаны из одного теста. Вы хотите сказать, что за девять повторений одного и того же дня никому и в голову не пришло обойти проблему? Остаться в городе? Выбрать другой путь? — Тебе приходило. Несколько раз, — говорит Дилюк. — Каждый раз мы с отцом отвергаем это, потому что… — Это заставило бы кого-нибудь другого наткнуться на засаду, — заканчивает его отец. — Кэйа, ты очень умный мальчик, но ты не можешь позволить себе так бессовестно играть чужими жизнями. Моя жизнь стоит не больше, чем чья-либо ещё. Да, так и есть, почти говорит Дилюк. Кэйа пожимает плечами. — Назовём это экспериментом, — говорит он. — Поверьте, я знаю, как это звучит. Я просто подумал, основываясь на результатах путешествия, если мы выберем другой путь, то сможем лучше понять, как Эрох и Фатуи устраивают засаду. И если результат окажется плачевным, то солнышко здесь просто сможет перезапустить этот день, верно? У Дилюка пересыхает в горле. Гранат в свете свечей мелькает в его голове. — Ага, — хрипит он. — Ага, я могу это сделать. Он задерживается на мгновение после ухода Кэйи и ждёт. — Капитан? Вот оно. Рокочущий баритон Крепуса, медленный и тихий. — Отец, — отвечает он. — Ты выглядишь так, будто ожидаешь этого. — Да. — А, — говорит мужчина, придвигая стул ближе. — По крайней мере, я могу спокойно отдыхать, зная, что я не полный неудачник в каждом цикле, ха-ха! — Ты никогда не бываешь неудачником, — твёрдо говорит Дилюк. — Никогда. — Слышать, как его отец принижает себя, всегда возвращает его к первому разу. Это всегда бьёт немного по-другому. — Любой мужчина почувствовал бы себя неудачником, наблюдая как его сын проходит через такие муки, только чтобы спасти его старую, усталую душу, — размышляет Крепус, лениво замахав в воздухе рукой. — Любой мужчина рухнул бы под тяжестью тех трудностей, что ты проходишь. Дилюк, который чувствует, как растут трещины, склонен согласиться. — Это того стоит, — настаивает он. Он слышит, как его голос теряет терпение. — Для тебя это того стоит, отец. Папа. Сколько раз это случалось? Дважды, возможно. Трижды, если он устал и потерял счёт. Но всё равно, когда он чувствует, как приближаются широкие ладони, слегка взъерошивая его волосы, прежде чем опуститься на лоб, где большой палец мягко ложится на растущую складку, он чувствует, как его глаза снова становятся пылкими. — Мой сын выглядит таким уставшим, — говорит его отец. — Когда он в последний раз улыбался, капитан? — Несколько циклов назад, возможно. — Что случилось с моим солнечным мальчиком? Мёртв, уже девять раз. — Какой отец не желает, чтобы его сын был просто счастлив? В третий, может быть, в четвёртый раз Дилюк срывается в этом же самом кресле, в этой же самой комнате, на те же самые слова. И в третий, может быть, в четвёртый раз отец заключает его в объятия и просто на мгновение. Делает всё ещё чуть более терпимым. Стук в окно. — Используй дверь, — ворчит Дилюк. Стук в окно, но более настойчивый. Он вздыхает, отвлекаясь от подписания формы об увольнении с работы, по ощущениям, в пятидесятый раз, и распахивает окно. — Что? — спрашивает он, хотя точно знает, что именно. — Доставка еды. — Кэйа машет пакетом в воздухе, прежде чем бросить его. — Шашлычки? — спрашивает Дилюк, ловя пакет в полёте. — Нет, шашлычки были моей первой мыслью. — Вот он, вот так взгромоздился на раму, размахивая ногами на краю так, что это наталкивает на мысль, что он хочет их потерять. — Что значит, что ты, вероятно, уже устал от них. Не совсем, но это чувство, бережно, ценится. Дилюк открывает пакет и достаёт бутерброд из «Доброго охотника». Точно такой же порядок, как и в первый раз. — Знаешь, ты, кажется, достаточно хорошо принял эти «шпионские штучки Каэнри’аха», — говорит Кэйа. — Как я об этом признался? Дилюк замирает. Обдумывает. — Плохо, хуже некуда. Это было прямо после смерти моего отца. — Вздрагивание, как минимум, приносит удовлетворение. — Ух ты. Тогда ты действительно святой, светлячок. Ну… — Вообще-то нет. Я почти убил тебя. — Дважды. Может быть, трижды. — …Почти? — Честно говоря, я не думаю, что когда-нибудь смогу это сделать. Молчание. Звук шуршащей бумаги. Лёгкая суета толпы четырьмя этажами ниже. Он почти ждёт, что Кэйа начнёт напевать, чтобы заполнить пространство. — Знаешь, это мой долг, в каком-то смысле. Это то, кто я есть, это то, кем я хочу быть, и мне не стыдно, — размышляет Кэйа. Дилюк слышит лёгкое колебание в его голосе, когда тот бьёт ногами воздух, когда движение раскачивает его назад и вперёд, назад и вперёд. — Но я никогда не поднимал на тебя руку, ни на старика, ни на Монд. Я не планирую когда-либо делать это. Рука Дилюка и бутерброд снова падают в пакет. Воспоминание о чём-то небольшом, несколько циклов назад, возможно, три или четыре, щекочет в глубине души, подпитывая подозрения. — Тогда почему у тебя на столе мои бумаги? — спрашивает он. — Почему ты так хорошо умеешь подделывать мою подпись? Качание прекращается. Дилюк вздыхает. Ещё один толчок в плечо. Ещё одно «Никогда». Он даже не может найти в себе силы, чтобы почувствовать разочарование. — Честный ответ? — Мне будет трудно поверить тебе в любом случае. Дилюк рассматривает свою еду, аппетит слабеет. Он и так теряет время, но на самом деле, он полагает, что у него есть всё время мира. Звук двух ботинок, ударившихся о ковёр. — Скажем так, светлячок. — Он чувствует, как длинные, ловкие пальцы опускаются ему на плечо, удерживая его взгляд. Кэйа стоит в его кабинете, полностью, за его креслом. С руками на нём. — Ты же не думаешь, что в этот раз что-то пойдёт по-другому. Ты обнулишь день, и в каком-то смысле я уйду. Дилюк никогда… не задумывался об этом так. Он слышит позади смешок и задаётся вопросом, уже не в первый раз, прочитал ли Кэйа его снова. Необъяснимо, как он всегда, казалось, делал это в прошлом. — Всё, что я скажу, в принципе не имеет последствий, верно? Это проблемы будущего Кэйи. Какой смысл врать? Он понимает, что откидывается назад. К прикосновению. Мной действительно так легко управлять, снова думает он. Я такой жалкий. — Обычные канцелярские дела. Напряжённая работа. Подпиши и уходи, солнышко. Вот и всё, что было в этих бумагах. Ничего зловещего, ничего такого, что ты пропустил бы. Я так же делал это впервые. Я выучил твою подпись буквально сегодня. — Зачем? — спрашивает он, слегка опустив глаза. Он так устал. Большие пальцы Кэйи начали рисовать круги на его пальто, на месте, где проходили мышцы в плечах. Фырканье. Дилюк почти может представить себе кривую улыбку этого человека. — Я хотел помочь тебе закончить раньше, чтобы ты мог вернуться домой и насладиться собственным днём рождения, — мягко говорит Кэйа. — Полагаю, что это на самом деле не сработало, а? Эти руки перестают двигаться. Дилюк почти скулит. — Ты мне веришь? …Верит ли он? Он хотел бы сказать, что его тревога глубоко укоренилась, что восемь лет лжи трудно преодолеть одним только разговором. Но это не просто один только разговор, полагает он. Восемь лет тесного общения, глубочайшей дружбы, когда рядом с ним всегда была его правая рука с этим мягким смехом и харизмой, яркой ухмылкой. Восемь лет постоянного присутствия, этого острого ума, чтобы прикрыть его. Ладони, чтобы поддержать его. Плеча, чтобы дать опереться. Этого голоса, чтобы руководить его дыханием в плохой день. Кэйа поворачивает кресло и ловит его взгляд. Дилюк чувствует, как эти тонкие пальцы пробегают по его шее, по челюсти, чтобы нежно коснуться щеки, и его лёгкие перестают работать. — Я сожалею обо всём, — говорит Кэйа. — Я знаю, кто я, и мне не стыдно, — говорит Кэйа. — Я бы никогда не поднял руку ни на тебя, ни на Мондштадт, — говорит Кэйа. С этого угла послеполуденный свет сонно просачивается через окно, и мягкие тени ложатся на Кэйю, стоящего, расставив ноги, в кабинете Дилюка, самыми нежными оттенками. — Но особенно на тебя, светлячок, — говорит Кэйа. — Ты мне веришь? Тихая суета улиц, четырьмя этажами ниже, из окна. Лёгкий ветерок. Умиротворяющая послеполуденная дымка. Он сглатывает. Дилюк поворачивается, застенчиво щекоча губы о подушечки пальцев Кэйи, и говорит: — Да. Они вместе намечают новый маршрут, беседа и довольное молчание текут свободно, словно вода. И когда Кэйа неторопливо идёт к окну, чтобы вернуться к этому разделяющему пространству между землёй и открытым воздухом, Дилюк отпускает его с целомудренным поцелуем. Даже по новому маршруту приходят хиличурлы. Даже по новому маршруту спускает дракон Урса. И даже после девяти повторений — возможно из-за девяти повторений, — горя, холодного и приглушённого от смертей, смертей и смертей прошлого, недостаточно, чтобы спасти его отца. Кэйа, впервые, обнимает Дилюка на винокурне, когда тот вертит в руках гранатовый кинжал, наблюдая, как красные кристаллы отбрасывают блики, как и тот же свет свечей, на стены, на сотни граней. Снова, и снова, и снова. Сегодня он оставил его в ящике стола. И всё же он, неизбежно, лежит в его ладони. — Какой-то маячок в повозке, — бормочет Кэйа ему в ухо. — Должно быть. В следующий раз проверьте груз, проверьте повозку, проверьте лошадиную упряжь, прежде чем отправиться в путь. Не пропустите спицы колёс. Возьми меня с собой, у меня зоркий глаз. В следующий раз, размышляет Дилюк. Это первый раз, когда Кэйа здесь с ним в его комнате после всего. Здесь для него. И всё, о чём он может думать, это заставить этого Кэйю наблюдать, как он начинает «следующий раз». Он ещё раз вертит в руках гранатовый кинжал. Ладони Кэйи ведут его к кровати. Ему нужен кинжал, думает он. Ему нужно начать день заново. — Именно сейчас я ухожу из Рыцарей и отказываюсь от своего Глаза Бога из-за Эроха. Я убил его однажды, — шепчет он в шею Кэйи. — Именно сейчас ты входишь и признаёшься во всём, — бормочет он в грудь Кэйи. — Именно сейчас мы сражаемся, и я почти убиваю тебя, и ты получаешь собственный Глаз Бога, — бормочет он в губы Кэйи. — И именно сейчас… именно сейчас… Именно сейчас он поворачивает гранатовый кинжал и начинает день заново. Но он не заканчивает фразу. Он замолкает. Он оставляет последние слова висеть в воздухе. И засыпает. Архонт устанавливает доску между собой и миром. — Проверю, — говорит она. Рука Архонта никогда не касается песочных часов. Песочные часы переворачиваются сами по себе. Этого недостаточно, шипит мир. Песок должен сыпаться в нужном направлении. — Проснись и сияй, светлячок. Это твой особенный день! Дилюк сонно моргает от утреннего света и слабо надеется, что он снова на винокурне в объятиях Кэйи. Но этот голос слишком игривый, постельное бельё другой текстуры, суета улиц Монда приглушённо доносится через окно. И он садится зная. Этого недостаточно. Так или иначе, этого недостаточно. И он отказывается потерять их обоих. — Привет, солнышко, — говорит Кэйа, помахав перед его лицом. — Что происходит в этом взгляде в никуда? Если ты хочешь посмотреть на что-нибудь приятное, то зеркало вон там. Дилюк моргает. И тащит Кэйю за шиворот вниз. — Эй, что за… ммф! Дилюк опрокидывает его на кровать, ногами обхватив чужие бёдра, когда он смыкает их губы, стукаясь зубами в поцелуе. Он легонько скользит языком по его губам, когда они отодвигаются. — Дилюк?! Ха. Чтобы этот ровный голос мог треснуть. Одно только выражение лица Кэйи говорит, что он покраснел бы, если бы это было заметно. — Ты шпион Каэнри’аха, — говорит Дилюк. — Ч… Как?.. Он заставляет его замолчать своим ртом, и несмотря на замешательство в чужих глазах, он чувствует, как руки Кэйи опускаются на место: одна на затылок, запутываясь в его волосах, а вторая на талию, медленно вырисовывая круги на его ночной рубашке. Дилюк отстраняется с нежным прикусыванием, как это сделал Кэйа в прошлом цикле. — Всё в порядке, всё в порядке, я знаю, — говорит он Кэйе в губы. — Это то, кто ты есть, тебе не стыдно, ты никогда не поднял бы руку на Монд. — Как, чёрт возьми?.. Кэйа тяжело дышит, зрачок расширен и тёмный, когда Дилюк наклоняется, чтобы соединить их лбы вместе. — Я прожил этот день уже десять раз, — говорит он. — Мой отец погибнет по дороге домой в повозке в засаде, которую организуют люди инспектора Эроха и Фатуи, вызвав на нас дракона Урсу. — Он бросается за ещё одним коротким поцелуем, трепеща от того, как Кэйа поддаётся ему навстречу, прежде чем они отстраняются. — Мы думаем, что это из-за маячка. Ты сказал, что поможешь мне найти его в повозке и грузе. Дилюк целомудренно чмокает Кэйю в нос. — Поможешь мне? Его лучший друг смотрит на него, тяжело дыша. Его губы влажно и развратно блестят. — Борода Барбатоса, — говорит Кэйа. — Это то, что ты хотел на свой день рождения? Глаз Порчи дрожит на руке Дилюка, когда он и гнедая кобыла ещё раз направляют повозку в лес. Его отец ждёт с тревогой внутри. Они обыскали каждый ящик, каждую доску, каждую спицу колеса, всё… и не нашли никакого маячка. Пока. — Дилюк! Кэйа кричит на своей пятнистой старой серой лошади, размахивая чем-то над головой. Серебристым, в форме птицы. Острым. Фатуи. — Я обнаружил, что он прицеплен к задней части повозки, — говорит Кэйа, передавая устройство слежения. — Я бы сказал, что раньше его определённо там не было. Он, должно быть, сам прилетел и прицепился. Поистине чудо инженерной мысли. Дилюк вертит предмет в руке. Взгляд пылает красным. В заднюю часть встроен резкий янтарный свет. — Что ж, мы позволим миру удивляться ещё немного, — говорит он. А потом его Глаз Бога вспыхивает, и устройство падает на землю шлаком. — Теперь мы ждём? — спрашивает Кэйа. Кивок. — Теперь мы ждём. Ни хиличурлов, ни Урсы. Дыхание, которое Дилюк задерживал целую вечность, наконец вырывается в истощённом выдохе. Это всё? И его отец, и Кэйа? В одиннадцатый раз, возможно, они смогут выжить, возможно, этого будет достаточно. Но когда они добираются до поляны… — Дилюк, берегись! Стрела пролетает в футе от его лица, когда тени выходят из леса, десятки теней, в масках и тёмных плащах. Фатуи. Кэйа ловит три стрелы между рёбер, одну прямо в сердце. Крепус сгорает в огне, который они развели в повозке. Дилюк рвано плачет перед самым началом дождя, пока один из них не дарует ему милосердие в виде ножа у… Архонт устанавливает доску между собой и миром. — Нечестная игра, — заявляет она, поправляя песочные часы. Мир не реагирует. Тот, кто спорит с судьбой, пусть будет готов, что её народ используют против неё. И песок должен сыпаться в нужном направлении. — Проснись и сияй, светлячок. Это твой… Дилюк дёргает его вниз и упивается теплом живого Кэйи. Позже, когда они лежат, тяжело дыша, на простынях, мозолистыми пальцами вырисовывая невыразимые нежности в волосах на груди Кэйи, Дилюк бормочет в кожу под челюстью своего любовника: — На этот раз мы останемся в городе. С колокольни открывается прекрасный вид на город. Всё кажется далёким и маленьким. Хаос, бурлящий в животе Дилюка, смягчается и приглушается от ветров на высоте, и свет красиво обрамляет профиль его возлюбленного. Кэйа вертит в руках гранатовый кинжал. — Гранаты, да? — говорит Кэйа. — За страсть и силу. Дилюк фыркает. — Конечно, ты знаешь о подобном, ты, безнадёжный романтик. — Тише. Ты любишь этого безнадёжного романтика. Дилюк смеётся и прислоняется к широким плечам своего безнадёжного романтика, сидящего в полуденной дымке. Долгожданная отсрочка от всего. — Знаешь, есть одна история о гранатах, — говорит Кэйа. — Старая история любви. Никто на самом деле не знает, откуда она появилась. — О? — отвечает Дилюк, переплетая их пальцы так, чтобы его лучший друг держал кинжал в одной руке. — Название «гранат» произошло от странного, чужеземного фрукта, — Красные кристаллы отражают солнце, бросая на них обоих малиновые блики. — Как гласит история, когда-то был человек… Они убеждают Крепуса остаться в городе, где трое разделяют выпивку и компанию с завсегдатаями «Доли Ангела», пока: — Добрый вечер, джентльмены, — говорит инспектор Эрох в дверях. — Я должен поблагодарить вас, что вы всё упростили. А затем в винный погреб падает… Архонт устанавливает доску между собой и миром.

Как гласит история, когда-то был человек, который властвовал над всем королевством.

Дилюк запирает дверь. — Так рано утром, капитан? — спрашивает Кэйа, теребя завязки своей нижней рубашки. — Какой скандал. Дилюк шагает через всю комнату и бросается в объятия Кэйи, вырывая концы завязок из рук своего любовника. — Капитан, — бормочет Дилюк между поцелуями. — Так ты хочешь называть меня в постели?

Он влюбился в женщину из другого мира и похитил её у того, кому она принадлежала.

— Вы ублюдки! — кричит Дилюк, его горло в крови. — Вы ублюдки, отпустите их! Отпустите их!!! Отпустите… Один сигнал, и жидкость цвета граната разливается по булыжнику. И Дилюк так яростно натягивает свои путы, что Фатуи сжалился над его плачем. Бедный мальчик. Он сжимает свой клинок и… Архонт устанавливает доску между собой и миром.

И нарушив этот естественный порядок, он проклял землю на вечную смерть.

Половицы скрипят под их тяжестью, когда Кэйа ведёт его в медленном вальсе через спальню, напевая ритмичную мелодию на три такта. Ноги двигаются в тандеме. Тела раскачиваются в такт несуществующему гулу оркестра. Дыхание в одном на двоих пространстве. Утро уже подходит к концу, но Дилюк откладывает день на потом.

Поэтому мир пытался вернуть обратно его любовь.

— Сын мой, всё в порядке, я знаю, как ты на него смотришь! — Отец! — Старик, не смей! Крепус улыбается. — Дай своему отцу шанс хоть раз сделать тебя счастливым, — говорит мужчина. И ведёт через поляну. Где Эрох подаёт сигнал. И Кэйа, и Крепус падают. Архонт устанавливает доску между собой и миром.

Но этот человек станет несчастным в отсутствие своей любви.

Дилюк вертит в руках гранатовый нож, наблюдая, как свет свечей играет на кристаллах в темноте его спальни. Грань за гранью. Такой же кроваво-красный. Такой же кроваво-красный. Такой же кроваво-красный… Архонт устанавливает доску…

И он придумал план, чтобы удержать её там, где ей не место. Во владениях этого человека те, кто съел пищу с его земли, становились навечно привязанными к его владениям.

— Я когда-нибудь становлюсь слишком предсказуемым? — спрашивает Кэйа, поднимая руку к потолку. Дилюк фыркает. — Ты? — Он кладёт на эти тонкие, как у пианиста, пальцы свои более толстые и короткие. — Разве тебя не называют коварным человеком из Ордо? Ты карабкаешься снаружи здания, вместо того, чтобы пройтись по коридору, ради Архонтов. Это заставляет Кэйю рассмеяться, но правда в том, что у них уже был этот разговор раньше. Пять раз подряд. Чем больше циклов проходит, тем больше отец и любовник Дилюка теряют свою индивидуальность. День за днём. Смерть за смертью. Повторение преследует его усталые конечности.

Поэтому он скормил ей шесть зёрнышек граната, бросив последний вызов судьбе. И мир сказал ему:

Этого недостаточно. Губы на его губах, тёплые, но настойчивые. Этого недостаточно. Руки обхватили его запястья, прижимая к простыням. Этого недостаточно. Тепло тела. Скольжение кожи. Этого недостаточно.

Песок должен сыпаться в нужном направлении. Он не сможет удержать её. Смерть и жизнь, любовь и разлука вечном повторении.

Архонт устанавливает доску… Архонт устанавливает доску… Архонт устанавливает доску… Архонт устанавливает доску…

Кроваво-красные семена граната, бросающие вызов судьбе. Погрузиться в глубокое и цикличное страдание.

Архонт устанавливает доску между собой и миром. Дилюк Рагнвиндр теряет двух любимых, когда достигает совершеннолетия. Первый — его отец. Количество хиличурлов. Дракон Урса спускается на повозку, убивая рабочих и стражников, пока его отец не выходит на поляну. Перчатка со зловещей стеклянной сферой цвета граната, крик вызова Архонтам. Чёрные цепи, цепляющиеся за саму жизненную силу человека, прогоняют зверя прочь. А потом, под дождём, когда стоны агонии эхом разносятся по поляне, Дилюк Рагнвиндр из милосердия убивает своего отца. Второй — его лучший друг. Признание. Секрет, которым делятся в тайне. Дилюк Рагнвиндр бушует против личности того, кем он когда-то дорожил, бросая его в грязь, разрывая его как животное, как животное, как животное, пока он не поднимет свой клинок, готовый убить. Прежде чем вспышка синего ослепит его, и он будет вынужден отступить во имя Архонтов. А потом Дилюк Рагнвиндр выбрасывает своего лучшего друга из дома под дождь. Убитый горем. Дилюк Рагнвиндр теряет двух любимых, когда достигает совершеннолетия. Это суровая и неизменная истина.