Ad Infinitum

Осознание приходит незаметно. Дилюк едет по лесу на своей старой гнедой кобыле, его отец говорит сам с собой в повозке, его любовник скачет рядом с ним на пятнистой серой лошади. Влажность висит в воздухе тяжёлой завесой тумана так, что единственное, что вспоминает Дилюк, когда видит хиличурлов, это «Ох». Он забыл снять жучок Фатуи. Он наблюдает, как твари толпятся вокруг них. Что-то в глубине его сознания смутно осознаёт, что его возлюбленный и отец кричат, пытаясь привлечь его внимание; в их голосах слышится отчаяние, которое кажется немного странным, так как он уже слышал раньше точно такие же интонации. Актёрская труппа приезжает в город уже десятый год подряд. Сдавленный крик. Его любовник. Пальцы Дилюка неуловимо тянутся к рукояти кинжала, когда он приближается, чтобы проверить рану, но это всего лишь царапина. Ничего долговечного. Не то чтобы всё это могло быть постоянным, на самом деле. Затем раздаётся рёв, приглушённый, как будто он доносится из-за толстого стекла. Урса. Он тянется к тыльной стороне ладони, но не находит ничего, кроме шёлка перчаток своего обычного наряда. Об этом он тоже забыл, оцепенело отмечает он, когда тень падает на поляну. Его отец выходит из повозки, зовя его по имени. Дёргает Глаз Порчи, зовя его по имени. Теряет равновесие от перенапряжения, возможно, простонав его имя, что-то вроде Дилюк, Дилюк, капитан, сын мой, уйди с дороги, спасайся, пожалуйста, Дилюк. Архонты, как же больно. Барбатос, сохрани моего сына. А затем любовник Дилюка, спотыкаясь, подходит к мужчине; старик, эй, эй, старик, что случилось, где болит, давай. Его отец: Кэйа. Сделай это ради меня. Только одно маленькое одолжение. Может быть, извинение плюс ко всему, небольшая речь, что они могли иногда не соглашаться в некоторых моментах, но Кэйа хороший ребёнок, хороший и преданный ребёнок, и он горд и счастлив, что тот на стороне Дилюка. Мягкие слова. Суровые, предостерегающие глаза. Начался дождь, замечает Дилюк. Он вкладывает кинжал в трясущиеся руки своего любовника — Светлячок. Эй, солнышко, скажи что-нибудь, ха-ха. Люк, Дилюк, пожалуйста, — и не забывает отвести взгляд, чтобы не увидеть отражение собственного лица. Он ждёт. Кэйа вонзает кинжал в загривок Крепуса. Дилюк молча наблюдает за стеной ливня, завитками тумана и днями и днями вдали. Кровь смоется. Пустая боль на лице Кэйи сотрётся, и Дилюк проснётся завтра в этом же дне. Все они, чтобы повторить всё заново. Причинять боль, истекать кровью и снова умирать. Именно здесь, под проливным дождём… где даже грохот грома вдалеке звучит из-за ливня словно шепот… где любовник Дилюка стоит на коленях, как марионетка с перерезанными нитками… где отец Дилюка лежит сломанным где-то между пятидесятым и шестидесятым разом… приходит осознание. Не с грохотом, не с щелчком. Но с тихим и сдавленным выдохом. Дилюк Дилюк сошёл с орбиты. Дилюк втянул Кэйю и Крепуса в свою гравитацию, увёл с их собственных путей, постоянно мчась в открытое пространство, настолько однородное, что невозможно сказать, движутся ли они ещё. Дилюк вращается так непрерывно, что запутался. Где горы. Где океаны. Где люди. Где его отец, который растоптал Надежду Каэнри’ах и убил человека ради Заблуждения Фатуи. Где его любовник, который хранит истину во взгляде и такую тяжесть на плечах, что его горе переливается в пустую монотонность. Где они. Где горы, океаны и люди. Дилюк танцует с трупами и куклами. Дилюк устал до костей. Дилюк Отчаянно скучает по своему отцу и лучшему другу. Его отцу, который уже мёртв. Его возлюбленному, у которого слишком много всего впереди, чтобы продолжать лениво кружиться на одном месте. Дилюк втянул их в свою гравитацию. Дилюк — эгоистичный человек; он строит планы, чтобы удержать их там, где им не место. И всё же он остаётся ни с чем. (Где они.) Дилюк идёт туда, где его любовник стоит на коленях, как марионетка с перерезанными нитками, где его отец лежит сломанным где-то между пятидесятым и шестидесятым разом, и опускается на колени. Когда он берёт Кэйю за плечи, он задаётся вопросом, не забыл ли он на этот раз сказать, что любит его. Люк? — Люк? — спрашивает Кэйа, дождь стекает по его щекам. Его глаз распахнут и расширен. Шок. В конце концов, на его руках всё ещё остаётся кровь. Где он. Дилюк ищет в нём что-то, что угодно, что могло бы избежать граната и застоя, где горы, океаны и люди, и… Люк, скажи что-нибудь, пожалуйста… — Люк, скажи что-нибудь, — говорит Кэйа. — Пожалуйста. Мне всё равно, сколько раз ты — …видел это, чёрт возьми, Дилюк… Пожалуйста, просто — …скажи что-нибудь. Пожалуйста. Дилюк. Дилюк Эгоистичный человек. Дилюк сошёл с орбиты в момент чистой слабости. Дилюк втянул их в свою гравитацию, и всё же он остаётся ни с чем. Дилюк проводит рукой по шее Кэйи, наблюдая, как блестит глиняная кожа под дождём, вторая рука тянется к обмякшей ладони, сжимающей кинжал. Его пальцы находят пальцы Кэйи. Его ладонь находит тщательно вылепленный изгиб щеки возлюбленного. Где. Дилюк кружится в движениях так непрерывно, что у него болят ноги, и он остаётся с молчаливым осознанием, что он дрейфует только с трупами и куклами. И именно здесь, под дождём… где любовник Дилюка стоит на коленях, как марионетка с перерезанными нитками… где отец Дилюка лежит, холодное тело, покрытое кровью цвета граната… где он сидит в глубоком одиночестве… и вдруг Тихо Дилюк разбивается в дребезги. Прости, шепчет он в пустоту. Прости. И затем он притягивает себе Кэйю для короткого поцелуя, так что нет никого сопротивления, когда он вырывает кинжал из этой обмякшей ладони и… Архонт устанавливает доску между собой и миром. Она поправляет песочные часы и ждёт, смертельно устав. Терпеливо. Проснись и сияй, светлячок. Это твой особенный день! Дилюк моргает, просыпаясь, глядя на пустой потолок, Кэйю и частицы пыли, плавающие в слабых дорожках утреннего света. Пыль, плавающую узорами и завихреньями в утреннем свете. Есть что-то странное в узорах и завитках, оцепенело думает он про себя. Что-то странное в узорах и завитках, в том, что маленькие мёртвые существа внутри можно заставить дрейфовать по направлению ветра, и всё же… Привет, солнышко, почему такой мрачный? О чём задумался? Есть что-то странное… в узорах и завитках, оцепенело думает он про себя, когда рука касается его лба — Ты ведь не заболел, верно? — в том, что маленькие мёртвые существа внутри можно заставить плыть по направлению ветра, и всё же… Есть что-то странное Эй. Эй. Дилюк, что случилось? Скажи что-нибудь, Люк, давай, что случилось? В узорах и завитках, в том, что маленькие мёртвые существа Чёрт возьми. Дилюк. Маленькие мёртвые существа, трупы Дилюк! Не так быстро, солнышко, дыши, дыши! и куклы можно заставить танцевать по направлению ветра, и всё же. В том, что маленькие мёртвые существа Твою… Что-то странное. В узорах и завитках, и в маленьких мёртвых существах, и в трупах и куклах, и в таком же кроваво-красном, и в гранатах в свете свечей, и в его руке, ложащейся сверху, в том, что маленькие мёртвые существа… Что-то странное, в узорах и завитках, и как они внезапно Исчезают. Шторы задёрнуты. На его животе тяжесть, и он медленно замечает, что Кэйа практически сидит на нём, рука на его груди, твёрдая даже сквозь ткань его ночной рубашки, лицо в нескольких дюймах от него, глаз сузился в панике и беспокойстве, и, сквозь пыль, проносится задыхающиеся осознание, что это тот человек, в которого он влюбился. — Эй, солнышко, — говорит Кэйа, низким, командным голосом. — Дыши ради меня, хорошо? Ладно? — Дилюк… его лёгкие болят, и это трудно, но ощущение тепла Кэйи, веером расходящееся по его коже, помогает ему найти силы кивнуть. — Хммм. Вдох. Он изо всех сил пытается найти нужные мышцы, но затем большой палец Кэйи на его груди начинает двигаться терпеливыми кругами, что сопровождается поразительной мыслью, что в последний раз это произошло около десяти или двадцати циклов назад, в последний раз, когда они лежали потные, запутавшись в простынях, а теперь Кэйа даже не знает, что Дилюк любит его, ха-ха. От этого воздух ударяет прямо в его хрипящие лёгкие. — Хорошо, хорошо. Ты отлично справляешься, светлячок. Ты прекрасно справляешься. Теперь выдох. Это даётся легче, особенно когда ладонь Кэйи мягко прижимается к его груди — ещё одно отдалённо забавное напоминание. Дилюк чувствует, как на выдохе его охватывает дрожь, похожая на смех. — О-хо-хо, это уже что-то! Теперь давай, вдох. Вдох. — Выыыдох. Пффф — выдох. — Умничка, Дилюк. Я знал, что ты не зря получил свой шикарный титул. Теперь вдох. Вдох. И выдох. Вдох и выдох, этот ровный голос смешивается с каждым резким и прерывистым вздохом, пока сердцебиение Дилюка не успокоится, и Кэйа довольный садится на корточки Мгновение проходит в тишине. Дилюк указывает глазами туда, где его бёдра всё ещё зажаты коленями Кэйи, но тот только ухмыляется и выгибает бровь. — Хочешь, чтобы я убрался, капитан? Чёртов Барбатос, это так по-старому. Но ново для Кэйи, который всё ещё не знает, что Дилюк его хочет и хочет, чтобы тот убрался да, все значения этой фразы. Желание исправить эту ситуацию так давно знакомо, но… это прорезается сквозь туман с такой ошеломляющей интенсивностью, что он забывает, как реагировать. А затем Кэйа хихикает, намёк на нервы под этим гладким фасадом, когда он собирается слезть. Он спотыкается со всей грацией человека, который годами безрезультатно флиртует со своим лучшим другом. И вот тогда Дилюк приходит в себя. Он обхватывает ногами талию Кэйи. Дёргает его обратно вниз. — Доброе, Кай, — бормочет он, голос грубый и неровный. Они так близко, он может увидеть искры океанской синевы в ледяном глазу Кэйи, и он пристально всматривается в его лицо. Там что-то есть, клянётся он. Это тот человек, которого он… — Люблю тебя. Кэйа издаёт звук, словно он умирает. Повтори? — …Повтори? Дилюк качает головой. Это тот человек, которого он любит. Должно быть что-то большее, чем просто… гранаты в свете свечей, перерезанные нитки и ленивое вращение на одном месте, должно быть. Где оно, где он… — Я люблю тебя, — настойчиво повторяет он. Слова горят у него в горле, как если бы он не разговаривал днями, как если бы он не дышал целую вечность. Архонты, он такой эгоистичный человек; Кэйа здесь, где ему не место, из-за Дилюка, такой из-за Дилюка и того факта, что он не может дрейфовать дальше без своей любви… Эй. — Эй. — Голос Кэйи проникает в его мысли, пока всё, что он может чувствовать, — это ловкие пальцы, прижатые к его щеке, гладящие что-то холодное. — Светлячок, всё в порядке, всё в порядке. — Всё не в порядке. Архонты свыше, уже несколько недель всё не в порядке. — Ты же не хочешь плакать из-за нашего первого поцелуя, верно? О, какая ирония. Дилюк почти смеётся. Это их не первый поцелуй. Но он цепляется за это, как за спасательный круг, притягивая Кэйю, пока их губы не сталкиваются, и он, наконец, может дышать. Это статика в мозгу. Это искры, умирающие под дождём. Это голод, это удушье, это… Кэйа пытается отстраниться… вероятно, что-то безнадёжно романтичное, как в те времена, когда он упускал слишком многое… Дилюк, я не позволю просрать твои чувства или что-то такое… но хватка на его ноге усиливается, потому что даже Кэйю можно заставить быть удивительно милым, когда… Кэйа отстраняется. — Стоп. Дилюк ворчит и пытается притянуть Кэйю за пряди волос, но его руки быстро отталкивают… — Дилюк, солнышко, стой. Это не ты… Дилюк прижимается бёдрами к бёдрам Кэйи, трением вырывая из него сладкий сдавленный звук. Естественно, даже Кэйю можно заставить быть удивительно милым, естественно, естественно; ему нужно дышать… Кэйа давит вниз его бёдра и плечи — прийди в себя — Дилюк рычит, кладёт руку ему на грудь и переворачивает их, швыряет свою добычу на простыни, зажимает его дрожащими конечностями, чтобы он не смог убежать — где он, где он — и снова притягивает ближе, чтобы дышать… а затем… Слеза падает на коричневую кожу. Влага окрашивает этот чистый цвет лица в более тёмный, чем капли дождя. Медь — в глину. Дилюк отшатывается, поражённый. Умелые руки, нежные, но твёрдые, сплетаются запутанными дорожками в его волосах. Есть что-то странное, в узорах и завитках, и всё же, есть что-то нежное… есть что-то здесь… — Поговори со мной, светлячок, — требует Кэйа, впиваясь ногтями в кожу головы Дилюка. Вырывая его из его собственного разума. — Поговори со мной. Прижавшись к груди Кэйи, ловкими пальцами методично расчёсывая его неряшливые пряди, Дилюк рассказывает всё своему лучшему другу. Слова во рту жгут, как кислота, горло садит — слишком много раз. Момент тишины, но Кэйа… снова и снова Кэйа верит ему. Что тебе нужно. — Что тебе нужно? Дилюк моргает, чтобы избавиться от проклятого жара в глазах. Он эгоистичный человек, слышит эхо прошедших дней и дней, когда его возлюбленный произносит такие болезненно заботливые слова. Дилюк запутал их конечности, пряди волос Кэйи оплетают его пальцы, сердце Кэйи стиснуто в его руках. Это тот человек, которого он любит, но он всё еще ищет, где, где, где. — Сбеги со мной, — бормочет он в кожу Кэйи. Дилюк вытаскивает Кэйю за городские стены, когда солнце начинает подниматься высоко в небо. Ноги у Кэйи всегда были длиннее, его тело лучше приспособлено для бега, когда Дилюку лучше давалось раскалывание валунов, но рука Дилюка, обхватившая чужое запястье, удерживает его рядом. Они останавливаются у нескольких деревьев с закатниками. Плоды, без сомнения, всё ещё горьковаты из-за весны. Прошло около пятидесяти с лишним дней после конца апреля, а они всё ещё горьковаты из-за весны. Дилюк качает головой, но всё равно залезает на дерево. Я знаю, что это общественная собственность, солнышко… — Я знаю, что это общественная собственность, солнышко, но разве технически они не принадлежат церкви? Дилюк делает паузу, выбирая менее зелёные фрукты, которые может найти. Это правда, но также правда и то, что закатники всё ещё горьковаты из-за весны, на деревьях не появилась новая листва за два месяца, а трава не выросла ни на дюйм. — Они появятся завтра. Он находит достаточно для двоих, но когда он оборачивается, то понимает, что его усталые глаза потеряли Кэйю среди зелени. Исчез в деревьях и траве. Где, где, где. Поэтому он вздыхает, спрыгивает с ветвей, безучастно оглядывается в поисках своего лучшего друга, и а. Там, в тени; уже близится полдень, ярко светит солнце, это имеет смысл. Кэйа поднимает бровь, взгляд острый и расчётливый. Соскучился? — Соскучился? — Дорогой, — говорит он тихо, и улыбка, которая украшает губы Кэйи, — это зрелище, от которого он никогда по-настоящему не устанет. — А теперь пойдём. На этот раз, когда они бегут к мысу Веры, запястье Кэйи выскальзывает из его хватки, и Дилюк слишком занят попыткой удержать фрукты в руках, чтобы отреагировать. А затем Кэйа оказывается в своей стихии, бросает взгляд через плечо, словно вызов — иди, поймай меня, светлячок, когда они мчатся по мощёным дорогам Монда к колокольне — и вот уже полдень. Дилюк, впервые за целую вечность, смеётся ускоряясь. Позже, когда они лежат в траве, тяжело дыша, свесив ноги с утёса и погружаясь в чистейшие океанские ветра с мягкой полуденной дымкой на языке, он смотрит на небо. У него болит грудь. — Эй, Кай? — Хм? — …Можешь рассказать мне о Каэнри’ах? Архонт устанавливает доску между собой и миром и мягко… Так как песок должен сыпаться в нужном направлении… песочные часы переворачиваются сами по себе. В промежутке есть момент осознания. Ощущение травы под пальцами ног и ровное сердцебиение под пальцами рук, призрачное на его коже. Смех в полуденную жару. Томные прикосновения на ночном воздухе. Они смешиваются с далёким ощущением утреннего света, горящего над закрытыми глазами, и пылью, которая плывёт по запутанным дорожкам между лучами. И он думает про себя: Есть что-то странное. Есть что-то странное… в узорах и завитках, в маленьких мёртвых существах внутри, которых можно заставить плыть по направлению ветра, и всё же, что не может быть украдено… — Проснись и сияй, светлячок. Это твой особенный день! Что не может быть украдено?.. У Дилюка болит грудь. Пустой потолок, утренний свет и Кэйа, ухмыляющийся ему, наклонив голову. Вероятно, тоскует, как последний дурак. — Доброе утро, Кай, — говорит он, зевая, и воспоминание о пальцах, переплетённых в траве мыса Веры, — единственное, что вызывает в нём улыбку. — Ты выглядишь ужасно невозмутимо для именинника. — Ха. — Я видел много дней рождений. — Затем, прежде чем Кэйа успеет отреагировать на эту приподнявшуюся бровь: — Можете вы с Джинн прикрыть меня сегодня? Я бы хотел… взять выходной. В глазах Кэйи конфликт. Теперь, после стольких повторений, Дилюк знает, что единственной причиной, по которой Кэйа не поехал с ними домой в ту первую ночь, была стопка документов, утащенная со стола Дилюка. Теперь, с ещё большим количеством работы для проверки… — …Конечно, — говорит Кэйа с едва заметной дрожью в голосе. Впечатляюще. — А, это напомнило мне, что я, возможно, пропущу ужин дома в честь твоего дня рождения. В отличие от некоторых, все остальные, как правило, довольно всегда безответственны, ха-ха… Дилюку хочется стереть поцелуем боль и разочарование с чужого лица, но он знает, что потом тогда не встанет с постели по крайней мере час. Он кладёт руку тому на плечо. — Спасибо тебе, Кай, — говорит он. — Правда. За всё. Кэйа слабо улыбается. — Для тебя всё что угодно, солнышко. Дилюк находит своего отца тихо напевающим себе под нос в гостиной — вальс, низкий и размашистый. Начищенные туфли скользящие по полу, шаги лёгкие и воздушные. Призрачные. Мужчина с закрытыми глазами выглядит потерянным в другом мире, с руками готовыми обнять несуществующего партнёра, закружить вокруг, вокруг, вокруг, погружённого в стук каблуков и гул баритона, звенящего без аккомпанемента от стен. Одинокий вечный двигатель. И у Дилюка наступает прозрение, что он видел своего отца чаще мёртвым, чем живым. — Отец? Крепус замедляется и останавливается. — Капитан, — говорит он, его красные глаза весело блестят. — Ну здравствуй, молодой человек. Доброе утро. — Доброе утро, отец, — говорит Дилюк, и улыбка непрочно появляется на его губах. — Можно я сегодня помогу тебе с баром? — Разве у тебя нет дел на службе? — Кэйа и Джинн объединились и освободили меня от них. — А, эти двое. Этот мальчик. — Крепус качает головой, посмеиваясь. — Я не могу отказать собственному сыну в его день рождения, хотя вряд ли смог бы заставить тебя работать. Пойдём тогда, вечеринка начнётся рано. Позволь своему отцу первым произнести тост за твоё совершеннолетие! В конце дня: Где горы. …путешествие пешком. Десять дней, одиннадцать ночей, без единой моры в кармане, мой отец, король, был вынужден просить милостыню и собирать мусор. Я думаю, он догадывался, что умрёт, когда оставит меня. Возможно, он наткнулся на лагерь хиличурлов. Кровь к крови… …после смерти твоей матери, капитан. Не думаю, что тебе нужно напоминать о моих… ошибках. Я едва мог дышать. Боюсь, я взвалил на твои плечи слишком много собственного разочарования и… ты прекрасно знаешь, насколько тревожным было твоё детство… В долге, начертанном на царственно медной коже. В мире усталых складок вокруг гранатовых глаз. …не был личностью. Ты слишком хорошо знаком с чувством, когда смотрят сквозь, а не на тебя, светлячок. Ожидания ложатся на душу тяжёлым грузом. Оглядываясь назад, думаю, что на самом деле я не могу их винить, но даже мой собственный отец, моя собственная мать… …к тому моменту, когда я взял себя в руки, было уже слишком поздно. Я был в ужасе, я погубил тебя из-за собственной слепоты. У тебя был Глаз Бога, да, и как отец я был безмерно горд, но чего это стоило? Мне… жаль. Мне жаль, что ты почувствовал необходимость спрятаться… Там лежат горы. Где океаны. …и ты меня заметил. Бррр, мне кажется, что я влюбился ещё в двенадцать лет, разве это не жалко? Но ты заметил меня, и я был в восторге. Каэнри’ах находится под землёй. Ты знал? Ты был таким ярким, да даже сейчас после всего, что ты прошёл… …и Кэйа. Этот мальчик. Он был хорошим для тебя, хороший и преданный мальчик. Он успокаивает тебя, но у него есть секреты. Конечно, они его, но я надеюсь, что однажды вы оба, ты и он, сможете простить мне мою осмотрительность, которую я принял для твоей защиты… В искре искренней привязанности за этим ледяным глазом. В тихой угрозе за весёлой улыбкой. …отвёл меня в сторону, я не знаю, как, но он знал. Он был ласковым, но… Понимаешь, он поговорил с Магистром о своих рекомендательных письмах. Пока ты не станешь капитаном, я никогда не буду лейтенантом. Пока ты не займёшь место Варки, я никогда не буду капитаном. Я был иностранцем и безбожником, ха-ха! Это было нетрудно реализовать. Он знал, что я слишком привязался, и, мне кажется, он хотел держать меня у тебя под каблуком, чтобы, когда пришло время, ты мог управлять мной. Кто может его винить? Не проходит и дня, чтобы я не разрывался на части. Это мой долг. Это то, кто я есть, это то, кем я хочу быть, но… должно быть что-то среднее. Всегда должно быть что-то среднее. Я не знаю. Я не знаю. Но я никогда не мог поднять руку… …определённое бессилие после потери. Я всегда был слабым человеком, Дилюк, без рыцарского звания, без Глаза Бога, но её смерть была совсем другим делом. Я пришёл в ярость. Я едва мог дышать, я был отвратительным существом. Я проклинал Архонтов за то, что они не дали мне сил защитить самого себя, и как следствие… Я убил человека. Из-за Заблуждения, о котором ты говоришь. У меня есть нечто гораздо большее, чем винокурня, чтобы передать тебе, сынок. Я могу только надеяться, что, когда придёт время, ты научишься использовать мои ресурсы более ответственно, чем я. Человек, измученный горем, может быть разгневанным существом. У тебя мой характер — досадная черта Рагнвиндра, — и поэтому ты должен научиться жить с достоинством… Там океаны. И там же люди. В Каэнри’ах можно увидеть только клочок неба, сказал Кэйа. В Каэнри’ах можно увидеть только ту самую звёздную пыль через трещину, неизменную, неподвижную. Грешники, погребённые в земле, могут только мечтать о спасении, в любом случае. Дилюк стоит под звёздами Монда, покинув «Долю Ангелов» до того, как пески смогли ворваться в окна и принести его отцу начертанную смерть. Ночное небо не выражает ни насмешки, ни упрёка; ночное небо не предлагает возможности для спора, оно только такое, каким и должно быть. Дилюк смотрит на небо и думает: Как бы сильно не болела его грудь, он готов проиграть. Архонт устанавливает доску между собой и миром и мягко… Так как песок должен сыпаться в нужном направлении… Песочные часы переворачиваются сами по себе. — Проснись и сияй, светлячок. Это твой особенный день! — С днём рождения, солнышко. (— Люк? Дилюк, что случилось? Почему ты плачешь?) — Капитан. Ну здравствуй, молодой человек. Доброе утро. — С днём рождения! (— Мой сын выглядит таким уставшим сегодня. Что случилось, капитан? Что случилось?) — Я могу только надеяться, что это удовлетворит твой взгляд, с учётом твоей проницательности в работе с металлом. — С днём рождения, сэр! (— …Сэр? Сэр, что-то случилось?) — Чем быстрее мы закончим, тем быстрее вернёмся домой. — Удачи с остальной работой, капитан. И с днём рождения! (Он забыл.) — А вот и мой сын. Эй, парни, он пришёл! — ТВОЁ ЗДОРОВЬЕ!!! — Поздравляю, мастер Дилюк. Теперь ты уже взрослый!!! Давай, выпей! — С днём рождения. (Это занимает десять попыток.) — Я так горжусь тобой, мой сын. (— Я люблю тебя, папа, — в грудь его отца в ту последнюю совместную ночь в баре перед тем, как ворвались пески. — Прости.) — М-мастер Крепус… — Ордо Фавониус потеряет всякий авторитет, если люди узнают, что Урсу прогнал простой торговец. — Мёртвые не нуждаются в славе и почёте. — А, точно. И с днём рождения. (— Я люблю тебя. Прости.) — Мастер Дилюк. Мы с Эльзером убрали украшения для вечеринки, как вы и просили. — Дилюк. — Нам нужно поговорить, Дилюк. (— Я люблю тебя, Кай, — на ночном воздухе на мысе Веры, пальцы переплетены в траве. — Прости.) — Дилюк, на самом деле нет простого способа сказать это. (— Я люблю тебя. Прости.) — Лжец!!! Ты чёртов лжец! — Ты предатель! — Ты… (Это занимает десять попыток.) Вспышка синего цвета. — Уходи, — требует Дилюк, когда Кэйа сидит, ссутулившись, за стеной льда Архонта. Он поражён, убит горем, глаза распахнуты и пусты, лезвие со сколами вдоль края ничего не делало, кроме защиты. Он действительно никогда не мог поднять руку на Дилюка. — Уходи и никогда не возвращайся. Кэйа ничего не говорит и уходит. Доска исчезла. Пески успокоились. Мир не шипит. Мир существует для того, чтобы просто быть. Что ты приобрела? — Ничего. Что ты изменила? — Ничего. Что ты выиграла? — Ничего. Доска исчезла. Пески успокоились. Архонт проиграла. В промежутке есть момент осознания. Липкая и мокрая от дождя одежда. Стук в дверь его спальни смешивается с далёким ощущением утреннего света, горящего над закрытыми глазами, и пылью, которая плывёт по запутанным дорожкам между лучами. И он думает про себя: Есть что-то странное. Есть что-то странное… в узорах и завитках. (В Каэнри’ах можно увидеть только клочок неба, сказал Кэйа. В Каэнри’ах можно увидеть только ту самую звёздную пыль через трещину, неизменную, неподвижную.) Есть что-то странное в том, что маленькие мёртвые существа внутри можно заставить плыть по направлению ветра, и всё же. (Грешники, погребённые в земле, могут только мечтать о спасении, в любом случае.) Маленькие мёртвые существа внутри можно заставить плыть в нужном направлении, и всё же то, что не может быть украдено… (Грешники, погребённые в земле, могут только мечтать о том, чтобы уйти. В любом случае. Уйти и разбить это жестокое, неизменное небо.) Это память, которую они несут с собой. Поэтому, когда глаза Дилюка распахиваются, он вскакивает с промокшей от дождевой воды кровати и бежит в конюшню. Ему нужно спешить в город. Ему нужно найти поместье Гуннхильдр. Ему нужно увидеть Кэйю и извиниться. Он должен сказать ему, что любит его — в пятидесятый и в первый раз. Тейват сошёл с орбиты. Тейват лениво вращается вокруг своей оси, настолько погружённый в своё ложное небо, что невозможно сказать, движется ли он вообще. Тейват затаил дыхание, глядя на единственный кусочек, усыпанный звёздами, несущейся по запутанному пути глубокого и цикличного страдания. Есть что-то странное в его скитании, в том, что маленькие существа внутри, народы, боги, животные, горы, океаны и люди, могут плыть в нужном направлении, и всё же то, что не может быть украдено — это память, похороненная в земле. В уничтоженных записях, в руинах и грешниках, разбросанных по всей земле, в дереве, корни которого простираются во все уголки… в Архонте, которая установила доску между собой и миром, вела войну, движимая любовью, на миллионе разных фронтов… здесь лежит преисподняя. Великий и легендарный натиск, рождённый тысячелетиями боли. И под сильным жаром и давлением земля превращается в гранат. Архонт восседает на своём ледяном троне. Рядом с ней чаша с гранатовыми зёрнами; кроваво-красный — чтобы пытаться снова, и снова, и снова, в любом случае, чтобы разбить фальшивое небо. Она меланхолично улыбается, уставшая до костей. Но со всей ледяной решимостью своего народа: — Всё. Дополнительно: Кухня: свежеприготовленный завтрак, коктейль из трёх частей вина из одуванчиков и одной части игристого и корзина с перезрелыми закатниками, с которых капает сладкий нектар осеннего урожая. Гостиная: кольцо Эроха, висящее над камином, награды Ордо, гордо развешанные на стенах и великолепная картина маслом, изображающая некого Крепуса Рагнвиндра, проницательного бизнесмена и спасителя Монда, со своей возлюбленной рядом. Кабинет: маска и плащ, Заблуждение и Глаз Бога, последнее было тайно «потеряно» исполняющим обязанности Великого Магистра, переписка с покровителем с севера («господин Альберих», «господин Рагнвиндр», «фальшивое небо», «Херршер», «Хонкай»), кинжал, инкрустированный гранатами, и маленькая шкатулка с атласной подкладкой, спрятанная на потом. И спальня: закупоренный флакон с маслом, дрянной любовный роман, затерянный где-то в простынях и… Кэйа. Кэйа, спящий на кровати. Кэйа, на четыре года шире, на четыре года выше, на четыре года утончённее, выдержанный, как прекрасное вино. Он капитан кавалерии. Он один из самых проворных в Монде, вертихвост, ставший политиком, с клинком в руках, прикрытым под харизмой. Его зовут едва ли не самым востребованным холостяком, когда-либо украшавшего Город Свободы. Такой позор, что два самых первых имени в этом списке вот-вот эффектно исчезнут. Дилюк ставит завтрак и коробочку на прикроватный столик и забирается на кровать, проводит губами по пробивающейся щетине, которая наверняка встретит быстрый и болезненный конец, пока ком под ним, наконец, не начинает двигаться, потянувшись к его нежной заботе. — Доброе утро, — бормочет он в тёплую кожу. — Я приготовил завтрак. Кэйа мычит, тихо и сонно, когда заворачивает Дилюка в простыни и переворачивает их так, что молодой мастер оказывается зажатым между матрасом и очень привлекательным мёртвым грузом. — Чем обязан такой честью? Дилюк хихикает, целует изгиб шеи Кэйи. — С днём рождения, Кай.